Холст

Минхо Чхве был признанным гением кадра, чей объектив видел самых искушенных моделей мира. Его видение мира и владение фотокамерой творили неимоверные чудеса. Что даже самые придирчивые и вечнотнедовольные клиенты прыгали от счастья прямо на циклораме. Среди таких клиентов был один постоянный. И только его капризы Минхо был готов терпеть вечность! Чонин был не просто клиентом. Он был живым воплощением искусства. Мечтой творцов Эпохи Возрождения. Ким был работником театра и балета с псевдонимом Кай. Как-то раз Хо довелось попасть на его выступление и он,буквально, «умер» в кресле первого ряда,где и сидел. Кай на сцене не танцевал — он разговаривал душой,своими эмоциями. Не искусвенная наигранность, а живые ощущения и ужовольствие. Ах как это манило. Сегодняшний образ Кая был апогеем хрупкости. Полупрозрачная белая рубашка, расшитая едва заметными узорами,. Широкие рукава подчеркивали тонкие кисти рук, а корсетный пояс брюк так безжалостно выделял узкую талию. Красив, демон! Но иной раз у Минхо возникало желания накормить парня,потому что он казался слишком хрупким,как хрусталь. (Это лишь внешний облик, на самом деле Чонин был сильным человеком не только физически). — Хмм... В твоём образе чего-то не хватает, — пробормотал Минхо, отрываясь от камеры. Он сделал уже несколько десятков кадров, но каждый из них казался ему... слишком простым. Слишком пресным. Чонин на это заявление замер в центре циклорамы, вопросительно изогнув бровь. — И чего же, по-твоему, здесь не хватает? — Ким окинул себя недоуменным взглядом, поправляя тонкую ткань на груди. — Кажется, знаю. Подойди ко мне, я покажу тебе. Минхо опустился в глубокое кожаное кресло, делая вид, что увлеченно что-то ищет в телефоне. Кай пожал плечами,но просьбу Хо выполнил. Когда артист оказался в зоне досягаемости, Минхо резко, но бережно перехватил запястье Чонина и потянул на себя. Чонин даже среагировать не успел. Секунда — и он уже сидел на коленях фотографа. Минхо по-хозяйски обвил его талию одной рукой, прижав к себе вплотную, чувствуя, как участилось дыхание младшего. — Прошу тебя, я не хочу испортить такой шедевр. Доверься мне, — прошептал Хо прямо в висок парню, чувствуя, как тот напрягся. — Ты же знаешь, я ерунды не посоветую. Особенно когда дело касается того, как ты будешь выглядеть на снимках. — Хм...Ну давай, мастер, удиви меня, — выдохнул Чонин, хотя в его глазах пылал огонек недоверия. - представить боюсь, что ты мог придумать, раз мне приходится сидеть в такой позе. Минхо не ответил. Его пальцы, привыкшие к точной настройке фокуса на камере, теперь с той же точностью расстегнул пуговицы на белой рубашке. Одна, вторая... Ткань послушно поползла вниз, открывая вид на безупречные ключицы и бронзовую кожу. Хо стянул рубашку до уровня предплечий, оставив в таком положении. Минуту Минхо просто смотрел. Он оценивал свой "холст", прежде чем нанести первый штрих. Его взгляд задерживался на ямочке между ключицами, на пульсирующей жилке на шее. Затем он подался вперед. Первое касание было почти невесомым. Губы Минхо едва задели горячую кожу под ухом Кая. Легкий поцелуй, за которым последовал еще один, чуть пониже. Чонин шумно сглотнул, затаив дыхание. Его пальцы невольно вцепились в плечи фотографа, сминая на ней одежду. Но невинность закончилась быстро. Минхо слегка оттянул кожу зубами — аккуратно, пробуя на вкус, а затем резко сжал. Кай томно вздохнул, выгибаясь в спине. Для Минхо этот вздох был своеобразным спусковым крючком. Он начал разрисовывать свой "холст". Поцелуи сменились глубокими, влажными засосами. Хо действовал сосредоточенно, будто выставлял свет для кадра. — Тш-ш... не дергайся, — пробормотал он, чувствуя, как Кай дрожит под его руками. Зубы Минхо вновь сомкнулись на нежной коже у основания шеи. Контролируемая боль, переходящая в обжигающий жар. Чонин закинул голову назад, открывая шею, руками судорожно обвивая шею фотографа. На месте укусов расцветали багровые, налитые кровью следы. Они выглядели вызывающе на фоне девственно-белой рубашки и утонченного лица артиста. Это был контраст между высокой классикой и животной, необузданной страстью. Минхо отстранился лишь тогда, когда на шее Кима не осталось «живого» места. Он облизал губы, глядя на дело свое творение. Взгляд Чонина был затуманенным, а губы от покусывание припухшими. — Вот теперь это будет шедевр! — с довольной, почти хищной улыбкой проговорил Хо. Он бережно поправил сбившиеся пряди волос Кая и слегка подтолкнул его. — Ну всё, давай, бегом в фотозону, пока свет не ушел. Чонин поднялся, пошатываясь, словно после долгого катания на карусели. Он подошел к зеркалу и замер. В отражении на него смотрел всё тот же юноша в прозрачной рубашке, но теперь на его шее красовались метки, которые будто говорили о чем-то запретном. О чем-то личном. О чем-то интимном. То,что может быть понятно лишь двоим. Укусы еще не успели потемнеть до чернильной синевы, они были ярко-алыми, с точными следами от зубов по краям. Один из следов — самый крупный, прямо над ключицей — выглядел почти как клеймо. Кровь прилила к лицу Кая, когда он увидел, насколько жадным и собственническим был этот жест. — Боже… — сорвалось с его губ. Он осторожно, едва касаясь подушечками пальцев, провел по этим следам. Кожа там была горячей, натянутой и болезненно чувствительной. Малейшие прикосновение вызывали новую волну дрожи, которая пробегала по позвоночнику и заставляла все тело инстинктивно поджиматься. Вид собственного тела сейчас вызывал у Кая странную смесь стыда и восторга. Он смотрел на себя — балетного гения, гордость театра — и видел в отражении кого-то другого. Кого-то, кто принадлежит не искусству и не публике, а человеку, который сейчас спокойно настраивает объектив за его спиной. Чонин закусил губу, продолжая смотреть на свое отражение в зеркале. Откуда уловил взгляд Минхо — тот наблюдал за ним, не скрывая торжествующей улыбки. — Тебе идет эта деталь, Чонин-а, — голос фотографа прозвучал низко, вибрируя в тишине студии. — Она делает тебя настоящим. Ким сглотнул, чувствуя, как от этого движения слегка саднит горло. Он больше не пытался поправить воротник или скрыть отметины. Напротив, он медленно расправил плечи, позволяя рубашке соскользнуть еще чуть ниже, выставляя «работу» мастера на всеобщее обозрение. В его глазах, до этого туманных, вспыхнул тот самый огонь, который Минхо так жаждал запечатлеть. — Тогда не заставляй меня ждать, — бросил Кай, разворачиваясь к фотозоне с новой, хищной грацией. — Снимай, пока я еще чувствую следы твоих губ на своей коже. Когда Минхо снова взял в руки камеру, он удовлетворённо выдохнул: это именно то, что нужно. Камера, мотор! Каждый щелчок затвора фиксировал эту тонкую, едва уловимую грань между невинностью и откровенной, почти осязаемой похотью. — Шикарно, Чонин-а... — шептал Минхо, ловя в объектив то, как парень закусывает губу, касаясь пальцами багровых следов. Его натуральное смущение и неловкость после ситуации играли только на руку. Снимки просто шедевр. — Смотри в камеру. Вот так,отлично! Ты восхитителен, моя муза! Снимки получились слишком красивыми. На них Кай выглядел как падший ангел, которого только что вернули на землю самым грубым и прекрасным способом. И оба знали: эти следы сойдут через неделю, но то, что произошло в этом кресле, останется на пленке и в их памяти навсегда.