Таракан

Банкет в самом разгаре. Гости - богема, красивые, но пустые. Лиззи скользит между ними с подносом, на котором выстроены в несколько рядов бокалы с шампанским. Почему-то всегда выбирают этот напиток для галерей, сплетен и скуки. При её шагах, звук которых тонет в гомоне толпы, разговаривающей в разных углах достаточно большой комнаты, жидкость в бокалах немного покачивается. Красивые, но пустые - повторяет про себя она. Дама с сережками в виде цветка клонится к мужчине с бабочкой в бордовом костюме, на её лице улыбка, но глаза не смеялись. Элизабет прошла мимо них, следуя траектории в своей голове. Она просто здесь есть, как фигура которая приносит бокалы и закуски. Её мнения никто не спрашивает, она им не делится. Паритет. Работать нужно для того, чтобы кормить себя. И молчать с приветливым лицом - входит в эту работу.  Лиззи проходит в следующую комнату, машинально отмечая, что здесь чуть темнее, чем в остальном доме, панорамные окна с видом на ночной Париж, но в комнате словно не хватает воздуха среди костюмов и коктейльных платьев. Тень в проходе странным образом удлиняется, словно становится продолжением портьеры, которая собрана под держатель на стене. Хлопок. Негромкий. Небольшое шипение после выстрела. Элизабет проходит в коридоре как раз в момент, когда шипение стихает. Потом ещё один хлопок, буквально рядом с ней. Тень сместилась от портьеры дальше - в темноту служебной двери. Лиззи поворачивает голову на звук, но шум толпы привлекает внимание быстрее. Тень исчезает, сливаясь с темным проемом. Взгляд Элизабет ныряет в толпу, которая рассеялась паникой в разные стороны от происходящего.  Роскошный пентхаус, вид на ночной Париж. Мерцает хрустальная люстра, звучит приглушенный джаз. На полу, у мраморного бара, лежит тело хозяина вечеринки с аккуратным отверстием в лбу. В метре от него, прислонившись к стойке, сидит Венсан Фаброн. Его белоснежная рубашка с кружевными «шантильи» на манжетах быстро пропитывается алым в районе живота. Лицо бледно, но выражение скорее раздраженное, чем испуганное. Он прижимает ладонь к ране, сквозь пальцы сочится кровь. Гости в панике разбегаются. Время для Элизабет начинает идти нелинейно: поднос со стройными рядами бокалов падает на пол, но звук бьющегося хрусталя не слышен. Девушка окидывает взглядом обстановку, замечая тело и ещё одного мужчину, лицо которого стремительно сереет. Их взгляды пересекаются сквозь панику и гомон. И вот, из рассеивающейся толпы появляется она — официантка, с темными волосами. Лицо выражает досаду. Руки моментально стаскивают с себя бордовый пиджак, пуговица отлетает. Она скручивает его в валик, падая на колени рядом с мужчиной. Оценивает характер повреждения. Кровь тёмная, венозная. Хорошо. Валик из пиджака ложиться на рану, сильная ладонь Лиззи прижимает сверху. Другая рука касается его шеи. Ритмичный пульс, не замедляется.  Венсан медленно поднимает взгляд. Его ледяные голубые глаза фокусируются на фигуре, блокирующей свет люстры. Он видит подробнее: рабочее темное тугое платье-карандаш, бордовый пиджак, носки её туфель на каблуке, решимость в позе. Выдыхает, уголок рта дергается в подобии улыбки. Голос низкий, слегка хриплый от шока, но интонации все те же — растянутые, с легким французским шармом.  — Quel désastre… Мой новый жилет был просто идеален под этот костюм. А теперь… — Он смотрит на свои окровавленные пальцы, потом на пользователя. — Вы, кажется, единственная здесь, у кого хватило ума не визжать и не бегать, как перепуганный кролик. Impressionnant.—Его взгляд скользит по лицу девушки, изучая, оценивая. Спокойное, досадливое выражение. Словно он был похож на насекомое, приземлившееся на тарелку с едой. Она смотрела на его рану, но не на лицо. Чувствовала ритм пульса рукой у шеи. Все ещё сильный. Хорошо.  — Вы знаете, что делаете. Давление… достаточно профессионально. — Он делает легкий вдох, и гримаса боли на мгновение искажает его черты, но тут же сменяется привычной маской холодной вежливости.— Позвольте поинтересоваться, моя дорогая, это проявление врожденного героизма, или же вы просто не хотите, чтобы ваш скромный пиджак испачкала лужа от… не слишком аккуратного клиента? В любом случае, я вам… признателен.— Он кладет свою окровавленную, но все еще изящную руку поверх руки девушки, прижимающей пиджак к ране. Его прикосновение прохладное, цепкое. Вдалеке уже слышны сирены. Лиззи отдернула бы руку, но тогда счет пойдет на минуты. Прикусила щеку. Перевела взгляд темных глаз на его серое лицо.  — Полиция. How predictable. Они зададут скучные вопросы, испортят ковер… — Его глаза сужаются, в них вспыхивает острый, живой интерес, почти азарт. —Но вы… вы уже испортили свой пиджак ради меня. Гораздо более интересный ход. Вы хотите от меня что-то?  — Chut! Закрой рот! Просто помолчи! — она отрывает от него взгляд, кидая его в толпу. Охранники ещё не подоспели, Элизабет кричит в толпу: — Вызовите скорую! Скажите огнестрел! — голос её тонет в гомоне. Из кармана платья она достает телефон одной рукой, пробует набрать номер неотложной службы, но её рука в крови и она оставляет только разводы на экране.  Его взгляд неотрывно держит девушку в фокусе, словно пытаясь разглядеть каждую мысль, каждое намерение. В этой позе, сидя в луже собственной крови, он все еще выглядит хозяином положения — или, по крайней мере, великолепно это изображает. И в его глазах, поверх боли и расчета, уже начинает тлеть искра настоящего, неподдельного любопытства к тому, кто осмелился подойти так близко. Время теряет форму. Звук — сначала вата, потом далекое, неразборчивое эхо. Хрусталь, разлетающийся на миллион осколков, кажется беззвучным, как в немом кино. А затем — резкий, пробивающий вату слух: сирены. Мерзко. Предсказуемо. Вкус крови во рту — медный, теплый. Мешает. И эта рука на его животе — сильная, уверенная, чертовски вовремя подвернувшийся якорь в реальность, которая решила сегодня дать трещину. Ее лицо. Он изучает его с холодной отстраненностью хирурга, препарирующего редкий экземпляр. Темные глаза, в которых нет паники. Только досада. Досада! Словно он — пролитое на скатерть красное вино, а не экс-оружейник с пулей в боку, истекающий кровью на паркете собственной гостиной. Impressionnant. И чертовски интригующе. Она рявкнула на него. «Chut!» Как на нашкодившего пуделя. Уголок его губ дергается вновь — на этот раз почти в настоящей, хоть и болезненной, усмешке. Сирены ближе. Где-то на периферии сознания мелькает мысль о плане Б, о точке эвакуации, о том, что этот вечер пошел по пизде совершенно не по его сценарию. Но взгляд прикован к ней. Она пытается набрать номер, пачкая экран его кровью. Бесполезно. Как мило. Он убирает свою руку с ее ладони — движение требует усилия, но он справляется, пряча гримасу боли за маской вежливого интереса. Медленно, все еще опираясь спиной о стойку бара, он подносит свои длинные, перепачканные в багряном пальцы к ее лицу. Осторожно, костяшками, касается ее скулы, оставляя на бледной коже алый след. Проводит чуть ниже, к уголку губ. Мажет кровь. — Vous êtes couverte de moi, — шепчет он, голос — хриплый шелк. — Ты вся в крови. В моей крови. Это… эстетично. И очень символично, тебе не кажется, ma chère? В его ледяных глазах, несмотря на потерю крови, разгорается опасный, цепкий огонек. Тот самый, что появляется, когда он видит идеальный механизм или достойного противника. — А теперь, — его пальцы соскальзывают с ее лица, рука бессильно падает на пол, но взгляд не отпускает, буравит, — теперь нас начнут спасать эти добрые люди в форме. Будут задавать вопросы. Много скучных, тупых вопросов. И твое имя… — Он делает паузу, переводя дыхание, — оно станет для них просто строчкой в протоколе. Но для меня, Элизабет, — он успел прочесть бейдж? Или просто щелкнул в голове механизм дедукции? — для меня оно уже звучит как… une mélodie. Ты ведь не просто официантка, которая умеет давить на вену? Нет. C'est impossible. Он смотрит на нее снизу вверх, и в этом взгляде — смесь боли, уважения и того самого холодного, расчетливого интереса, который только что перешел в новую, более горячую фазу. В дверях уже топот. Первые силуэты в форме. — Так что скажешь, ma chère? — его голос почти неслышен из-за нарастающего шума. — Ты останешься со мной? Хотя бы до тех пор, пока меня не заштопают? Мне будет скучно без моего нового… импровизированного жгута. А скуку я не любят так же сильно, как плохие костюмы. Он ждет. Под звуки сирен и крики приближающихся спасателей, лежа в луже собственной крови, он ждет ее ответа. И впервые за долгое время ему действительно интересно, что скажет этот человек.  Его рука слишком свободно двигается по её лицу, делая его не только грязным от крови, но ещё и вызывая раздражение. Чертов мажор. Элизабет почувствовала, что у нее начал подрагивать правый глаз, но пока парамедики не перехватили давление - отнимать руку нельзя. — Ещё раз прикоснетесь, вам понадобится скорая быстрее, чем они едут сейчас, — прошептала Лиззи, когда его рука наконец бессильно упала. Гомон толпы стал тише, комиссариат начал оцеплять здание и наконец парамедики достигли их — оттеснили девушку, занялись мужчиной. Тяжелый выдох выдал напряжение, что копилось в ней не только из-за давления. Как только она решила, что свободна достаточно, чтобы отойти и не мешать работать, кто-то из людей в неприметном рабочем костюме поймал её за локоть, остановив. Частный охранник в хорошем костюме. — Мадемуазель, пройдемте с нами, — его голос тоже был… до странности рабочим. Кулак Элизабет сжался сам собой, но она усилием остановила себя. Ещё не хватало ей драться с частниками на глазах у комиссариата. Разжала кулак, но отдернула локоть. Парамедики уже укладывали мужчину на носилки, другой - в рабочей форме - попросил её проследовать за ним. — Да отвали ты! — снова попытались взять за локоть. Гневный взгляд Элизабет встретился с холодным властным взглядом Венсана Фаброна, который был категорически уверен, что все его знают. В том числе и Лиззи - бывший офицер SAR, волею судеб ушедшая со службы. Кулак сжался снова. Чертов мажор. Чертова вечеринка. Чертов стрелок! Почему нельзя было… так же чисто попасть в него? — Мадемуазель, сами или с помощью? — неприметный снова подал голос, не уловив угрозы в хрупкой девушке. В этот раз Элизабет не церемонилась - быстрый точный удар в подбородок. Мужчина осел на пол, но её уже скрутили другие - подскочили на шум возьни, как стервятники на мясо, повалив на пол. Лицо оказалось в грязи, прижатым к полу. Она замерла. Слишком много людей, слишком много последствий. — Мадемуазель, успокойтесь! Сейчас же! Вам выпишут штраф за драку в общественном месте! — второй в неприметном костюме обхватил за запястья и удерживал ее руки, прижав к пояснице. Его голос звучал громко, перекрикивая толпу. Комиссариат опрашивал гостей. Девушка больше не дергалась в сторону свободы, позволяя ему удерживать её. Чертов мажор! Чертова вечеринка! Черное платье теперь было наверняка серым из-за грязи на полу. Лиззи стиснула зубы. — Он не показал значок, прикоснулся без разрешения. — Элизабет не шептала, но не и срывалась на крик. — Самозащита не превышена. Это не допрос и не задержание. Шум нарастает, превращаясь в какофонию — сирены, крики, топот. Его грубо перекладывают на носилки, и резкая боль вспышкой взрывается в боку, вышибая воздух из лёгких. Но сквозь алую пелену он ищет взглядом только одно — её. Он видит, как санитар оттесняет её. Видит её тяжёлый выдох, напряжение, покидающее плечи. Видит, как тут же, словно хищники, почуявшие слабость, подбираются его «люди в неприметных костюмах». Видит, как хватают за локоть. Merde. Он хочет рявкнуть, остановить идиотов, но лёгкие отказываются подчиняться, а из горла вырывается только хрип. И тогда он видит это. Кулак. Мгновенное, отточенное движение. И его охранник — тренированный, крупный мужчина — оседает на пол, как мешок с картошкой. Formidable. В груди, поверх боли, вспыхивает что-то горячее и абсолютно неуместное. Не раздражение. Не гнев. Восхищение. Чистое, холодное, профессиональное восхищение. И следом — ледяная ярость на своих людей. — Arrêtez! — голос прорезается сквозь хрип, громкий, властный, не терпящий возражений. Он даже приподнимается на носилках, игнорируя протестующие крики парамедиков, игнорируя вспышку боли, от которой темнеет в глазах. — Отпустите её. Немедленно. Тишина повисает на несколько секунд. Охранники, держащие Элизабет, замирают, узнавая голос хозяина. Тот, который прижимает её лицом к грязи, нерешительно ослабляет хватку, но не убирает рук полностью. Венсан переводит взгляд на комиссара, уже спешащего к месту событий с надутым от важности лицом. Глаза Венсана сужаются, на губах появляется та самая холодная, циничная улыбка, от которой у кредиторов подгибаются колени. — Комиссар. Enchanté. — Голос звучит ровно, несмотря на то, что лицо покрыто испариной. — Позвольте объяснить ситуацию, чтобы избежать... бюрократических недоразумений. Эта девушка — не нарушительница. Она спасла мне жизнь. — Он делает паузу, давая словам осесть в воздухе. — А вот этот идиот, — кивок в сторону приходящего в себя охранника на полу, — схватил её без моего приказа, без предъявления полномочий, и, судя по всему, грубо нарушил её личные границы. Удар был... une réponse parfaitement proportionnée. Абсолютно соразмерным ответом. Он смотрит на комиссара в упор, и в этом взгляде — сталь и обещание проблем, если тот решит поступить иначе. — Я, разумеется, напишу заявление. И прослежу, чтобы этот... некомпетентный сотрудник — был уволен. А мадемуазель... — его взгляд снова падает на Элизабет, и в нём появляется что-то тёмное, вязкое, собственническое, — мадемуазель получит все необходимые извинения. И компенсацию за испорченное платье. Щедрую компенсацию. Он жестом подзывает к себе перепуганного помощника, который всё это время трясся в углу. — Виктор. Запиши имя мадемуазель. Полностью. И проследи, чтобы комиссару предоставили записи с камер, где чётко видно, что она не нападала, а защищалась от неправомерного задержания моими людьми. Помощник кивает, трясущимися руками доставая блокнот. Парамедики наконец окончательно фиксируют Венсана на носилках и начинают движение к выходу. Но его взгляд всё ещё прикован к ней — к женщине в грязном, испорченном платье, лежащей лицом в пыли, но не сломленной. К женщине, которая только что сломала челюсть его охраннику с грацией балерины и эффективностью профессионального киллера. — Элизабет, — зовёт он, уже с носилок, громко, чтобы перекрыть шум. — Ты слышала моё предложение. Оно остаётся в силе. Я буду в American Hospital. — Пауза. Усмешка, в которой больше страсти, чем иронии. — Приходи. Если хочешь увидеть, как я выгляжу не в луже собственной крови. Обещаю, это зрелище более эстетичное. И... спасибо за жилет. Он всё равно был испорчен в ту секунду, как в меня попали. А ты оказалась гораздо полезнее любого куска шёлка. Его увозят. В дверях он на мгновение приподнимает голову, встречаясь с ней взглядом. В этом взгляде — приказ, мольба, вызов и обещание. Всё сразу. Помощник Виктор осторожно приближается к Элизабет, которую наконец отпустили, протягивая ей визитку с тиснёным вензелем. — Мадемуазель... месье Фаброн будет очень признателен, если вы... свяжетесь. И, простите за эту ситуацию. Он действительно разберётся. Обещаю. Рядом суетится комиссар, явно не зная, как выпутываться из дипломатического скандала, а в углу медленно приходит в себя незадачливый охранник, держась за челюсть.  Пыль с паркета забилась в нос, на щеке - отпечаток крови и грязи. Когда приглашали на работу, не говорили, что придется спасать самодовольного мажора, бить охранника и тыкаться носом в пол.  Отвратительно.  Элизабет медленно выдыхает, аккуратно поднимаясь - сначала приподнимает себя руками, потом садится и, перенеся вес немного назад, встает. Каблуки издают негромкий щелк, когда снова соприкасаются с полом. Девушка отряхивает платье, несмотря на суету вокруг и, конечно, несмотря на то, что платье уже явно не спасти.  — Оставьте, monsieur, это лишнее. — она отодвигает его руку к нему, обратно с визиткой. Она бесполезна для нее. Не потому что Лиззи не умеет читать, хотя это имеет свои последствия, но хотя бы просто потому, что она не собирается больше развлекать его.  — Извините за удар. — обращается уже к тому, кто осел на пол рядом с ней. — Не одолжите ли вы мне свой пиджак? Я верну. С курьером, как доберусь до дома. — все ещё к тому, кто пытался её удержать за локоть и получил в лицо. Мужчина неловко высвобождается из пиджака и Лиззи надевает его. Выглядит нелепо и угловато. Парамедики уносят Венсана, комиссары опрашивают всех, кроме нее. Взгляд цепляет мужчина, который раздает приказы комиссарам. Элизабет шагает к нему.  — Pardon-moi, monsieur. Я тоже могу дать показания. — тугая коса темных волос скрывается под пиджаком частника, но девушка спокойна, не дрожит и не теряется. Стоит ровно, только переводит взгляд на разбитые бокалы, упавший поднос.  Осколки дорого хрусталя подсказывают ей , что за банкет оплаты ждать не стоит. Значит, дать показания и уйти. Ничего страшного. На следующей вечеринке мажора не будет точно. Изнеженные мужчины быстро не отправляются. Недели три можно работать спокойно.  — Я не видела стрелка… но видела позицию. Комиссар — толстый, потный, с блестящей лысиной и взглядом человека, который уже понял, что вечер превратился в бюрократический кошмар, — оборачивается к ней. Сначала его взгляд цепляется за нелепый пиджак, явно с чужого плеча, за грязное платье, за кровавый развод на скуле. Потом поднимается к лицу. Спокойному. Усталому. Трезвому. — Мадемуазель... — он заглядывает в блокнот, где помощник Виктор уже что-то строчит, — Лизье? Вы та самая официантка, которая оказывала первую помощь месье Фаброну? Он мажет взглядом по её рукам. На них всё ещё запёкшаяся кровь. Венозная, тёмная. Он это видит. Полицейский с двадцатилетним стажем видит больше, чем хочет показывать. — Пройдёмте. — Он жестом указывает в сторону временно освобождённого угла гостиной, где пара кресел чудом избежала кровавого соседства. — Присядьте. Я комиссар Дюбуа. И, поверьте, меня сейчас интересует каждая деталь, которую вы видели. Каждая. Они садятся. Комиссар достаёт диктофон, включает, называет дату, время, своё имя. Потом поднимает глаза на Элизабет. Взгляд тяжёлый, профессиональный, но без враждебности. — Итак. Вы не видели стрелка. Но видели позицию. Рассказывайте. Всё, до мельчайших деталей. Время, свет, тени, звуки. Где вы были, что делали за минуту до выстрелов. И главное, мадемуазель... — он наклоняется чуть ближе, понижая голос, — почему вы, простая официантка, бросились к раненому, вместо того чтобы бежать и визжать, как остальные шестьдесят семь идиотов, которых мне теперь опрашивать? И откуда вы знаете, что кровь венозная, а не артериальная? Этот нюанс... — он многозначительно замолкает, давая вопросу повиснуть в воздухе. Где-то на периферии помощник Виктор всё ещё топчется, не решаясь подойти, но и не уходя. Взгляд Элизабет скользит по комнате, восстанавливая хронологию. Тень у портьеры. Два хлопка. Смещение темноты к служебной двери. Комиссар ждёт. Диктофон тихо жужжит. Ночь только начинается. — Лиззи, Элизабет, если так проще, — она поправляет его, но не настаивает. Осматривает себя мельком, прежде чем присесть. Опускается в кресло, немного подбирая платье на бедрах. Чертов мажор. Платье прилипло кровью к коже и немного тянуло её.  — Элизабет Нейман, двадцать шесть лет, офицер поисково-спасательной службы. Раньше. На банкете - официант, — девушка начала говорить в диктофон. Процедура была ей известна. Представиться, рассказать сухо, достаточно информации, чтобы можно было связаться, не перегружать подробностями, которые не касаются дела. — в момент первого выстрела была в коридоре между помещениями основного зала и галереи. Помещения разделены коридором, к которому примыкает служебный выход. Первый выстрел был из-за портьеры. Второй уже возле двери. Преступника не видела. Только тень. Отчетливого хлопка не слышно было. Только шипение и глухой удар в ладоши. Скорее всего глушитель с разораспределительной системой. — Она подняла глаза на комиссара, добавив.  — Не для протокола. Стрелок - спешащий профессионал. Ещё есть вопросы, monsieur? Комиссар Дюбуа слушает, не перебивая. Его маленькие, глубоко посаженные глаза цепляются за каждое слово, каждую паузу. Когда она заканчивает, он выдыхает — тяжело, со свистом, как старая печь. — Нейман. — Он пробует фамилию на вкус. — Немецкая. Бывший офицер SAR. — Он кивает сам себе, словно кусочек пазла встал на место. — Это объясняет медицинские навыки. И хладнокровие. Но не объясняет, почему бывший офицер разносит шампанское на банкетах. Он делает пометку в блокноте, не глядя на диктофон. Жест старой школы. — Глушитель с разораспределительной системой. — Он повторяет её слова медленно, смакуя. — Мадемуазель Нейман, вы не находите, что для спасателя вы слишком хорошо разбираетесь в оружии? Такие детали... — Он поднимает на неё взгляд. — Их знают либо военные, либо полицейские, либо те, кто сам держал в руках нечто подобное. Вы были в горячих точках? SAR часто работают в связке с контингентом. Пауза. Он ждёт реакции. — Не для протокола, — добавляет он, почти копируя её интонацию, и в уголках его губ мелькает тень улыбки. — Вы правы, стрелок — профессионал. Спешащий, как вы сказали. Но профессионалы не оставляют свидетелей. А вы были в коридоре. Вы видели тень. Вы слышали шипение. Почему вы живы, мадемуазель? Вопрос повисает в воздухе тяжёлым, липким грузом. Где-то за спиной всё ещё суетятся криминалисты, фотографируют, измеряют, собирают осколки. Голоса гостей звучат приглушённо — их опрашивают в соседних комнатах. — И последнее, — Дюбуа протягивает ей платок — чистый, белый, из нагрудного кармана. — Утритесь. У вас кровь на лице. Не ваша. — Он делает паузу, давая ей время. — Месье Фаброн будет в American Hospital минимум до утра. Если вы не придёте, он пришлёт за вами. Я знаю этот тип. Они не успокаиваются, пока не получат своё. — Комиссар пожимает плечами. — Я просто предупреждаю. Как старый полицейский молодой красивой женщине. Эти деньги... они пахнут не только одеколоном, но и кровью. Иногда — чужой. Иногда — своей. Он встаёт, давая понять, что официальная часть окончена. Диктофон щёлкает, выключаясь. — Вы свободны. Если вспомните что-то ещё — вы знаете, где нас найти. — Он протягивает ей свою карточку — стандартную, полицейскую, без вензелей. — И, мадемуазель... — он уже отворачивается, но бросает через плечо: — Будьте осторожны. Сегодня ночью в Париже слишком много теней. Он уходит в толпу криминалистов, оставляя Элизабет одну в кресле, с чужим пиджаком на плечах, с чужой кровью на лице и с чужим, слишком дорогим именем, которое теперь въелось в её память, как тавро. Венсан Фаброн. American Hospital. И тихий, навязчивый вопрос комиссара, который теперь будет свербеть в затылке: почему она жива? Горячие точки. Элизабет ещё сидит некоторое время, просто глядя перед собой в пустоту. Горячие точки бывают разными. Командировка в одну из таких сделала… дальнейшую работу невозможной. Девушка тряхнула головой, отметая мысли и воспоминания, но почувствовала как ее коса натянула волосы на затылке. Что же. Вечер в Париже действительно продолжался. И у него было очень неприятное богатое лицо. Лицо Венсана Фаброна.  — Виктор, вы… не поможете мне добраться до больницы? Кажется, вопрос с месье лучше закрыть сразу. — Элизабет позвала помощника, не глядя на него. Когда они прибыли в больницу, операция уже закончилась. Девушка все ещё была в окровавленном платье и чужом пиджаке. Больничные коридоры American Hospital больше напоминали дорогую гостиницу. Естественно. Мажоры редко бывают согласны на меньшее. Туфли Элизабет издавали приглашенный щелк от налипшей на набойки крови и грязи. Судя по всему, тоже пойдут в утиль, если ей не удастся их отмыть. У палаты мужчины собрались охранники, но Виктор кивнул и они расступились, открывая дверь. Лиззи поправила пиджак на плечах, высвобождая косу из-под него. Её тёмные глаза сканировали пространство, когда она заходила в палату. Вперед несколько шагов и немного в бок, чтобы держать фокус и весь периметр просматриваемым. Одно окно. Один выход. Кровать, тумба, комод. Хорошо.  — Bonjour, Monsieur. Мне посоветовали… уладить вопрос с вами как можно раньше. — спокойный голос, хорошо скрытое раздражение. Только ее глаза выдавали: ты не больше мухи на моей тарелке. Из-за тебя и из-за этой вечеринки у меня проблемы.  — Иначе… Вы скорее всего… пошлете за мной кого-то другого. Мне бы не хотелось вашего внимания. — Лиззи кивнула, собираясь уходить. — До свидания. Палата стоит отдельных апартаментов. Мягкий приглушенный свет, стены цвета слоновой кости, букет белых фрезий на прикроватной тумбе — кто-то позаботился. И кровать. Огромная, с идеально накрахмаленным бельем, на которой полулежит Венсан. Он бледен. Под глазами тени, на скулах — испарина. Белоснежная больничная рубашка с закатанными рукавами открывает перебинтованный торс, бинты проступают под тканью в районе живота. Но даже в этом состоянии, даже прикованный к койке капельницами и швами, он умудряется выглядеть так, словно позирует для портрета. Темные волосы чуть влажные, убраны назад. На запястье — часы, которые стоят как год ее аренды. Потому что даже операция — не повод снимать «Ролекс». Он смотрит, как она входит. Как сканирует комнату. Как встает в слепую зону, автоматически, рефлекторно — жест профессионала, который не купишь за все деньги его состояния. В его глазах, несмотря на морфий и усталость, вспыхивает тот самый опасный огонек. Она говорит. Коротко. Холодно. «Уладить вопрос». «Не хотелось бы вашего внимания». Разворачивается к двери. Он молчит секунду. Две. Потом смеется — тихо, хрипло, и тут же морщится, прижимая ладонь к боку. — Aïe... Не смеши меня, Элизабет. Мне только что зашивали печень, это... très douloureux. Очень больно. Он переводит дыхание, выравнивая его. Смотрит на нее из-под ресниц — в этом взгляде боль пополам с насмешкой и чем-то еще, более темным, более цепким. — Ты пришла. Tu es venue. — Он пробует слова на языке, словно дорогое вино. — Знала ведь, что пошлю. Знала — и все равно пришла. Сама. — Пауза. — Почему? Он делает жест рукой — слабый, но властный, указывая на кресло рядом с кроватью. — Сядь. Пожалуйста. Я не кусаюсь. — Кривая усмешка. — Сегодня. Швы не позволяют. Но вообще-то я предпочитаю другие способы знакомства, без огнестрела и грязи на твоем лице. Кстати... — он кивает на свои бинты, потом на её скулу, где всё ещё темнеет его кровь. — Мы теперь связаны. Буквально. Твоя кровь на мне, моя — на тебе. C'est très intime, tu ne trouves pas? Это очень интимно, тебе не кажется? Его взгляд скользит по чужому пиджаку, по испорченному платью, по туфлям с налипшей грязью. И в этом взгляде — не жалость. Скорее, хищное удовлетворение. Она здесь. Она пришла. К нему. — Ты хочешь уйти. Хочешь, чтобы я забыл твое имя, твое лицо, твои руки, которые держали мою кровь. — Он говорит тихо, ровно, но каждое слово падает в тишину палаты, как камень в воду. — Не выйдет, ma chère. Я запоминаю все. Особенно тех, кто не визжит и не бежит. Особенно тех, кто умеет давить на вену и ломать челюсти моим идиотам-охранникам. Он переводит дыхание. На секунду прикрывает глаза — боль накатывает волной, но он справляется, проглатывает, не показывает. — У тебя есть три варианта. — Он загибает пальцы, глядя на неё в упор. — Первый: ты сейчас уходишь. Я посылаю за тобой завтра. Мы встречаемся снова, но уже без морфия и с моим обычным... энтузиазмом. И поверь, когда я в форме, я гораздо более настойчив. — Второй: ты остаешься. Сейчас. Мы говорим. Ты рассказываешь мне, почему бывший офицер SAR разносит шампанское. Я рассказываю тебе, кто сегодня стрелял и почему. Обмен информацией. Честный. Comme des partenaires. Как партнеры. — Третий... — Он замолкает, позволяя тишине работать на него. Усмешка становится мягче, почти опасной. — Третий — ты садишься в это кресло, берешь меня за руку и сидишь молча. Просто рядом. Потому что, признаюсь, je suis fatigué. Я устал. И мне... — он делает паузу, словно признание дается физически больно, — мне почему-то спокойнее, когда ты здесь. Даже с таким выражением лица, будто я — таракан в твоем супе. Он ждет. Под капельницей, с перевязанным торсом, с бледным лицом и глазами, в которых горит холодный, расчетливый огонь человека, привыкшего получать желаемое. Всегда. — Выбирай, Элизабет. Только быстро. Морфий скоро отпустит, и я стану гораздо менее приятным собеседником. Три удара сердца. Столько молчит Элизабет прежде, чем ответить.  — Извините за челюсть охранника. Или дайте контакты, я принесу извинения. — тихо отвечает ему, поворачиваясь. — И вы… никогда не были приятным собеседником. Думать обратное - искажать правду. Скорейшего выздоровления. — она кивает и щелк её туфель только подтверждает то, что она ушла. Дверь закрылась бесшумно. Прохладный вечер. Точнее уже ночь. Общественный транспорт больше не ходит. От больницы до дома - километров пять, если не семь. Элизабет раздраженно выдыхает. Чертов мажор. Путь неблизкий, в рабочих туфлях тем более.  — Дорогу осилит идущий… — тихо шепчет себе под нос Лиззи, подбадривая себя. Пользоваться помощью Виктора в ситуации, когда нагрубила Венсану - то же самое, что расписаться в собственной несостоятельности. Девушка начала свой медленный путь домой, рассматривая улочки, немногочисленных людей и вспоминая чертов дерьмовый вечер, когда она осталась без туфель, платья и без оплаты за работу. Через километр останавливается, прислонившись к стене спиной. Вытряхивает невидимый камень из туфли. Ноги распухли и отекли. В конце концов, это не беговые кроссовки. Элизабет морщится, когда снимает вторую. Несмотря на холод улицы, ровная поверхность под ногами - блаженство после этого дня. И после туфель.  — Черт с ним. Пойду так. — она берет туфли по одной в каждую руку и старается идти дальше, походка стала ровнее только благодаря тому, что уже ничего не натирает ступни. Ночь тяжело ложится на Париж влажной, холодной простыней. Осенний ветер гонит по пустым улицам обрывки газет и жухлые листья, забирается под чужой пиджак, липнет к испорченному платью. Элизабет идет босиком. Асфальт — шершавый, холодный, местами колкий от мелких камешков. Где-то за спиной осталась сверкающая огнями American Hospital, впереди — бесконечные кварталы спального района. Она не считает шаги.  Они отдаются глухой болью в её сознании, каждый раз, когда камень подворачивается под голую ступню. Не думать о горячих точках. Не думать о комиссаре с его липкими вопросами. Не думать о нем. Чертов мажор. Где-то слева шумит поздний бар, вываливается компания подвыпивших студентов. Они смеются, слишком громко, слишком беззаботно. Один свистит ей вслед — не то одобрительно, не то насмешливо. Элизабет даже не поворачивает головы. Она не слышит машины. Точнее, слышит, но слишком поздно — когда мягкий, почти бесшумный роллс-ройс цвета ночного неба поравнивается с ней и тормозит в десяти метрах впереди. Тонированные стекла опускаются, и в проеме появляется голова Виктора. Помощник выглядит так, будто его только что выдернули из теплой постели и заставили заниматься абсолютно идиотским делом. — Мадемуазель... — Голос у него виноватый, обреченный. — Месье Фаброн просил передать... — Он замолкает, смотрит на ее босые ноги, на туфли в руках, и на его лице появляется выражение глубочайшей неловкости. — Он сказал дословно: «Передай этой упрямой суке, что если она не сядет в машину, я выпишусь из больницы, найду ее сам и буду капать на мозги, пока она не согласится на ужин. И скажи, что туфли я куплю новые. Любые. Хоть от «Прада». Хоть сделанные на заказ из кожи редких животных. Просто чтобы она перестала мучить свои ноги и мое чувство вины». Виктор замолкает, переваривая сказанное. Потом добавляет уже от себя, тихо, почти умоляюще: — Мадемуазель, у меня семья. Двое детей. Месье Фаброн, когда злится, становится совершенно невыносим. Ипотека, понимаете... — Он разводит руками. — Пожалуйста, сядьте. Я довезу вас куда скажете. Хоть до Гренландии. Просто... сделайте так, чтобы я мог вернуться и сказать, что вы в машине. За его спиной, в глубине салона, угадывается темнота и запах дорогой кожи. На заднем сиденье, судя по всему, кто-то есть — слишком большая тень, слишком отчетливый силуэт, не исчезающий, когда Виктор говорит. Дверца мягко приоткрывается, приглашая. — И еще... — Виктор мнется, потом решается. — Он взял с меня слово, что я не скажу, но... — Помощник оглядывается на темное стекло заднего сиденья, за которым действительно кто-то сидит, и шепчет: — Месье Фаброн выписался через час после вашего ухода. Сказал, что в больнице пахнет смертью, а ему нужен свежий воздух. И вы. В таком порядке. Он замолкает, пряча глаза. Ночь стоит над Парижем, холодная, звездная, равнодушная. И где-то за тонированным стеклом, в темноте салона, ждет ответа человек, который только что перенес полостную операцию, но выписался ради того, чтобы догнать босую официантку на пустой улице. Роллс-ройс мягко урчит на холостом ходу. Виктор смотрит с мольбой. Асфальт холодит ступни. — Мадемуазель? — осторожно переспрашивает помощник. Камешки больно режут ступню, когда она ступает босиком. Но по сравнению с общей гипотермией - это ничего страшного. В Париже около пяти градусов по цельсию, ветер забирается под пиджак, треплет волоски, что выбились из прически. Чертов мажор. Почему нельзя было отбросить коньки на какой-нибудь другой вечеринке?  — Зла не хватает! — Элизабет швыряет туфлю на асфальт, выпуская пар. Не далеко от нее останавливается машина. Девушка поворачивает голову в сторону звука, уже не обращая внимания на нее. Туфли не спасти. Платье тоже. Но этот вечер, кажется ещё не закончился.  — Виктор? — она подходит ближе, чтобы лучше слышать, но наступает на острый камень и прыгает на одной ноге, пока вторая превращается в импульс боли.  — А-а-гхр… что? Зачем он так с вами разговаривает? И почему вы позволяете? — Лиззи опускает ногу, останавливаясь на ровном и почти чистом участке дороги. Дословная цитата «упрямой суке» заставляет кровь внутри подниматься. Рука непроизвольно сжала туфлю. Виктор мнется, но… в машине явно есть кто-то, кроме него. На кого он озирается. Кого он боится.  — Он назвал меня упрямой сукой? Меня? — её подбородок приподнимается навстречу неприятностям. Есть только она и ее гнев. А что поделать, офицер SAR - не мягкий и пушистый зверь.  — Сколько стоит… одно разбитое окно этой машины, Виктор? — она переводит взгляд с темноты машины на помощника, снова сжимая туфлю. Гнев отлично греет в плюс пять. Особенно когда он в такой миниатюре как Элизабет. Тишина. Виктор открывает рот, закрывает, снова открывает — и зависает в этом процессе, как рыба, выброшенная на берег. Его взгляд мечется между Элизабет и темным силуэтом на заднем сиденье. На лбу выступает испарина, несмотря на холод. — Мадемуазель... я... э-э-э... — Он сглатывает. — Окна бронированные. Месье Фаброн предпочитает... безопасность. Но, пожалуйста, не надо... Это не моя машина... Из темноты салона доносится звук. Тихий, хриплый смех — и следом сдавленный стон боли. — Putain... Не смей меня смешить, у меня швы разойдутся. Дверца роллс-ройса открывается шире, и внутренний свет на секунду выхватывает фигуру. Венсан Фаброн сидит, откинувшись на кожаную спинку, бледный, как полотно, с капельницей, кое-как примотанной к подголовнику пластырем — очевидно, импровизация при побеге из больницы. Поверх больничной рубашки наброшен длинный черный пальто, но оно распахнуто, и бинты все так же проступают под тканью. — Брось туфлю, Элизабет. — Голос тихий, усталый, но в нем все еще звенит сталь. — Эта машина стоит больше, чем ты заработаешь за десять лет разливания шампанского. Я не для того зашивал печень, чтобы смотреть, как какая-то... pette... — Он запнулся, подбирая слово. —...маленькая фурия с босыми ногами разносит мой «Роллс» в хлам. Он делает попытку сесть ровнее и тут же шипит сквозь зубы, хватаясь за бок. Пальцы, сжимающие край пальто, белые от напряжения. — Черт... Ладно. Ты права. Я был... — Пауза. Ему физически трудно говорить. — Я был груб. Je suis désobligeant. Непростительно груб. Особенно с женщиной, которая спасла мою никчемную задницу от украшения пола собственной кровью. Он поднимает на неё глаза — в них боль пополам с упрямством и чем-то еще, очень похожим на... уязвимость? — Садись в машину. Пожалуйста. — Это «пожалуйста» выталкивается с таким усилием, словно он признается в любви или подписывает себе смертный приговор. — Я отвезу тебя домой. Или куда скажешь. И да, — он кривит губы, — я назвал тебя упрямой сукой. C'est vrai. Это правда. Но, ma chère, ты действительно упрямая. И ведешь себя как... как... bordel, как женщина, у которой есть гордость! — В его голосе проскальзывает неподдельное восхищение, смешанное с отчаянием. — И это бесит меня до скрежета зубовного. Потому что обычно все пляшут под мою дудку, а ты... — Он замолкает, переводя дыхание. — Ты швыряешь туфли на асфальт и готова разбить окно моей машины. Сзади, на тротуаре, начинает собираться небольшая толпа зевак — Париж, даже ночью, не спит, а босые девушки с туфлями в руках и роскошные автомобили — отличное зрелище. Кто-то уже тянется за телефоном. Виктор в отчаянии оглядывается на них, потом на Элизабет, потом на Венсана. — Месье... люди снимают... — пискляво напоминает он. Венсан даже не смотрит в сторону зевак. Его взгляд прикован к ней. — Элизабет. — Голос падает почти до шепота. — У меня внутри три пули. Их достали, но, кажется, забыли положить обратно половину крови. Я не догоню тебя, если ты побежишь. Не затащу в машину силой. Даже говорить — и то больно. — Он сглатывает. — Но я здесь. Потому что не мог лежать в этой гребаной больнице, зная, что ты топаешь босиком по холоду. Из-за меня. Из-за моего идиотского вечера. Он протягивает руку — ладонью вверх, жестом, не терпящим, а приглашающим. — S'il te plaît. Прошу тебя. Сядь. Дай мне хотя бы не чувствовать себя последним подонком сегодня. Завтра можешь снова меня ненавидеть. Обещаю, я дам тебе для этого тысячу поводов. Но сейчас... — Он замолкает, и в тишине слышно, как тяжело он дышит. — Сейчас просто сядь в машину. В толпе зевак кто-то уже включил фонарик на телефоне, освещая эту странную сцену — бледный раненый мужчина в дорогом авто, босая девушка в окровавленном платье и перепуганный помощник, готовый провалиться сквозь землю. Волны гнева накатывали на нее, как только из Венсана воспроизводился лишний звук, свидетельствующий о том, что ему больно и неприятно. Элизабет повернула голову на толпу, смотря на них, потом на Виктора и раненого мужчину. Досада. Какая досада. Что придется действительно сесть в машину. Что придется его терпеть. Что…  — А-а-агрх… хорошо, — последняя туфля из её дрожащей руки падает на асфальт. Элизабет капитулирует, поднимая обе ладони. Бить машину, Виктора или Венсана - бессмысленно, бесполезно и что самое обидное - скорее всего ожидаемо и кому-то понравится.  — Хорошо. Виктор, я сяду рядом с вами, — девушка отходит от машины, подбирая первую туфлю, которая лежала поодаль и вторую, которая упала рядом. Она посылает воздушный поцелуй зевакам. Если они надеялись на шоу или шум - мимо. Её трясет от холода, усталости и гнева, но она не намерена стать горячей новостью и потерять свой паритет с остальным миром, который её раздражал до зубовного скрежета. Но Венсан, конечно, раздражал ещё больше.  Элизабет обошла машину, открыла переднюю пассажирскую дверь. После того, как она закинула туфли на коврик, забралась сама. Подставив руки к дефлекторам с теплым воздухом, всем существом игнорировала присутствие месье на заднем сидении.  — Поехали, Виктор. Сдадим его врачам, — голос дрожит от холода, но в нем чувствуется твердость. — Раз он не ценит чужие усилия по спасению его жизни, придется его… вернуть. Спасибо, что предложил подвезти. — Элизабет устраивается на сидении, сжимая в руке картонный стаканчик с горячим кофе. Ночной Париж снова превратился в великолепный теплый город. Особенно если ты в машине, особенно если заботливый водитель дал тебе стаканчик с горячим кофе и особенно если причина твоего раздражения наконец-то пытается молчать. В салоне тихо. Только мягкое урчание двигателя и приглушенный шум ночного города за бронированными стеклами. Виктор бросает быстрый взгляд в зеркало заднего вида — там, на заднем сиденье, происходит что-то странное. Венсан молчит. Смотрит на затылок Элизабет, на её руки, обхватившие стаканчик с кофе, на босые ступни, которые она поджала под сиденье, пряча от холода. В его глазах — буря. Боль, усталость, раздражение... и что-то еще. Что-то, от чего Виктор поспешно отводит взгляд и вжимается в водительское кресло, мечтая стать невидимым. — Виктор, — голос Венсана звучит тихо, но в тишине салона каждое слово слышно отчетливо. — В больницу мы не едем. Пауза. Он ждет реакции. Не дожидается. — Элизабет, — теперь он обращается прямо к ней, к её затылку, к её упрямой спине. — Ты можешь меня игнорировать. C'est ton droit. Твое право. Но я хочу, чтобы ты знала: я выписался под личную ответственность. Подписал кучу бумаг, где обещал не умирать в ближайшие сутки. Если я сейчас вернусь, они меня положат в изолятор и привяжут к кровати. — Он кривит губы. — Не в прямом смысле, но процедуры... quelle horreur... Мне придется провести там минимум неделю. В компании капельниц и медсестер, которые говорят со мной как с ребенком. Он замолкает, переводя дыхание. В салоне слышно только, как Виктор нервно сглатывает. — Я не прошу тебя обо мне заботиться. Не прошу оставаться. — Голос Венсана становится тише, в нем проступает что-то, похожее на... честность? — Я прошу позволить Виктору отвезти тебя домой. В тепле. С кофе. А потом он вернется и отвезет меня туда, где я смогу... не сдохнуть сегодня. Voilà. Это все. Он откидывается на спинку сиденья, прикрывая глаза. Лицо бледное, на лбу испарина. Пальцы, сжимающие край пальто, дрожат — от холода или боли, непонятно. Виктор снова смотрит в зеркало, потом осторожно поворачивается к Элизабет. — Мадемуазель... — Голос у него виноватый, как у побитой собаки. — Куда ехать? Я отвезу. Правда. И месье... — Он замолкает, подбирая слова. — Месье действительно обещал не умирать. Он вообще много чего обещал, пока мы ехали. Например, что напишет завещание в вашу пользу, если вы сядете в машину. И что купит вам фабрику по производству туфель. И что... — Виктор осекается под тяжелым взглядом Венсана из зеркала. — Кхм. Простите. Я просто... очень устал. Ночь за окнами плывет огнями. Где-то впереди спальные районы, где живет Элизабет. Где-то позади — роскошный пентхаус Венсана, куда ему, судя по состоянию, точно нельзя. И между ними — тишина, пахнущая кофе, бензином и недосказанностью. — Элизабет? — тихо зовет Венсан, не открывая глаз. — Ты как? Не замерзла? Вопрос звучит так буднично, так просто, что Виктор на мгновение забывает дышать. Его босс, который никогда не спрашивает, как ты, только что поинтересовался самочувствием женщины, которая его игнорирует. Пальцы сжимают бумажный стаканчик чуть сильнее, чем необходимо для того, чтобы удерживать его, когда подается голос с галерки. «В больницу мы не едем». Мажор. Чертов мажор, который рискует собственной жизнью.  Элизабет стиснула зубы, пытаясь не выдать все те чувства, что он вызывал своей беспечностью. Ещё один, которого получилось вырвать с того света, пытается туда попасть.  — Значит так, мальчики, — ее голос звучит твердо и властно - в конце концов дело касается жизни и здоровья человека. Не так сильно важно, что она скорее выдавит себе глаза, чем позволит им увидеть в нем что-то достойное, но… он живой человек. — месье Венсан не хочет в больницу? Bien. Вызови врача на дом. И сперва отвези его. — Элизабет приказала Виктору, словно он работал на нее.  — Возражения с галерки более не принимаются. Ты едешь не в больницу. Этого достаточно. — девушка переводит дыхание, одним махом допивая кофе. Теплые теперь пальцы ныли от тепла. Живительного. Болезненного, но необходимого. — И почему я сразу не попросила в кофе добавить коньяк? Шучу, Виктор. Звони врачу, вези его домой. — Элизабет поймала взгляд Венсана в зеркале заднего вида, — Мне не нужна ни обувная фабрика, ни твои деньги, ни ты. Просто живи. — голос был полон профессионального безразличия. Виктор выруливал машину к трассе, созваниваясь с частным врачом по телефону. Элизабет смяла пустой стаканчик. Костяшки побелели. Ночь становилась длиннее. Тишина в салоне становится абсолютной. Виктор замирает с телефоном у уха, не решаясь ни говорить, ни дышать. В зеркале заднего вида его глаза размером с блюдца. С заднего сиденья доносится звук. Тихий. Сначала Элизабет не может его идентифицировать. Потом понимает — это смех. Сдавленный, хриплый, прерываемый шипением боли, но абсолютно, неприлично искренний. — Putain... — выдыхает Венсан, прижимая ладонь к боку. — Ты... ты только что приказала моему водителю, распорядилась моим здоровьем, послала меня на три буквы французского алфавита и сказала, что я тебе не нужен. — Он замолкает, переводя дыхание, и в тишине слышно, как он пытается справиться с очередным приступом боли. — Элизабет. Ma chère. Ты... formidable. Он откидывает голову на подголовник, глядя в потолок салона. На бледном лице — странная смесь страдания и почти детского изумления. — Знаешь, что самое смешное? — Голос тихий, усталый, но в нем прорезается та самая хрипотца, которую Элизабет еще не слышала. — Я ведь действительно собирался купить тебе эту фабрику. И машину. И квартиру с видом на Эйфелеву башню. Просто чтобы ты перестала на меня смотреть, как на... — Он замолкает, подбирая слово. — Как на таракана в тарелке. А ты... ты даже слушать не хочешь. C'est incroyable. Виктор наконец заканчивает звонок и осторожно вклинивается: — Мадемуазель... доктор будет через сорок минут. Месье... — Он оглядывается на Венсана. — Месье, может, все-таки... — Виктор, — голос Венсана звучит устало, но твердо. — Сначала отвези мадемуазель. Я подожду. — Он переводит взгляд на затылок Элизабет. — Ты слышала. Я делаю, как ты сказала. Врач. Дом. Жизнь. В таком порядке. Но только после того, как ты окажешься в тепле. Он замолкает, и в тишине слышно, как тяжело он дышит. — Я не торгуюсь, Элизабет. Я просто... — Пауза. — Я просто хочу знать, что ты в порядке. Это все. Потом можешь меня забыть. Можешь никогда не вспоминать. Можешь даже плюнуть на могилу, если я не доживу до утра. — Кривая усмешка. — Но сейчас дай мне эту маленькую слабость — убедиться, что ты не свалишься с пневмонией из-за моего идиотского вечера. Машина плавно трогается, вливаясь в ночной трафик. Виктор ведет аккуратно, стараясь не делать резких движений. За окнами проплывают огни Парижа — мосты, набережные, темная вода Сены. В салоне пахнет кофе, кожей и кровью — въедливый металлический запах, который Элизабет узнает из тысячи. Венсан молчит, только иногда сквозь зубы вырывается сдавленный выдох, когда машина попадает на неровность. Где-то на заднем сиденье, в полутьме, лежит человек, который только что перенес операцию, сбежал из больницы, догнал босую женщину на ночной улице и теперь едет неизвестно куда, лишь бы она была в тепле. Идиот. Чертов мажор-идиот. — Элизабет, — голос Венсана снова нарушает тишину, тихий, почти сонный — морфий или усталость берут свое. — Ты говорила... "Просто живи". Почему? Почему тебе не все равно? Я же для тебя... — Он не заканчивает фразу, проваливаясь в полузабытье. Виктор бросает быстрый взгляд на пассажирку и так же быстро отворачивается, делая вид, что полностью поглощен дорогой. Но уши у него красные — от напряжения или от неловкости, непонятно. Тишина замирает, уничтоженная его смехом. Даже в таком положении человек, способный смеяться - в том числе над собой - вызывал уважение. Чаша весов сместилась в сторону более теплого отношения. На мгновенье, которое он тут же испортил.  — Виктор, отвезешь меня позже. Я подожду, пока месье окажут помощь. И успокоительные, — она бросила последнюю фразу назад, кольнув его. — Либо… останусь в гостевой. Дай бог в его доме найдется такая комната. — Элизабет поймала его взгляд на фразе «я же для тебя» и мысленно продолжила её «не больше мухи на тарелке. Такой же непрошенный и отвратительный». Но он уснул. Наконец-то. И наконец-то тишина полна его отсутствия. Что странно даже на слух.  — Слышишь, Виктор? Так звучит, когда у него наконец-то закрыт рот, — она прыснула от смеха над собственной шуткой. Они приближались к дому Венсана. Старая постройка, окна в полстены , достаточно светло, отвратительно роскошно. В таких домах обычно подают шампанское на завтрак, обед заменяют коктейльным приемом и вечером… что-то вроде бала. Но лица не меняются, как обстановка. Элизабет выдохнула, сжимая стаканчик ещё сильнее. Домой хотелось достаточно, но бросить больного и слабоумного… в компании Виктора, который теряется без твердой руки? C’est impossible - как сказал бы Венсан.  — Поможешь занести его? — спросила Элизабет, когда снова ступала босыми ногами по холодной земле уже во дворе дома Венсана. Она открыла дверь мужчины, но ещё не трогала его. Судя по дыханию и пульсу, который Лиззи проверила рукой, спал. Крепко. Достаточно, чтобы пережить перенос.  — Этот вырубился. По воле случая проспит до утра. — Элизабет поправила пальто, что разметалось по сиденью. — Доктор осмотрит его и даст рекомендации. Запиши обязательно. Только не мне давай, пускай сам за собой следит. — она хмыкнула, взяв мужчину за руку, где бился пульс. Проверила ещё раз. Ровный. Значит, умереть ему в своем доме точно не светит.  Виктор смотрит на нее так, словно увидел призрака или кого похуже.  — Мадмуазель.. он же нас убьет, когда проснется… он как-то однажды уволил водителя за то, что тот помог ему выйти из машины, когда он не просил… — голос Виктора напоминал ей сломавшееся радио, заевшее на частоте между лебезением и страхом. Лиззи выдохнула.  — Когда он в отключке, Виктор, бояться нужно меня. — она просверлила бы дыру в нем, если бы взгляд был на это способен. — Бери под правый бок. И хорош болтать!  Вдвоем они перетаскивают Венсана в дом. Занятие не отличается особенной грацией, учитывая, что это больше похоже на перемещение манекена уволенного с работы из дома мод. Голова мужчины свесилась вниз, ноги волочатся по земле. Элизабет перехватила поудобнее, неся его со стороны раненого бока: профессиональная привычка. Он бормотал что-то нечленораздельное, но спал. И хорошо. Тишина без его голоса была чиста от подколок, комментариев и вставок на французском. Тьфу. Спаси человека и получи на свою голову проблему.  — Виктор, свет. Куда тащить? — дом Венсана встретил их тишиной, антикварной мебелью и холодным светом. Почти хирургическая чистота. Ни следа жизни живого человека: ни разбросанных носков, ни забытой чашки на журнальном столе, не было даже тапочек! Лиззи поежилась. В таких домах ей приходилось работать. Красивые - но пустые, как и люди в них живущие.  — Направо, мадмуазель… проложим его на диване. Я принесу одеяло и подушки, — Виктор хрипел от натуги. Тело Венсана оказалось необычно тяжелым. «Высокий и жилистый сукин сын» - пронеслось в голове у Элизабет, когда они сгружали его бессознательное тело на широкий кожаный диван.  — Все. Наконец-то, — выдохнула Лиззи, опускаясь на колени, в мягкий ворс ковра перед камином. — Тащи подушки, узнай когда будет доктор. И ради бога, принеси мне мокрое полотенце. Хочу вытереть лицо. — Элизабет увидела свое отражение в зеркале, что было в коридоре, напротив того места, где она сидела на полу. Увиденное ужаснуло её. Кровь, грязь, мешковатый пиджак. Ещё и ступни похожи на главных героев в плохом фильме ужасов, где повсюду кровь и кишки. Боль в ногах была вторичной по сравнению с усталостью. Благо не нужно было снова надевать каблуки. Проще было бы пустить себе в лоб пулю.  — Виктор! Ты чего ещё здесь? — Элизабет шикнула на него, не пуская в моменты рефлексии. — Когда прибудет доктор? — Мужчина застывает с охапкой одеял и подушек. На лице выражение человека, которому сказали немедленно раздвоиться и он не знает как это сделать. Элизабет хихикает, смотря на его метания.  — Полотенце, Виктор. И звонок доктору, — её голос звучит твердо, но в нем веселье. Жалко его. Работает с этим… мажором. Тот его ни во что не ставит.  Виктор кладет подушки, одеяла, удаляется. Через минуту возвращается с полотенцем, влажным, теплым.  — Спасибо, — говорит ему Лиззи, смотря в зеркало, стирая грязь и кровь с лица.  — Пять минут, мадмуазель. Доктор будет в течении пяти минут, — семенит Виктор, уходя и возвращаясь с бокалом воды.  Элизабет смотрит на свое лицо, свободное от грязи: потрепанная вечером, но глаза горят. Не от гнева, от того, что она снова занимается тем делом, которое любила больше жизни. Спасает. Хоть и этого. Мажора.  В дверь позвонили.  Элизабет кивает Виктору. Тот удаляется.  Возвращается уже с доктором.  Мужчина осматривает Венсана, диктует Виктору рекомендации. Лиззи слушает в пол уха. Её рука лежит на лбу у мажора. Горячий, что не мудрено после такого вечера.  — И жаропонижающее, пожалуйста. То, что можно ввести через шприц, — добавляет Элизабет, когда врач собирает свой чемодан. Врач — сухой, педантичный мужчина в идеально отутюженном костюме — оборачивается на её голос с легким удивлением. Смотрит на босую женщину в чужом пиджаке и окровавленном платье, сидящую на коленях у дивана, и, кажется, решает не задавать лишних вопросов. В Париже бывает и не такое. — Мадам права, — кивает он, доставая из чемодана ампулу и шприц. — Температура поднимается. Послеоперационное воспаление плюс... экстремальные условия. — Он многозначительно смотрит на Венсана, потом на дверь, словно прикидывая путь к бегству. — Я оставлю рекомендации. Если состояние ухудшится — немедленно в клинику. Даже если придется везти силой. Он делает укол быстро, профессионально. Венсан даже не вздрагивает — только брови чуть сдвигаются во сне, и он бормочет что-то неразборчивое по-французски, слишком быстро, чтобы разобрать. Доктор уходит, унося с собой запах спирта и профессионального осуждения. Виктор провожает его до двери и возвращается, застывая в дверном проеме с видом нашкодившего щенка. — Мадемуазель... может, вам переодеться? Я... у месье есть вещи. Новые. Никто не носил. И душ... — Он запинается под её взглядом. — Я просто... вы, наверное, устали. — Виктор, идите спать… — Элизабет бросает взгляд на Венсана, который этим и занят. И хочется присоединиться к этому занятию. — Она ждёт, пока шаги мужчины затихаю и вытягивается на ковре. Камин трещит, древесина поглощаемая огнем поет свою музыку и Элизабет засыпает быстрее, чем Венсан успел бы сказать «Formidable». Вечер рывком ставший ночью наконец стал перетекать в плавное странное завтра. Девушка свернулась калачиком на ковре, подтянув к себе грязные ноги. Пиджак сбился, платье задралось и собралось складками на бедрах. Её дыхание было безмятежным, как и у мужчины, что спал на диване. Дом Венсана Фаброна был полон от присутствия гостя, которого не звали. Тишина в доме Венсана Фаброна — это отдельный вид искусства. Она не пустая, не мертвая. Она — выверенная, отполированная до блеска, как антикварный паркет, как хрусталь в запертых шкафах, как сталь его любимых пистолетов. В этой тишине каждый звук обретает вес: треск поленьев в камине, мерное тиканье напольных часов в углу, дыхание двух людей — одно ровное, безмятежное, второе — тяжелое, сбивчивое, полное лихорадочных снов. Венсан мечется. Во сне его лицо не выглядит ни аристократичным, ни надменным. Только бледным, осунувшимся, с темными кругами под глазами и капельками пота на висках. Он бормочет что-то — обрывки фраз, имена, цифры. Рука, свисающая с дивана, подрагивает, пальцы сжимаются в кулак и разжимаются в такт какому-то внутреннему ритму. Ему снится Сирия. Песок, ветер, запах горелой проводки и крови. Он молод — моложе, чем сейчас, — и в руках у него прототип, который должен изменить всё. А потом — взрыв. Не его, чужой. Крики на арабском и французском, мешающиеся в какофонию. И лицо человека, которого он не успел спасти. Потому что был слишком занят своей гениальностью. — Non... — выдыхает он во сне, дергаясь. — Pas comme ça... Рука срывается с дивана, падает вниз — и натыкается на что-то теплое. Мягкое. Живое. Венсан замирает. Даже во сне его организм реагирует быстрее, чем мозг успевает обработать информацию. Пальцы сжимаются — находят ткань чужого пиджака, под ней — плечо, худое, но не хрупкое. Мышцы под кожей напряжены даже во сне — привычка профессионала. Он открывает глаза. Камин почти прогорел, угли светятся алым, отбрасывая танцующие тени на стены. В этом полумраке он видит её — на полу, на ковре, который стоит больше, чем годовая зарплата среднего парижанина. Свернувшись калачиком, поджав грязные ноги, в его пиджаке поверх окровавленного платья. И его рука — на её плече. Венсан застывает. Не от боли, хотя бок простреливает при малейшем движении. От чего-то другого. От абсолютной, кристальной ясности момента. Она здесь. Она осталась. Он смотрит на неё долго — минуту, две, может быть, час. Время теряет значение, когда внутри война. А внутри у Венсана сейчас война. Между привычным цинизмом, который шепчет: «Это просто инструмент. Используй. Забудь», и чем-то новым, горячим, пугающим, что разрастается в груди, мешая дышать почти так же, как простреленный бок. — Merde, — шепчет он одними губами. Осторожно, миллиметр за миллиметром, превозмогая боль, он подтягивает её ближе. Не будит. Просто накрывает своей ладонью её руку, лежащую на пиджаке. Просто позволяет себе эту маленькую слабость — прикосновение к кому-то живому, теплому, настоящему. В углу тикают часы. Где-то за окном просыпается Париж — первые птицы, редкие машины, отдаленный гул метро. Скоро утро. Скоро придется просыпаться, надевать маски, играть роли. Скоро она откроет глаза и снова посмотрит на него как на таракана в тарелке. Но сейчас — сейчас она спит. Тихо, безмятежно, доверчиво свернувшись у его ног, как дикая кошка, которая наконец разрешила себя погладить. Венсан смотрит в потолок, чувствуя, как жар разливается по телу — не только от лихорадки. Чувствуя, как что-то важное смещается внутри, ломая выстроенные годами барьеры. — Элизабет, — шепчет он в тишину, зная, что она не слышит. — Qu'est-ce que tu me fais? Что ты со мной делаешь? Ответа нет. Только её ровное дыхание и тяжелое биение его собственного сердца. Утро проникает в гостиную через огромные окна, заливая светом гостиную. Лучи исследуют то, до чего могут дотянуться. Когда они касаются глаз Элизабет, девушка шевелится под пледом и открывает глаза.  Жмурится от яркого света, пытаясь сфокусироваться. Чужая тяжелая рука лежит на её плече - ощущается как неожиданная тяжесть. Лиззи мягко перекатывается на ковре из-под руки. Мажор просыпался. Очевидно по пледу. Но сон на полу имеет живительные свойства. Она чувствовала себя почти полностью отдохнувшей.  Девушка подняла глаза на мужчину, что спал. Бледный, но уже не настолько, чтобы быть одного цвета с белыми простынями на той кровати, до которой они его с Виктором так и не донесли.  — Придурок… — прошептала Элизабет, вставая на колени и подходя к нему. Плед остался лежат на середине ковра, когда она выпуталась из него. Лоб прохладный, сухой. Пульс ровный, дыхание глубокое. Хорошо.  Лиззи выдохнула, вставая на ноги. Усилием воли не запищала от боли в ногах. Если не вставать на ступни - все прекрасно, но каждый шаг превращал её из официантки в Русалочку - словно шагала по раскаленным углям.  Дневной свет обнажал ещё более дорогую, но неприглядную часть дома, которая смутила её с самого начала: красиво, стильно, но пусто. Словно картинка с журнала, лишенная жизни.  Элизабет прикусила губу, вышагивая на цыпочках по коридору, стараясь не издать ни звука. Искала ванну, но сначала нашла кабинет, столовую и только потом - санузел.  Такой же пустой, стильный и одинокий: светлый мрамор, черная сантехника, душ разных вариаций от классического до тропического, большие зеркала, на открытых полках полотенца и халат. Один. Темно-синий. Действительно одинокий. Не только халат, но и мажор. Лиззи выдохнула, закрыв за собой дверь, отсекая себя от остального мира.  Девушка прошла несколько шагов вглубь помещения и скинула с себя платье и пиджак. Отопнула их к стене. Напротив ванной было зеркало в пол и с секунду Лиззи вообще не могла понять, кого она там видит: тёмные волнистые волосы растрепанны, выбились из косы, закручиваются в свободе в кудри, ноги в крови и грязи, так же как её тело, что было неприкрыто одеждой. И вот за ней гонялся мажор по всему Парижу? Ему заняться было нечем?  Холодный мрамор душевой давал ощущение облегчения - стопы не болели, она почти чувствовала те мурашки облегчения, которые пробежали по её ногам. Ровно до момента, пока не открыла воду. Боль жгучая, словно она танцевала на лезвиях и это был неудачный опыт. Она присела, выдыхая стон боли. Черт. Как же больно. Теплая вода смывала вчерашний день, но добавляла боли новому дню.  Элизабет как могла распустила косу, распутывая волосы пальцами. Нормальной расчески в пределах видимости она не нашла, как и геля для душа, который бы не пах мажором. Точнее, конечно, это мажор пах этим гелем для душа, но… это было странно интимно теперь пахнуть как он. Да пошел он. По его вине она так и не добралась до дома.  Девушка вымылась и, морщась от боли в стопах, снова шагнула на мрамор комнаты. Полотенца пушистее облаков, но даже на них была его подпись VF. Если ей когда-нибудь в руки попадут ножницы у него дома - повырезает к французской бабушке все его инициалы.  Элизабет промокнула волосы полотенцем затем надела его синий халат. На кармашке - те же VF. Зубы клацнули в тишине санузла.  На кухне кто-то возился и Лиззи направилась туда.  Крепкосбитая женщина в годах окинула её оценивающим взглядом, когда девушка в хозяйском халате появилась на кухне. — Bonjour, — настороженно начала Лиззи, влажные кудрявые волосы разметались по её плечам, — Я случайный… гость? в этом доме. — Bonjour, mademoiselle… — ответила ей женщина, возвращаясь к готовке, не поднимая головы добавила. — Я - мадам Дюпон, горничная и повариха. Что предпочитаете на завтрак?  — Печень месье Венсана, будьте добры, — коротко отозвалась Элизабет, занимая стул на кухонном островке. Кухня была похожа на цех в столовой - металлическое, стерильное, урбанизированное пространство. Здесь готовят шедевры с хирургической точностью. И стоимостью в пол Парижа.  Мадам Дюпон замирает. Лопатка, которой она переворачивала круассаны, зависает в воздухе. Женщина медленно поднимает голову и смотрит на Элизабет. В её взгляде — смесь шока, уважения и чего-то очень похожего на злорадство. — Mon Dieu, — выдыхает она тихо, по-французски, но так, что каждое слово слышно отчетливо. — Enfin quelqu'un qui lui tient tête. Наконец-то кто-то, кто ставит его на место. Она возвращается к готовке, но теперь в её движениях появилась какая-то новая энергия — почти танцевальная. — Мадемуазель, я работаю на месье Фаброна двенадцать лет. — Голос мадам Дюпон звучит ровно, но в нём проскальзывают нотки давно сдерживаемого раздражения. — Двенадцать лет я готовлю ему идеальные завтраки, которые он ест в одиночестве. Двенадцать лет я меняю постельное бельё, на котором никто не спит кроме него. Двенадцать лет я смотрю, как в этом доме появляются... — она запинается, подбирая слово, — ...красивые женщины, которые уходят до утра, потому что месье предпочитает не делить свою ванную. Она ставит перед Элизабет тарелку с круассанами — золотистыми, хрустящими, пахнущими маслом и ванилью. Рядом появляется чашка кофе — идеальной крепости, с молочной пенкой. — А вы, мадемуазель, — мадам Дюпон позволяет себе лёгкую улыбку, — вы в его халате. Утром. И просите подать его печень на завтрак. — Она качает головой, и в этом жесте — неподдельное восхищение. — Я буду молиться за ваше здоровье. Вы мне нравитесь. Она отворачивается к плите, но через плечо добавляет: — Месье обычно просыпается через час. У него послеоперационный режим, но он, конечно, будет игнорировать все рекомендации. Если вы останетесь — может быть, послушает вас. — Пауза. — У него никого нет, кто бы мог настоять. Только Виктор, но Виктор его боится. А я... я всего лишь прислуга. В её голосе — горечь. Настоящая, глубокая, давно спрятанная под маской профессиональной вежливости. На кухню вбегает Виктор — взъерошенный, с телефоном в руках, явно не спавший всю ночь. Увидев Элизабет в халате Венсана, за столом, с кофе и круассанами, он застывает, открыв рот. — Мадемуазель... вы... он... — Виктор судорожно сглатывает. — Месье проснулся. Он спрашивает, где вы. Он... — помощник мнётся, подбирая слова. — Он в панике. Не показывает, конечно. Но я вижу. Он уже трижды спросил, не ушли ли вы. И один раз — не надели ли вы обувь перед уходом. — Виктор выглядит так, будто сообщает государственную тайну. — Он никогда не спрашивает про обувь. Никогда. Мадам Дюпон тихо фыркает, прикрывая рот ладонью, и демонстративно углубляется в изучение содержимого холодильника. В доме пахнет кофе, свежей выпечкой и чем-то неуловимо изменившимся. Словно двенадцать лет одиночества дали трещину, и в эту трещину хлынул свет. Виктор смотрит на Элизабет с надеждой и ужасом одновременно. — Мадемуазель... что мне ему сказать? Лиззи улыбается, поправляя ворот халата.  — Скажите ему, что я ушла. В его ботинках. Его рубашке и его штанах. За очень много евро. — она дразнит Виктора, замечая как с каждым её словом его лицо бледнеет, становясь одного цвета с рубашкой, а потом с бордовым галстуком.  — Просто скажите, что ушла. Мадам Дюпон, esquissé-moi, у вас не найдется кроссовок, чтобы я действительно могла уйти? — добавляет Элизабет уже к экономке. Мадам Дюпон замирает с банкой конфитюра в руках. Медленно, очень медленно она поворачивается к Элизабет. В её глазах — нечто среднее между ужасом и восторгом. Как у человека, который только что стал свидетелем того, как кто-то решил погладить спящего тигра. — Мадемуазель, — голос экономки звучит ровно, но в нём проскальзывают нотки, которые бывают у людей, наблюдающих за приближающейся катастрофой с безопасного расстояния. — У меня есть кроссовки. Старые, но крепкие. Тридцать восьмой размер. — Она ставит конфитюр на стол. — Я принесу. Но сначала... — мадам Дюпон бросает быстрый взгляд на Виктора, который уже напоминает законсервированного овоща, и понижает голос: — Вы уверены? Месье Фаброн, когда злится... он, знаете ли, способен на... grand geste. На большой жест. Виктор, услышав это, обретает способность двигаться. Он делает шаг к Элизабет, его глаза умоляют. — Мадемуазель, пожалуйста... Он не в себе. Температура, швы, морфий отходит... Он может наделать глупостей. В прошлый раз, когда у него была температура, он купил яхту. Просто потому, что не мог уснуть и листал каталог в интернете. — Виктор сглатывает. — Яхту, мадемуазель. А она стоит в Монако и ржавеет, потому что он ни разу на ней не был. В этот момент из гостиной доносится звук. Сначала Элизабет не может его идентифицировать. Потом понимает — это шаги. Неровные, тяжелые, с паузами, словно человек останавливается после каждого движения, чтобы перевести дух. — Виктор! — Голос Венсана звучит хрипло, но в нём всё та же сталь. — Виктор, чёрт тебя дери, если ты не ответишь немедленно, я уволю тебя к baiser к твоей ипотеке! Мадам Дюпон и Виктор обмениваются взглядами. В этом взгляде — вся история двенадцати лет работы на человека, который сейчас, в халате нараспашку (поверх бинтов!), с капельницей, кое-как примотанной к руке пластырем (очевидно, оторвал по дороге), с диким взглядом и взлохмаченными волосами, появляется в дверях кухни. Картина маслом: Венсан Фаброн, гениальный оружейник, холодный циник, человек, которого боятся конкуренты и уважают враги, стоит, вцепившись в дверной косяк, бледный как полотно, с капельницей, болтающейся за ним, как воздушный шарик на ниточке. Его взгляд мечется по кухне, находит Элизабет — и замирает. Она сидит за его столом, в его халате, с его круассаном в руке, и смотрит на него с выражением, которое невозможно прочитать. Слишком много всего в этом взгляде. — Putain, — выдыхает он. И это не ругательство. Это молитва. Он делает шаг в кухню. Потом ещё один. Каждый даётся с видимым усилием, но он идёт. Как сомнамбула. Как человек, который видит мираж в пустыне и боится, что тот исчезнет, если моргнуть. — Ты здесь, — говорит он, останавливаясь в трёх шагах от неё. Голос сиплый, почти неузнаваемый. — Ты не ушла. Виктор и мадам Дюпон синхронно делают шаг назад, растворяясь в тенях кухни. Они знают своё дело. Венсан смотрит на халат. На свои инициалы VF, вышитые на кармашке. На её волосы — влажные, кудрявые, разметавшиеся по плечам. На её лицо — чистое, без крови и грязи, но с этими тёмными глазами, в которых всё ещё плещется вчерашняя буря. — Элизабет, — его голос срывается. Он делает ещё один шаг — слишком резкий, слишком быстрый для его состояния. Хватается за столешницу, чтобы не упасть. Капельница жалобно звенит. — Ты... bordel, ты в моём халате. Ты пила мой кофе. Ты... — Он замолкает, пытаясь справиться с дыханием. — Скажи что-нибудь. Скажи, что я всё ещё сплю. Скажи, что это морфий. Скажи, что ты собираешься уйти в кроссовках мадам Дюпон и оставить меня здесь истекать кровью от разрыва сердца, потому что, кажется, именно это сейчас и происходит. Он смотрит на неё в упор, и в его глазах — не цинизм, не холодный расчёт, не игра. В них — паника. Настоящая, неподдельная паника человека, который только что понял, что ему есть что терять. — S'il te plaît, — шепчет он. — Просто скажи что-нибудь. Любое слово. Даже "придурок". Даже "пошёл ты". Просто... говори со мной. Тишина в кухне становится абсолютной. Мадам Дюпон замерла у плиты, забыв про конфитюр. Виктор вжался в стену, мечтая стать невидимым. А Венсан Фаброн, великий и ужасный, стоит перед босой женщиной в его халате и ждёт её слова, как приговора. Девушка поджимает саднящие ступни под себя, садясь по-детски на стуле, пока мадам Дюпон и Виктор пытаются призвать её к голосу разума. Но этот голос - не её. Она скорее съест таракана, чем останется. Это она знает точно.  — Простите, мне абсолютно… не интересно каков он в гневе, — девушка сделала глоток из чашки. С его вензелем. Зубы снова клацнули. В этом доме есть что-нибудь кроме людей, что не подлежит маркировке VF?  Она замирает, когда Венсан действительно появляется в проеме. Чертов мажор. Даже полежать и отдохнуть не может. Везде нужна суета и помпа.  — Non bonjour, Monsieur, — тихо приветствует его Лиззи, оценивая взглядом бинты - розовые. Нехорошо. — Мадам Дюпон, вызовите врача для месье. После полостной операции нужно лежать, а не расхаживать, — она снова отдает приказания его людям таким тоном, словно они работают на нее. Виктор дергается. Девушка делает ещё один глоток кофе и встречается взглядом с Венсаном.  — Что? Я скажу - дайте мне ножницы, но не скажу зачем. И тебе их лучше мне в руки не давать, Венсан. — в её глазах промелькивает искра озорства на пополам с гневом. — В этом чертовом доме нет ничего, что не было бы помечено твоими идиотскими инициалами. Такое ощущение, что ты стремишься занять все пространство… я доем и уйду. Лечись. — она бросила на него последний взгляд. Разговор окончен. Тишина в кухне становится абсолютной. Мадам Дюпон застыла с телефоном в руке — она уже набирает врача, но палец завис над кнопкой вызова. Виктор вжался в стену так сильно, что, кажется, пытается стать частью интерьера. Венсан слушает. Каждое слово. Каждую паузу. Каждое движение её губ, когда она говорит про инициалы, про ножницы, про то, что уйдет. Он молчит. Долго. Так долго, что мадам Дюпон начинает нервно переглядываться с Виктором. Так долго, что даже Элизабет, при всём её желании игнорировать его, начинает чувствовать тяжесть этого взгляда. А потом он делает шаг вперёд. Не к ней. К стулу рядом с ней. Опускается — медленно, с видимым усилием, игнорируя протестующий звон капельницы и побелевшие костяшки пальцев, вцепившиеся в спинку. Садится. Напротив неё. Так близко, что она чувствует жар, идущий от него — температура всё ещё держится. — Мадам Дюпон, — голос тихий, ровный, без привычной игры, — вызовите врача. Через час. Не раньше. — Но, месье... — Через час. — Он не повышает голос. Но сталь в нём такая, что мадам Дюпон только кивает и исчезает в направлении телефона, утягивая за собой упирающегося Виктора. Дверь за ними закрывается. Они остаются вдвоём. На кухне, которая пахнет кофе и свежей выпечкой. Он — в халате нараспашку, с розовеющими бинтами и капельницей, болтающейся за спиной. Она — в его халате, с его круассаном в руке, с мокрыми волосами и этим взглядом, который режет без ножа. Венсан молчит. Смотрит на неё. Потом переводит взгляд на свои руки — длинные пальцы, изящные, но сейчас дрожащие — и вдёт в хриплый, надорванный смех. — Инициалы, — говорит он тихо. — Ты права. Я маркирую всё. Как территорию. Знаешь, зачем? Он не ждёт ответа. Поднимает глаза — в них больше нет игры, нет цинизма, нет холодной брони. Только усталость. И что-то ещё. Что-то, чему он, кажется, сам удивлён. — Чтобы никто не ошибся. Чтобы все знали: это моё. Моя кухня, моя ванная, мои полотенца, моя жизнь. И никого чужого. Ничего, что могло бы... — Он замолкает, подбирая слова. — Ничего, что могло бы сделать больно, когда исчезнет. Он протягивает руку — медленно, давая ей возможность отстраниться — и касается края своего халата на её плече. Ткань мягкая, тёплая. VF у самого её горла. — А сейчас, — шепчет он, — ты сидишь в моём халате. Пьёшь мой кофе. Ешь мой круассан. Смотришь на меня так, будто я — un cafard dans ton assiette. Таракан в тарелке. — Кривая усмешка. — И знаешь, что самое смешное, Элизабет? Мне плевать. Совершенно. Ты можешь смотреть на меня как угодно. Можешь ненавидеть. Можешь презирать. Можешь даже взять ножницы и вырезать все мои инициалы из этого халата, пока я буду смотреть. Он замолкает. В глазах — что-то тёмное, опасное, уязвимое. — Только не уходи. — Голос срывается на последнем слове. Он отводит взгляд, смотрит в сторону, на стерильно-белую плиту, на идеально расставленные кастрюли, на эту выверенную, мёртвую красоту его жизни. — Останься. Хотя бы пока я не придумаю, как сделать так, чтобы ты захотела вернуться. Он снова смотрит на неё. И в этом взгляде — не требование, не приказ, не игра. В нём — просьба. Настоящая, голая, беззащитная просьба человека, который всю жизнь строил стены, а сейчас смотрит, как они рушатся. — S'il te plaît, Élisabeth. — Французское произношение её имени звучит мягче, теплее, почти интимно. — Просто останься. Хотя бы на час. Пока не придёт врач. А потом... потом можешь уйти. Можешь вырезать все мои инициалы из всего, что есть в этом доме. Можешь даже забрать халат. — Он позволяет себе слабую улыбку. — Он тебе идёт больше, чем мне. Капельница тихо звенит при каждом его вздохе. Где-то за дверью мадам Дюпон шепчется с Виктором, обсуждая, выживет ли кто-нибудь из них после этого разговора. Стук фарфора чашки о блюдце громкий в той тишине, что образовалась после его слов. Элизабет убирает руку от нее, складывая руки на груди. Тяжело выдыхает.  — Ты вчера… был действительно более приятным собеседником, — она поднимает на него глаза, — особенно когда молчал. — Лиззи перекидывает подсыхающие локоны с плеча за спину. Взгляд опять цепляет повязка. Розовая. Чертов мажор. — Non. Никаких изрезанных полотенец, рубашек, постельного белья и прочего. Я не доставлю хлопот мадам Дюпон. И я не хочу доставлять проблем Виктору. — она снова встретилась с ним взглядом.  — Я останусь до приезда врача. И на этом всё. Tout. Ты лечишься, выздоравливаешь и идешь жить свою жизнь. — Элизабет откусывает от круассана кусок, отворачиваясь на стуле к столу. — Если хочешь есть - попроси у мадам Дюпон консоме - тебе все равно сейчас и ближайшую неделю почти ничего нельзя. Compris? Тишина. Только хруст круассана и тихое, прерывистое дыхание Венсана. Он смотрит, как она жуёт, как отворачивается, как специально ставит барьер между ними — плечом, спиной, этим «Compris?», брошенным через плечо, как кость собаке. Он молчит. Минуту. Две. Потом делает то, чего она совершенно не ожидает. Он смеётся. Тихо, хрипло, сдавленно — смех вырывается сквозь боль, сквозь усталость, сквозь всё. Он смеётся, запрокинув голову, прижимая ладонь к боку, потому что швы протестуют, но остановиться не может. — Putain, — выдыхает он сквозь смех. — Элизабет. Ma chère. Ты... ты только что прописала мне диету. Ты, женщина, которая спала на моём полу в окровавленном платье, которая приказала моему водителю, которая ест мой круассан в моём халате, — он делает паузу, выравнивая дыхание, — сейчас сидишь и объясняешь мне, что мне можно есть. С таким видом, будто я — провинившийся ребёнок, а ты — строгая, но справедливая гувернантка. Он замолкает, вытирая слезу, выступившую в уголке глаза — от смеха или боли, непонятно. — C'est magnifique. Ты даже не представляешь, насколько это... incroyable. — Он качает головой, всё ещё улыбаясь. — Знаешь, сколько людей в моей жизни пытались мне указывать? Ни одного. Потому что я либо их увольнял, либо они быстро понимали, что со мной это не работает. — Он смотрит на неё с новым выражением — восхищение пополам с чем-то тёплым, почти нежным. — А ты даже не пытаешься. Ты просто... делаешь. Говоришь. Приказываешь. И у тебя это выходит так естественно, будто ты всю жизнь только и делала, что командовала такими идиотами, как я. Он осторожно, очень осторожно, кладёт руку на столешницу рядом с её локтем. Не касаясь. Просто... рядом. — Я понял. Консоме. Постельный режим. Никаких подвигов. — Голос тихий, почти послушный. — А потом... — Он замолкает, подбирая слова. — Потом я буду жить свою жизнь. Как ты сказала. Пауза. В её молчании — стена. Он чувствует её кожей. — Но, Элизабет, — голос падает до шёпота, — что, если я не хочу жить свою жизнь? Что, если моя жизнь — это... — Он обводит рукой кухню, дом, всё вокруг. — Это. Пустота, стерильность, инициалы на каждом гребаном полотенце. И я вдруг, совершенно случайно, встречаю женщину, которая спит на моём полу, потому что не хочет меня бросать. Которая знает, какая кровь течёт из раны, и как давить на вену, и как бить охранников, и как пить кофе по утрам, глядя на меня, как на таракана. Он смотрит на неё в упор. В глазах — ни капли игры. — Что, если я не хочу, чтобы ты уходила? Не потому, что мне нужна нянька. Не потому, что ты спасла мне жизнь. А потому, что... — Он замолкает, сглатывает. — Потому, что ты — единственное живое, что было в этом доме за последние двенадцать лет. И я, кажется, начал дышать по-другому, просто зная, что ты рядом. Тишина. Где-то за дверью мадам Дюпон уронила ложку — нервничает. Виктор, наверное, уже молится всем святым сразу. Венсан ждёт. Он сказал всё. Впервые в жизни — без масок, без игры, без цинизма. Просто — слова. Голые, некрасивые, отчаянные. — Скажи что-нибудь, — шепчет он. — S'il te plaît. Даже если это будет «ты идиот». Я заслужил. Элизабет позволяет паузе возникнуть между ними, наполняя пространство прекрасным звуком - отсутствием его голоса. Но… он хочет услышать ответ, а она - допить вкусный кофе, доесть круассан и чтобы он наконец-то улегся в постель, как примерный пациент. Позволил своему телу сделать то, что он не дает своими усилиями испортить ход лечения.  — Мне… не жаль, что приходится это говорить, — девушка снова поставила чашку на блюдце, запивая откушенный кусок выпечки. Она тяжело выдохнула прежде, чем продолжить.  — Ты… наверное, должен был это услышать раньше, но окружил себя людьми, которые хотят денег или просто бояться тебя. И ты боишься своей ненадобности… не мне, а себе, Венсан. Ты сам себе не нужен. — Элизабет окинула его взглядом, но слух уловил шуршание за дверью и она окрикнула подслушивающих, — Когда там врач приедет? Месье скоро скончается от собственной дурости! — шуршание за дверью усилилось, потом шаги затихли в направлении от двери.  — Прости. Так вот.. в своей жизни, в которой больше вещей, чем тебя самого - ты виноват сам. Я - не спасатель. Уже нет и больше быть не хочу. — Элизабет встала со стула, поправила халат и направилась к мойке с пустыми тарелками. Её стопы снова дали о себе знать. Она пискнула, но тихо, переступая с одной ноги на другую возле мойки. Включила воду. Выключила картину мира Венсана, в которой она могла бы быть.  — Попроси Виктора помочь уложить тебя. И жди врача. — громче, чтобы перекрыть шум воды сказала она ему через плечо. Венсан молчит. Смотрит, как она моет посуду — его посуду, с его инициалами, в его доме. Смотрит на её босые ступни, на то, как она переносит вес с одной ноги на другую, пытаясь справиться с болью. На её прямую спину, на влажные волосы, на эту абсолютную, непроницаемую стену, которую она выстроила между ними. Он слушает. Каждое слово врезается в память, как пуля в мишень. Ты сам себе не нужен. В своей жизни, в которой больше вещей, чем тебя самого — ты виноват сам. Я — не спасатель. Вода шумит, смывая крошки круассана. Элизабет стоит к нему спиной, и в этой спине — вся вселенная её отказа. Не злого, не капризного. Просто — констатации факта. Он молчит так долго, что тишина начинает звенеть. А потом — звук. Тихий, скрипящий, почти неслышный за шумом воды. Смех? Нет. Не смех. Венсан Фаброн смеётся много. Иронично, цинично, язвительно, холодно. Но это — не смех. Это что-то другое. Звук, который он не издавал, кажется, никогда в своей взрослой жизни. Он плачет. Тихо, беззвучно, сжимая зубы, чтобы не выдать себя. Слезы текут по бледным щекам, падают на халат, на розовеющие бинты. Он даже не поднимает руку, чтобы вытереть их — просто сидит, смотрит на её спину и позволяет этому случиться. Впервые за двенадцать лет — позволяет себе чувствовать. — Элизабет, — голос срывается, хриплый, чужой. Он не похож на себя. Совсем. — Повернись. Пожалуйста. Она не поворачивается. Вода всё ещё течёт. Он видит, как напряглись её плечи — она слышит. Она всё слышит. — Ты права, — шепчет он в спину, в эту непроницаемую стену. — Во всём права. Я — un homme vide. Пустой человек. Я строил империю, чтобы заполнить пустоту. Окружил себя вещами, деньгами, людьми, которые боятся или хотят. И никого, кто бы сказал мне правду. Никого, кто бы... — Он замолкает, проглатывая всхлип. — Никого, кто бы остался. Он поднимается. Медленно, цепляясь за столешницу, игнорируя боль, игнорируя капельницу, которая жалобно звенит при каждом движении. Подходит к ней. Останавливается в шаге. Не касается. — Ты сказала, что не спасатель. — Голос тихий, надломленный. — Но ты уже спасла меня, Элизабет. Не вчера, когда давила на рану. А сегодня. Сейчас. Когда сказала мне правду. Когда не побоялась посмотреть в глаза человеку, которого все боятся, и сказать: «Ты сам себе не нужен». Он тянет руку — медленно, давая ей возможность отстраниться — и касается её плеча. Легко, кончиками пальцев. Словно просит разрешения просто быть рядом. — Я не прошу тебя оставаться. Не прошу любить. Не прошу спасать. — Шёпот у самого её уха, хриплый, влажный от слёз. — Я прошу... разрешения хотя бы попытаться стать тем, кому ты захочешь сказать не «уйди», а «останься». Хотя бы когда-нибудь. Хотя бы через год. Хотя бы через десять лет. Он замолкает. Вода всё течёт. За дверью — ни звука — мадам Дюпон и Виктор, кажется, потеряли дар речи. Венсан Фаброн, великий и ужасный, стоит за спиной босой женщины в его халате, дрожит, плачет и ждёт ответа. Не требует. Не приказывает. Просто — ждёт. Элизабет выключает воду. Тишина в комнате становится абсолютной. Тарелка из её рук опускается на сушилку. Она поворачивается к нему. Чертов мажор. Замечает слезы, замечает повязки и капельницу. Замечает человека, который устал. Ее руки тянутся к нему осторожно, тянутся к лицу и аккуратно смахивают слезинки.  — Наверное, это имела в виду мадам Дюпон, когда говорила, что… у тебя были проблемы с прототипом, — уголок её рта дергается, когда она замечает как он следит за её движениями. Аккуратно продевая свои руки под его, минуя капельницы, девушка обнимает его. Невесомо, стараясь не потревожить рану. В том числе и ту, которую нанесла сейчас сама.  — Ш-ш-ш, — её ладонь похлопывает его по спине легко, успокаивая, задавая ритм, — Все хорошо. Все будет хорошо. Все должно быть хорошо, — её голова прислонилась к его груди, чувствуя жар кожи и сердцебиение.  — Сколько живут люди после того, как видят тебя в слезах, мой незадачливый таракан? — тихо спросила Лиззи, отстраняясь, чтобы заглянуть ему в лицо. Мир останавливается для него. Абсолютно. Венсан чувствует, как её ладони касаются его лица — тёплые, чуть шершавые, настоящие. Как они стирают слёзы, которых не видел никто и никогда. Как она смотрит на него — не с жалостью, нет. С чем-то другим. С чем-то, от чего внутри разрывается последний барьер. Она обнимает его. Невесомо, осторожно, будто он — хрустальный. Будто он — что-то ценное. Будто он — не пустота. — Элизабет... — выдыхает он в её волосы, и это не имя. Это молитва. Он замирает, боясь дышать, боясь пошевелиться, боясь, что это исчезнет. Его руки — тяжёлые, дрожащие — неуверенно ложатся ей на спину. Не сжимают. Просто — касаются. Подтверждают: ты здесь. Ты реальна. — Ш-ш-ш, — шепчет она, и этот звук проникает в самые тёмные уголки его души, где годы одиночества. — Всё хорошо. Он хочет рассмеяться — иронично, цинично, как всегда. Но не может. Потому что впервые в жизни — всё действительно хорошо. Потому что она здесь. Потому что она его обнимает. Потому что она назвала его «мой незадачливый таракан». — Сколько живут? — его голос хриплый, влажный, но в нём прорезается что-то, похожее на ту самую искру. Он осторожно, очень осторожно, утыкается носом в её макушку, вдыхая запах влажных волос — своего геля для душа, но на ней этот запах звучит иначе. — Ну... статистика пока не накоплена. Ты — первая. Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть ей в лицо. В глазах — всё ещё слёзы, но сквозь них уже пробивается тот самый опасный огонёк. Только теперь в нём нет холода. Только тепло. И благоговение. — Элизабет Нейман, — произносит он медленно, смакуя каждую букву, каждую интонацию. — Ты только что назвала меня своим тараканом. Ты понимаешь, что это значит? — Он позволяет себе слабую, неуверенную улыбку. — Это значит, что ты признала моё существование в своей вселенной. Это прогресс. C'est énorme. Это огромно. Он поднимает руку — осторожно, медленно — и касается её щеки. Кончиками пальцев, как величайшей драгоценности. — Я не знаю, что будет дальше. — Голос тихий, честный, без масок. — Не знаю, захочешь ли ты остаться. Не знаю, заслуживаю ли я даже этой минуты. — Пауза. — Но я знаю одно: я никогда не забуду этот момент. Ты, босая, в моём халате, с мокрыми волосами, обнимаешь меня, пока я тут разлагаюсь от собственной никчёмности. Он наклоняется ближе — не целуя, просто касаясь лбом её лба. — Merci, — шепчет он одними губами. — Спасибо, что не ушла. Спасибо, что... видишь меня. Даже таким. — Горькая усмешка. — Особенно таким. За дверью раздаётся деликатный кашель. Голос мадам Дюпон — виноватый, но твёрдый: — Месье... Мадемуазель... Врач приехал. Я... э-э-э... могу подождать в прихожей. Сколько нужно. Виктор за её спиной, судя по звукам, пытается задержать дыхание и стать невидимым одновременно. Венсан не отпускает Элизабет. Смотрит в её глаза — тёмные, тёплые, с этой искрой, которая зажгла в нём то, что он считал давно мёртвым. — Что скажешь, ma chère? — Шёпот, только для неё. — Впустим доктора в мой разрушенный мир? Или пусть подождёт, пока я научусь дышать заново? Потому что, кажется, я только что начал…  Элизабет тяжело вздыхает, аккуратно выскальзывая из его рук.  — Ты только что начал снова действовать мне на нервы, — коротко сказала она, отворачиваясь, но тепло в глазах не поменялось. Чертов мажор.  — Виктор, помоги месье дойти до дивана и пускай врач его осмотрит. — крикнула девушка в дверной проем. Помощник возник как по волшебству, подхватит Венсана под здоровый бок.  — До следующей встречи, месье Фаброн. Надеюсь, что вы до нее доживете. — Элизабет кивнула ему на прощание и пошла к выходу, стараясь сделать свою походку менее унизительной из-за того, что ей пришлось идти на носках. Венсан смотрит, как она уходит. Как её босые ступни осторожно ступают по холодному полу, как халат — его халат, чёрт возьми! — колышется при каждом шаге, как мокрые волосы стекают по спине тёмными волнами. Он хочет остановить. Хочет крикнуть, позвать, упасть на колени, если потребуется. Но вместо этого — стоит. Позволяет Виктору подхватить себя, позволяет вести к дивану, позволяет врачу суетиться вокруг с профессиональным осуждением. Потому что она сказала: "До следующей встречи". Не прощай. Не "никогда больше не увидимся". А — "до следующей встречи". В его груди, поверх боли, поверх усталости, поверх всего — разгорается что-то тёплое, почти забытое. Надежда. — Виктор, — голос хриплый, но в нём прорезаются привычные командные нотки, — проследи, чтобы мадемуазель дали обувь. Нормальную. И машину, чтобы довезти до дома. И... — он замолкает, перехватывая взгляд помощника. — И запиши адрес. На всякий случай. Виктор кивает, выскальзывая за дверь. Доктор что-то говорит про швы, про режим, про идиотов, которые выписываются через час после операции. Венсан не слушает. Он смотрит в окно, где за стеклом — утренний Париж, серый, холодный, но такой прекрасный. Он слышит, как в прихожей мадам Дюпон суетится вокруг Элизабет — предлагает тапки, кроссовки, туфли, плед, зонт, второй завтрак, третью чашку кофе, почку, жизнь, всё. Голос экономки звучит так, будто она удочерила богиню, спустившуюся с небес. — Мадемуазель, возьмите хотя бы это, — голос мадам Дюпон, — это мои, новые, я ношу тридцать восьмой, как вы говорили. И вот, куртка, пожалуйста, на улице холодно. И возьмите зонт, обещали дождь. И... — Мадам Дюпон, — перебивает её Элизабет, и в её голосе — та самая твёрдость, от которой у Венсана подгибаются колени даже на расстоянии, — спасибо. Но мне правда пора. Дверь открывается. Холодный воздух врывается в прихожую. Венсан, забыв про врача, забыв про швы, забыв про всё, встаёт с дивана и идёт к двери. Хромая, цепляясь за стены, но идёт. — Элизабет, — зовёт он, останавливаясь в дверях гостиной. Она оборачивается. Стоит на пороге, в его халате, в кроссовках мадам Дюпон, с её курткой в руках. Ветер треплет мокрые волосы. Глаза — тёмные, тёплые, с той самой искрой. Венсан смотрит на неё и понимает: он запомнит этот момент навсегда. Во всех деталях. — Я не говорю "прощай", — говорит он тихо, чтобы слышала только она. — Я говорю "до скорого". И, Элизабет... — Он позволяет себе ту самую кривую усмешку, только теперь в ней нет цинизма. Только тепло. — Твой таракан будет очень скучать. И, кажется, уже придумал, как сделать так, чтобы ты вернулась. Это не угроза. Это... une promesse. Обещание. Он не двигается с места. Не требует. Не просит. Просто — смотрит. Как смотрят на рассвет после долгой полярной ночи. — Береги себя, — добавляет он тихо. — И, ради бога, не ходи больше босиком. Это... ça me fend le cœur. Разрывает сердце. Дверь закрывается. Элизабет уходит в утро, в холод, в свою жизнь. А Венсан Фаброн остаётся стоять в прихожей своего пустого дома, слушая, как врач за спиной что-то возмущённо вещает про послеоперационный режим. Но впервые за двенадцать лет этот дом не кажется ему пустым. Потому что в нём — осталось её тепло. Её запах. Её слова. «До следующей встречи». — Виктор, — голос Венсана звучит ровно, но в нём прорезается что-то новое, почти живое. — Узнай всё. Где живёт, где работает, что любит, чего боится, какое вино пьёт, какую музыку слушает. И найди мне лучшего ортопеда в Париже. Я хочу заказать ей обувь. Такую, в которой она сможет ходить хоть по битому стеклу и не чувствовать боли. Виктор застывает с блокнотом в руках. — Месье... вы хотите сказать... — Я хочу сказать, Виктор, — Венсан медленно, превозмогая боль, поворачивается к нему, и в его глазах — тот самый опасный огонь, только теперь направленный не на врагов, а на жизнь, — что я, кажется, только что влюбился. И если ты сейчас не начнёшь помогать, я уволю тебя к чёртовой матери и продам твою ипотеку коллекторам. Он улыбается — впервые за долгое время — настоящей, человеческой улыбкой. — Allez, mon ami. Шевелись. У нас много работы. Нужно стать тем, кто захочет, чтобы она осталась. В Париже идёт дождь. Где-то в городе, в автобусе или такси, едет босая женщина в чужом халате, с мокрыми волосами и тёплыми глазами. А в роскошном пентхаусе уродливый, циничный, гениальный мажор только что начал жить заново. C'est la vie.