Синтетическая шкура

…Где мы вдвоём пытали день, морили ночь.

Шкура Конфискатора синтетическая. Плотная. Защищающая. Улучшающая. И уличающая. Его. Что ж. Второй кожей. Рука погружается в перчатку: холодную и, кажется, провонявшую биологическими жидкостями поровну с антисептиками. А перчатка – погружается в плоть. Плоть. Синтетика. Плоть. Шаг в омут – каждый раз. Закрыть глаза. Отдаться в твёрдую глубокую уверенность Конфискатора. Со всем лучшим от себя: натренированное тело, мастерство хирурга, доведенное до рефлекса, и лучшую работу в мире. Для него. И иногда Нэйтану кажется, что он слышит ультразвуковой тонкий писк синтетических органов внутри людей. Но еще хуже: слышит его внутри собственного тела. Простой химический набор. Страх – в Конфискаторе нет такой прошивки – обдаёт кипятком. Бьёт в голову норадреналин. Монотонно пиликает маячок в часах на руке – скоро его вытащат. Затем постепенно возвращается ощущение тела и боль. Нэйтан с усилием перекатывается на спину – красное месиво тянется за ним склизкими жгутами. Он – или тварь внутри – отстраняется. Боль вновь выгребает глубину. И он осознаёт, что смотрит на собственные петли кишок, равномерно размазанные по асфальту. Что ж. Его подлатали. Теперь под шкурой Конфискатора шрам трупа со вскрытия. Очень символично, – вздыхает Нэйтан. – Быстро зашили, – щерится Конфискатор, надавливая на швы до глухой боли. Он увидел себя внутри. Ему не понравилось. Плоти под синтетикой стало чуть меньше. В плоти – непостоянство. В синтетике – тотальный контроль. Контроль ему по вкусу. Его. Над ним. – Мне нужно еще, – рычит Конфискатор. Ротти Ларго смотрит на него с отвращением. Его секретарши держат Конфискатора на прицеле – как на очень коротком поводке. Брехливый сотрудник. – Я плохо работаю? – За эту ночь он выпотрошил так много. Он принёс столько. Он методично отделял синтетику от плоти. Сверялся с документами, пробивал коды. А затем в пакет с консервантом, запаять конец, в холодильник. И вперёд. – Мне нужны глаза. Зависимый от ножа. Ротти Ларго кивает. Что ж. Ему установили новые глаза. Теперь Нэйтан носит очки как дань прошлому. И чтобы не пугать дочь хищным блеском. И еще чем-то низменным, от чего становится дурно. – Шайло не трогать, – говорит он, прежде чем натянуть шкуру. Уверенно. Спокойно. Как хозяин. Тварь знает их правила. Не нужно напоминать. Тварь может только воображать это себе – или что-то подобное, только под ним будет в каком-то роде он сам, – запуская руку в штаны. И на оповещение часов говорить мягким голосом: – Ты приняла лекарства, дорогая? – Пауза. – Хорошая девочка. – Пауза. – Папа тебя любит. – И, отключив связь: – …Не зря – травит. Конфискатор скребет шкуру. Метки ГенКо на ней напоминают о работе. Он смотрит на прозрачные листы документов – сегодня крайне жидко. Взгляд останавливается на одном из должников. Много органов. Ничего не останется. Вчитывается. Много. Он чувствует шум своего живого сердца. Отвратительный. Нездоровый. Он знает, что возбуждён. Это хорошо. Его возбуждает работа. Зидрат на игле. Ни капли в синтетику. В своей операционной. Конфискатор трахает ему горло, заблаговременно надрезав жевательную мышцу, и рассекает по Фишеру. Он вскрывает брюшную полость, отделяет мягкие ткани грудной клетки, выделяет грудину. Не забывает про зидрат, когда глотка становится мертвецки-вялой. Он смотрит на тело на столе. Хорошо. Кровь стекает алыми разводами и уходит в сток. Он режет по хрящам рёбер, снимая крышку грудины и видит сокращающееся синтетическое сердце в мешке. Он погружается. И кончает. Что ж. Нэйтан стягивает окровавленную резинку с члена, пытаясь не задохнуться в приступе отвращения к себе. Он чувствует себя опустошённым. А еще легким, как после эйфории. Он чувствует себя омерзительно-хорошо. Кидает в отходы. Конфискатор – не то, что сделали с ним. Конфискатор – что он сам творит с другими. – Изнутри, – говорит тварь на стыке их двоих. Когда шкура уже застегнута на все ремни. Уличающая его. Второй кожей. Плоть. Синтетика. Плоть. И обратного пути нет. – Без фасада благородного мученичества. Вместе больно. Вместе страшно. Вместе хорошо. Ротти Ларго смотрит на него с интересом. – Мне нужно сердце, – требует Конфискатор. Зависимый от ножа. Что ж. Вот так теперь Нэйтан слышит ультразвуковой тонкий писк синтетических органов внутри себя. Шайло обеспокоенно смотрит на него. Кажется, у него потерянный вид. Под зидратом операции проходят быстро, легко. И швы затягиваются на второй день. Чудеса медицины. Он их ждал. Он ими стал. В синтетике. Во плоти. – Мне сегодня нездоровится, – оправдывается отец. – Ты слишком много работаешь, – жалеет дочь. Благородное мученичество. Возведённое в уродливый абсолют. Шкура Конфискатора сохнет в подвале после обработки. Нэйтан думает: может быть правда стоит отдохнуть? Но затем оповещение на часы. Задолженность. Личная. Время идёт. – Я принадлежу ГенКо, – скрипит Конфискатор. Ротти Ларго смотрит на него с ожиданием. – Я не должник. – Продолжает. – Если я – собственность. – Заключает. Секретарши действуют на нервы. Внутри них столько синтетики, что он чувствует себя неполноценным уродом. Пережитком плоти. Прошлого. Самого себя. Кажется, внутри него образуется то, что давно сидит в Нэйтане Уоллисе. И дело не в том, что он вещь, тварь, пустое место, – это можно оставить Нэйтану на утренние размышления. Дело в осознании собственной конечности. Что он может почувствовать смерть на кончике языка. Ситуация. В утерянном контроле. Неполном контроле. И ему это не нравится. – Докажи, – спокойно говорит Ларго. Конфискатор заходит за стол – уверенно, жестко, но неспеша, чтобы не получить пулю в голову, – встаёт на колени перед Ларго, снимает шлем и касается губами его руки. Его пальцы отвратительно пахнут живой нетронутой плотью. Сдерживается. – Хорошо. – Ларго по-хозяйски заводит большой палец ему в рот, проводит по языку и зубам. Солёный привкус. Взгляд у Конфискатора дикий, ожидающий, недобрый. В противовес позе полного подчинения. Ларго замирает. И скупо усмехается сам себе. – Оставьте нас. Захлопываются двери. Считают время часы на стене. Ларго берёт его за подбородок, подтаскивает к себе и целует. Долго, вдумчиво. Не как целуют любовниц. Без страсти. Без горячего наслаждения. Очень холодно. Конфискатор не отвечает. Но и не сопротивляется. Он закрывает глаза и думает о синтетических ртах шлюх, о кольцах трахей должников, о мягких губах Нэйтана. Да. Достаточно прекрасен, чтобы трахнуть. Со всем его хорошим и плохим. Со. Всем. Им. – ГенКо погасит твой долг. Но ты будешь приходить ко мне всегда, когда я тебя позову. Не когда тебе захочется. Не когда тебе будет удобно. Не испытывай моё терпение. Не игнорируй меня, – говорит Ларго. Конфискатор чувствует, как растёт пульс, как от него самого воняет страхом. Не его. Нет такой прошивки. Страхом Нэйтана. Но он позволяет делать с собой всё. Может быть немного больше. Почти не сдирая синтетической шкуры. – Не забывай – твое тело принадлежит мне, – берёт его Ларго. Под зидратом это даже приносит удовольствие. Что ж. Нэйтан приходит в себя в своей операционной – Конфискатор дотащил себя. Сбросил шкуру. Отмыл тело. И провалился в глубину, оставив остывающий тяжелый спазм под ребрами, подкатывающий тошнотой. И с каждый оповещением на часы тащит. Тащит. Тащит. – Папа, ты же только пришел, – мямлит Шайло. – Прости, дорогая, папе нужно идти, – мягко говорит Конфискатор. Средь бела дня. И в неоновом свете ночи. Лучшая тварь ГенКо, с гордостью носящая метки на своей синтетической шкуре, приходит к своему хозяину. Уверенно. Настойчиво. Он приносит конфискованные органы к ногам Ларго. И хозяин одобрительно гладит его по голове.