За закрытой дверью

      Драко, склонившись, открывает духовку и, когда лицо неожиданно обдает жаром, напоминающим Адское пламя, делает шаг назад. Внутри, на противне, растекшееся печенье даже издалека не выглядит праздничным. Драко еще в самом начале, когда опрокинул на себя чашу со слишком жидким тестом, видел будущий крах. Стоило все же воспользоваться магией или спросить пару рецептов у матери, хотя вряд ли она знала: за домашнюю выпечку в их доме отвечали эльфы. Возможно, нужно было пересилить себя и написать Уизли, его мать уж точно проводила больше времени на кухне, да и Поттер, в один из вечеров в Мунго, очень лестно отзывался о ее стряпне. Драко же не блистал кулинарными способностями. Трудная учеба на целителя, а после и работа не оставляли места для, как ему казалось, бессмысленного умения. Он даже и представить не мог в то время, что однажды захочет удивить кого-то выпечкой. Но стоило только Поттеру обмолвиться, что в школьные годы он получал слишком много конфет и печенья от поклонниц, как Драко, не умеющий проигрывать, желающий быть лучшим во всем, тут же начал думать, как переплюнуть всех тех, чьи имена уже давно забылись.       Печенью, которое должно было лежать ровными рядами, но стекшемуся и запекшемуся в единый пласт, не суждено было найти покой в мусорном ведре. Полуночный уэльский ветер, терзающий голые ветви яблонь во дворе, будто подгоняет и Драко, вырезающего кривые сердечки. Хоть их рабочие смены и совпадали, но Поттер чаще задерживался, особенно, когда под конец дня выдавался тяжелый вызов. И тринадцатое февраля, оправдывающие все приметы, оказалось одним из таких дней. Сначала Поттер написал, что задержится на час, потому что Робардс заставил переписывать отчет, устав от скудных трех предложений, последнее из которых обычно было жалобой на недолговечные мантии, даже не переживающие небольшую стычки с преступниками. Затем время сместилось еще на два часа, потому что какой-то сумасшедший решил продавать поддельное любовное зелье и отравил им несколько десятков людей, а после и вовсе начал крушить все лавки в Косом переулке, которые продавали подарки ко Дню святого Валентина.       Драко щурит глаза, пытаясь понять, станет ли печенье симпатичнее и ровнее, если он снимет с Поттера очки сразу же, как тот зайдет в дом. Или стоит потушить весь свет в доме и зажечь пару свечей, оправдывая все романтикой, а не его неспособностью с первого раза создать кулинарный шедевр.       Но стук в дверь обрывает все попытки замаскировать неудачу. Поттер не открывает сам дверь в двух случаях: если его руки заняты или если они сломаны.       — Зачем мне Мунго, когда дома ждет личный целитель? — обычно спрашивает он, после гневной речи Драко о беспечности.       И если в этот раз его руки снова будут висеть плетьми, то Драко оставит его за порогом или потребует плату за услуги вне больницы. Поттеру давно пора было осознать, что он усердно учился не для того, чтобы быть личными целителем одного сумасшедшего аврора, не знающего слова “опасность”.       Драко бегло осматривает кухню, крутит тарелку с печеньем, выставляя на показ самые удачные сердечки. По пути он останавливается у зеркала, поправляет волосы, улыбается, пытаясь понять, сможет ли улыбка скрыть отсутствие здорового сна. На смене в Мунго пришлось столкнуться с последствиями сумасшедшего, продавшего поддельную амортенцию, и тяжесть дня не желала уходить с лица. И Драко оставалось лишь верить льстивым словам, что даже после двух бессонных ночей, не было никого привлекательнее, чем он.       За дверью, вместо привычного, обычно немного потрёпанного после тяжёлого дня, улыбающегося, даже когда не может поднять руки, Поттера, стоит Уизли. За ним деревья, припорошенные снегом, давят своей темнотой и безжизненностью, а Драко замечает понурый взгляд, идущего на плаху. Уизли поднимает голову, подставляя лицо теплому свету из дома: на щеке свежая рана, а губы искусаны, словно слова, что так рвались из его горла, на самом деле не должны были быть произнесены. Но они, как ядовитые змеи, отравляющие слух, вылезают из его рта:        — Гарри подставился... Вернее, закрыл новичка собой и...       Из-за завываний ветра слова о геройстве Поттера звучат глухо, как из под крышки гроба, но Драко молчит. Мысль “а что если…” не успевает продолжиться, потому что он тут же прерывает ее другой: ему бы никто не сообщил о смерти Поттера. Ни сразу же после того, как это произошло. Возможно, позже, когда всеобщая боль тех, для кого он был другом и названным братом, утихла бы, Уизли, единственный посвященный в тайну, принес бы соболезнования. Но Драко все равно замирает и прячет руки в карманы брюк, боясь, что не справится с дрожью. Даже в такие моменты он не готов был показывать свою слабость, хотя хотелось сорваться, схватить Уизли за воротник и настойчиво попросить говорить быстрее, и желательно начинать со слов о том, где и в каком состоянии Поттер. Но он подавляет в себе безумное желание, терпеливо ожидая.       — Там глупая история вышла. — Уизли переминается с ноги на ногу и вдруг резко закидывает голову и, смотря на ночное небо, продолжает: — Этот псих реально сумасшедшим оказался. А мелкий, ну Томас, он решил, что умнее всех, и полез на него. А тот возьми и кинь невербальное. Гарри-то среагировал быстро, закрыл собой, и вырубился сразу. Псих в допросной, там ребята пытаются из него вытащить, что за заклинание он использовал. А в Мунго молчат. Ваш усатый там свирепствует, только стоит вопрос задать.       — Фрейзер, — называет фамилию усатого целителя Драко, но лишь для того, чтобы проверить, не дрогнет ли его голос.       Но голос остается ровным — хоть чему-то Малфой со временем научился от отца. В него с детских лет вбивали холоднокровие, но достиг он его за два года тайных отношений, когда на людях, увидев Поттера, нельзя было даже взгляда лишнего бросить, опасаясь слухов. Их отношения начались за закрытыми дверьми палаты, а продолжились в уединённом доме в Уэльсе, о котором знало лишь трое людей, жаль, что третьему нельзя было стереть память. Поттер, убитый тем, что по его вине было нарушено обещание держать их отношения в секрете, взял всего лишь с Уизли непреложный обет.       — И ты хочешь, чтобы я разузнал, как обстоят дела? — продолжает Драко уже уверенно, но более резко, все же давая волю чувствам.       Он злится и на себя, поверившего, что может с легкостью смотреть на то, как сумасбродный Поттер раз за разом разбивает себе лоб и ничего не чувствовать, потому что привык. И на Уизли, то ли гонца с плохой новостью, то ли отчаявшегося, ищущего помощи у порога дома, в котором ему не рады. И на самого Поттера, так и не понявшего, что спасая одних, он может разрушить жизнь тех, кто вынужден ждать его.       — И это тоже, — не отрицает он. — Но и Гарри бы не хотел, чтобы ты переживал. А кроме меня, никто не сообщит, что он в Мунго.       Драко хочется съязвить, кинуть что-нибудь колкое и обидное, но слова встают в горле и он проглатывает их, понимая, что не может даже позволить себе такие мысли. Злость никуда не девается, она расцветает в сердце, перемешиваясь с той любовью, которую он бережно хранит в тайне от остальных. И Драко хлопает дверью со всей силы, увеличенной гневом, так желавшим вырваться. Грохот тяжелым эхом оседает на стенах дома, который в миг становится слишком большим и холодным       — Иди к жене, Уизил, я напишу, как все выясню, — все же глухо говорит Драко через дверь.       Если бы у Драко спросили, с чего начались их отношения, то он бы все отрицал. Но вспомнил бы о дне, когда пошли первые слухи о том, что великий Гарри Поттер относится к нему лучше, чем к остальным. И это все, конечно же, было лишь сплетнями, хоть и имеющими под собой плодотворную почву из старых школьных стычек, судебных заседаний и подозрительного молчания после. Было сложно не думать о том, а что связывает национального героя и, хоть и оправданного, но все еще пожирателя смерти, если первый так яростно отстаивает права второго.       Когда закончились последние судебные заседания, когда позади остался Хогвартс, когда нужно было думать о будущем, перед Драко не предстал выбор из сотни путей. В Министерство ему была закрыта дорога, хотя это и был единственный путь, на который наставлял с детства отец. Тот путь, который выбрал сам Драко, оказался нелоялен к его прошлому. И это было до безумия обидно. Как Поттер узнал о том, что ему отказали на вступительной комиссии, Малфой до сих пор только догадывался, и лишь после, когда решение о его поступлении было пересмотрено, и ему было позволено обучаться целительству, поползли первые слухи.       — Малфой? Тот самый? Который пожиратель и за которого сам Поттер попросил?       Его фамилия всегда была важнее его самого — Драко это понимал с детства. Но за первый семестр он слышал ее чаще, чем за всю жизнь. И всегда она звучала не гордо, а уничижительно — словно говорившим даже произносить ее было неприятно. Драко хотелось тогда предстать перед всеми, и напомнить, что Поттер — синоним слова “справедливость”. И даже если он как-то повлиял на его зачисление, то лишь потому что так было правильно, а не потому что питал к нему “грязные, запретные чувства” или же потому что он, Драко, опоил героя любовным зельем. И, как позже признал, сам Гарри, действительно было лишь в рамках борьбы с несправедливостью, которую никто не заслуживал.       К концу первого семестра Драко стал лучшим на курсе, и слухи чуть утихли. Но возникли вновь, когда спустя два года, после выпускного, ему прямо сказали:       — Ну какое Мунго, мистер Малфой? Вы же лучше меня знаете, что с такой фамилией вас никто не возьмет. Вы можете быть хоть самым лучшим целителем во всей Англии, но пациенты вас будут бояться больше, чем проклятий.       В Мунго его все же взяли, и судя по слухам, конечно же, опять не без помощи героя, который сам только надел аврорский мундир. Передаваясь от одного целителя к другому, слух обрастал новыми подробностями, дойдя до Драко совсем в невозможном виде:       — Поттер с первого курса бегает за этим ублюдком, прикрывает его после падения Того-кого-нельзя-называть, даже к нам устроил, хотя все против были, а этот ни одного спасибо не сказал, хотя должен в ногах валяться.       Драко в слухи не верил и быть должным Поттеру не хотел, но и искать с ним встречи, чтобы поблагодарить о том, о чем не просил — тоже. Правда, следовало тогда учитывать, что их пути обязательно пересекутся, ведь не существовало ни одной версии вселенной, в которой Поттер мог прожить без геройства и увечий.       Ночью в больнице Святого Мунго тише не становилось, особенно в дни, когда был повышен риск сумасшествий. Заканчивая дневную смену, Драко с неким злорадным удовольствием пересказывал усатому Фрейзеру, что продолжают прибывать пациенты с отравлением любовным зельем, и что за последний час их было семь, а значит к ночи, когда одинокие сумасшедшие, не желающие встречать день всех влюбленных без второй половинки, активизируются, больных станет больше.       — Оно по скидке что ли было? — спросил тогда Фрейзер, смотря, как один из пациентов блюет прям в коридоре.       — Да, еще и акция: приведи друга — получи второе зелье бесплатно. По составу там чего только не намешали, благо, что еще ни одного смертельного исхода. Но вечер только начался, как хорошо, что это уже не моя забота, и мне не нужно будет отчитываться за труп.       — Твой поганый рот давно нужно было зашить, — буркнул под нос Фрейзер. — Авроры хоть поймали его?       Драко уже не помнил, что ответил, какую-то чушь, лишь бы не проговориться о том, о чем ему не следовало знать, если он не общается с Поттером. Фрейзер был одним из немногих целителей, с которым можно было спокойно работать, следя за словами чуть меньше, чем со всеми остальными. Но даже с ним Драко не мог забыться настолько, чтобы расслабить путы, что связывали внутренние двери, скрывающие большую часть его жизни.              Слухи, хоть и звучащие в последние годы тише, не переставали витать вокруг, напоминая Драко о том, что ему никогда не избавиться от клейма ни только на руке, но и на всем роду. И сколько бы он не пытался делать вид, что шепот за спиной, насмешливые взгляды, поддевки и едкие ухмылки, не вызывают у него ничего, кроме скуки, врать себе бесконечно не получалось. И потому, как только слухи пошли на спад, когда Гарри Поттер, с которым они волей судьбы сталкивались столько раз, однажды спросил:       — Ты свободен завтра?       Драко ответил, что занят. И будет занят до конца жизни, потому что он не мог снова смотреть на то, как все его способности и труды резко забывались, стоило появиться слухам. Драко, перед которым только-только замаячила надежда на то, что его фамилию будут ассоциировать с целительством, а не с Темным Лордом; только-только получивший первые, искрение благодарности от пациентов; только-только, приглашенный коллегами вместе поужинать после работы, и не для того, чтобы весь вечер намекать на его прошлое, а провести время в приятной атмосфере, обсуждая забавные случаи из работы и жизни, не хотел вновь возвращаться к одиночеству. И Драко, только-только, вдохнувший первый глоток свободы, не мог позволить себе вновь потерять ее. Вот только он забыл в тот момент, что если Поттер чего-то хотел, он любыми способами этого добивался.       На четвертом этаже больницы, где лежали пациенты с отравлением, Драко заглядывает в свободную палату, где Фрейзер, не сильно стесняясь, развалился на кровати. Он поднимает голову на звук, щурит глаза от яркого света в коридоре и с разочарованным вздохом, падает обратно на подушку.       — Не верю, что Малфой пришел мне на помощь, - бурчит он.       Помятая мантия, пострадавшая от слишком частого использования очищающего заклинания, растрепанные волосы и чужой нездоровый вид, не вызывают в Малфое и капли жалости, лишь лёгкое сочувствие.       — Правильно, что не веришь, я просто кое-что забыл на пятом этаже. Но решил сначала проверить, жив ли ты.       На пятый этаж отправляли пациентов, пострадавших от заклинаний, и Поттера нужно было искать именно там.       — Все ближе к смерти, — хмыкает он, но тут же резко садится на кровати и внимательно смотри на Драко, словно улучив его в готовившемся преступлении.       Драко и сам чувствует себе так, будто нарушает пару законов, хотя никто не запрещает ему быть в Мунго в нерабочее время. Но он все равно старается дышать спокойно, не выдавая того, как сильно он не хочет ходить вокруг да около, а сразу спросить про Поттера и получить ответ в виде отчёта с подробностями о текущем состоянии пациента.       — Голову ставлю на то, что ты сначала калечишь Поттера, потом возвращаешься на смену и лечишь его, создавая себе алиби. Другого объяснения, почему он всегда попадает в передрягу именно тогда, когда ты здесь, у меня нет.       — Это лишь совпадение и глупые домыслы.       Но все было не так. Впервые они встретились в Мунго действительно случайно. Это произошло спустя полгода после того, как Драко начал работать. Близких отношений с коллегами он не построил: они относились к нему снисходительно, он же ненавидел их за то, что не дают показать все, что умел и не позволяли узнать больше. Фрейзер еще не вернулся из Восточной Европы, где жил последние пять лет, а потому Драко оставалось только призраком слоняться по коридорам и палатам, пытаясь найти себе занятие. История о том, что его взяли в Мунго, благодаря Поттеру, ещё не утихла, хоть и звучала намного реже. И когда Драко казалось, что ещё чуть-чуть и она забудется, и случилась их первая встреча в больнице.       Он почуял неладное сразу, когда целитель, который ни разу не просил его о помощи, вдруг обратился за ней. Ему нужен был ассистент для осмотра сложного пациента, а Драко, откровенно уставший от однотипных жалоб и случаев, даже зная, что где-то есть подвох, согласился. И, зайдя в палату, наткнулся на взгляд прищуренных зелёных глаз, не скрытых стеклами очков. А по тому, как целитель выделил его фамилию, когда говорил, кто будет помогать в осмотре, Драко понял, что это очередная попытка уличить его в связи с Поттером. Вот только все, что их связывало осталось в прошлом, таком далёком, что лишь шрамы, оставленные палочкой Поттера и словами Малфоя, напоминали о нем. А потому все, что они сделали, лишь безразлично поздоровались, оставив тех, кто так желал их уличить в тайной связи, разочарованными.       Но в следующую их встречу, Поттер дернулся, когда Драко достал палочку, склоняясь над его сломанной ногой, на которой засохшая кровь смешалась с грязью. И это было лишь маленькое движение, совсем незаметное, будто сквозняк достиг холодной кожи, пронзая холодом до разрушенной кости, и вызвал дрожь. Но Драко, начавший произносить диагностическое заклинание, тут же замолчал и, взглянув на смущенное, исчерченное свежими царапинами лицо, понял, что причина именно в нем, и, возможно, совсем немного в метке, выглянувшей из растянувшегося так не кстати манжета рубашки. И от чего-то реакция Поттера кольнула сильнее, чем все те, что были до: будто от других, менее знакомых с ним, знающих его историю лишь по слухам и страшилкам, он изначально ждал такого отношения. Но если Поттер, который без боязни бросается под вражеские заклинания, напрягается, стоит Драко поднять палочку, то есть ли хоть один шанс, что остальные, менее храбрые, смогут однажды искренне довериться ему.       — Я позову другого целителя, — сказал тогда Драко и не обернулся, даже когда Поттер просил остаться.       Вот с того самого момента неожиданным образом все смены аврора Поттера выпадали на смены целителя Малфоя. Как позже проболтался Уизли, Гарри менялся сменами чаще, чем другие авроры, лишь бы подстроиться под график целителей, который составлялся на месяц вперед, но ломался уже на следующей недели, когда наплыв пациентов вынуждал выходить в выходные. Поттер приходил и с маленькой царапиной, полученной от бешенного кота старушки, в дом которой его отряд вломился случайно, перепутав с соседним; и с разбитой головой, потому что его Бомбардой выкинуло в окно второго этажа; и сопровождая нерадивого коллегу, язык которого не помещался во рту из-за проклятия; и даже с безумными зубастыми рыбами, которые заглотили стопы до половины: Поттер пытался достать из залива улики, но попался в ловушку.       — Да давай так и оставим, — шепнул ему тогда Фрейзер, на которого Драко чаще всего спихивал лечение Поттера, аргументируя тем, что у него мало опыта.       — Вонять будет, — поморщился Драко, уже учуявший рыбный запах.       — А меня спросить не хотите? — приподнялся на локтях Поттер, терпевший рыб на ногах уже около часа, что отразилось на его измученном лице.       — Вы, мистер Поттер, пациент, а не целитель, а потому ваше мнение не учитывается, — хмыкнул Фрейзер, и навсегда заполучил титул лучшего коллеги по мнению Драко.       Но в те моменты, когда Фрейзер был занят или у него был выходной, Драко приходилось в одиночку сталкиваться с Поттером, и, доставая палочку, он каждый раз наблюдал за тем, напрягутся ли его мышцы, подготавливаясь в любой момент отразить заклинание, хоть на слог отличающиеся от диагностического. И хоть такого больше не происходило, Драко начинал осмотр всегда с одних и тех же слов:       — Я буду озвучивать все, что делаю, можете расслабиться, мистер Поттер.       — Нет необходимости, я тебе доверяю, — пытался перебудить его Гарри, но Драко не верил.       Но Поттер с упорством тысячи мулов, в течение года, нес свою правду, иногда заходя слишком далеко.       В палате на четвертом этаже, освещенной лишь светом из щели полуоткрытой двери, Фрейзер потягивается, пытаясь размять уставшие плечи, которые, по мнению Драко только еще больше болели от местных коек. Ходили слухи, что их специально заколдовали, сделав более неудобными, чтобы пациенты хотели поскорее сбежать домой.       — Ладно, Малфой, давай честно, если бы ты действительно что-то забыл, то не вился бы вокруг меня, как оголодавшая псина.       А Драко и хотел бы перейти к сути, но столкнувшись с реальностью, понял, что не может и слова произнести. Он так стойко, даже отстраненно встретил на пороге Уизли, всего лишь хлопнув дверью; спокойно собрался, даже накинул на плечи лимонную, до ужаса не идущую ему, мантию, словно всего лишь готовился к очередному дежурству. Он так отчаянно вспоминал обо всем, что происходило в больнице и за ее пределами, будто затыкая ту самую, тревожащую до дрожи в руках, мысль: “А что если?” Заперев себя в прошлом, вызывая в себе те чувства, что давно пережиты и проговорены, он прокручивая в голове наставления отца о том, как оставаться хладнокровным, отстранялся от реальности. Но слова Фрайзера, брошенные уставшим голосом, ударили наотмашь, с запозданием, погружая Драко в липкий, въедающийся в кожу страх. И оставлять его без внимания больше было нельзя.       — Что с Поттером?       — Меня уже тошнит от этого вопроса, — жалуется Фрейзер, не задавая при этом встречный вопрос, почему Драко вообще интересуется. — Этот рыжий аврор, все ходил и донимал меня, будто если он десять раз спросит, что с его Поттером, то тот встанет и сам ответит.       — Уизли, — сам не зная, почему, но Драко показалось важным, чтобы Фрейзер знал эту фамилию.       — Да будь он хоть самим Мерлином, — выплевывает Фрейзер, но почти сразу остывает и добавляет: — Да ничего с твоим Поттером не случилось. Спит он. Пока эти авроры все выясняли, чем в него таким непонятным кинули, мы уже поняли, что это просто усыпляющие. Обычно такого эффекта оно не дает, но ты же знаешь, какой режим у авроров, сна им явно не достаёт, вот и вырубился сразу, будто Аваду словил. Так что ничего страшного, ну проспит день влюбленных, да может оно и к лучшему. А то подлила бы ему какая-нибудь фанатка любовное зелья, и пробливал бы всю ночь, а так хоть выспится.       Иногда Драко казалось, что вся его жизнь — это карусель, которая то дарит веселье, то сбрасывает с себя, смотря, как он набивает шишки от жесткого падения. Но встретив Поттера, Малфой всерьез задумывался о том, что теперь его существование — это бесконечный цирк, где на арене менялись все, кроме клоуна. И единственное, что пока оставалось неизвестным, кто же из них двоих носил красный нос.       — Да сбрось уже с лица эту скорбь, — неожиданно говорит Фрейзер и встает с кровати. — Поттер еще нас с тобой переживет.       — Если я его раньше не убью, — шепчет под нос Драко, но Фрейзер слышит и усмехается, одобрительно кивнув.       — Иди уже, забирай то, что забыл на пятом этаже, но не забывай, что через час обход.       Поднимаясь на пятый этаж, Драко кажется, что даже шаг его стал легче. Его тревога все еще соседствует в сердце с любовью, не собираясь уходить до тех пор, пока он лично не проверит состояние Поттера, но она более не ощущается камнем, тянущем на дно, заставляющим каждый жест и слово выверять, чтобы не поддаться панике, затерявшейся в школьных коридорах, но вновь желающей вернуться. А отношения с Поттером казались непроглядным туманом, в котором поджидали чудовища, готовые сожрать его целиком, стоило шагнуть не туда. И Драко ощущал бессилие, когда думал, сколько лет он еще сможет сдерживаться, пряча их отношения за дверьми, и насколько сильно они ударят по пальцам, если однажды раскрыв их, окружающие закроют их насильно. Он знал, что Поттер отдернет его руку, примет весь удар на себя, но он не был уверен, что готов вновь столкнуться даже с малыми крохами всеобщего осуждения, которое несомненно будет, ведь его фамилия все еще не ассоциировалась с целительством.       Перед дверью палаты Драко останавливается, делает глубокий вдох, поправляет мантию, будто действительно собирается на осмотр очередного пациента, но открыв ее, замирает, пораженный тем, что даже зная, что с Поттером все в порядке, он был не готов увидеть его, лежащего на больничной койке. Он знал, что это всего лишь сон. И он видел столько раз Поттера на их кровати, спавшего в выходной до обеда, и даже под ласковой рукой Драко, отказывающегося просыпаться раньше. И он много раз сталкивался с тем, что Поттер оказывался на больничной койке, переломанный, окровавленный, стискивающий зубы от боли. Но все те разы, он был в сознании. И именно в этот раз, закончившийся на удивление обычный усыпляющим заклинанием, Драко вновь посетила мысль: “А что если?” И погасить ее больше было нечем.       А что если однажды Поттер действительно словит Аваду или проклятие, созданное сумасшедшим волшебником, от которого нет спасения. Что если Поттер не вернется домой, в тот дом в Уэльсе, который купил лишь потому что Драко отказывался жить вместе в особняке Блэков, из которого устроили проходной двор, где в самый неподходящий момент из камина мог вылезти Уизли. Что если Драко однажды действительно получит соболезнования от, но ни с кем не сможет поговорить о Поттере и о том, сколько места он занимал в его сердце. Что если все, что ему останется — лишь воспоминания, в которых он со временем начнет сомневаться, потому что кроме него о них никто не будет знать. У них даже не было совместных колдографий, потому что Драко боялся оставить хоть какой-то след их отношений. А что если Поттер и его любовь — это лишь…       — Я все пропустил, да? — спасительный, родной голос заглушает все если, но Драко все равно остается в дверном проеме.       Поттер, освещенный коридорным светом, одетый в больничную одежду и без очков, теперь кажется беспомощным, как в домашней постели, будто немного и начнет просить поваляться в кровати еще десять минут. На нем ни одной царапины: то ли и не было, то ли целители уже залечили. Драко невольно вспоминает, что стоило бы отправить сову Уизли, рассказать, что Поттеру, как обычно, повезло больше всех: и травм не получил, и выспался. Но, вспоминая, как долго Рон не переходил к сути, переминаясь на пороге, Драко тут же отмел эту мысль, надеясь, что Поттер сам разберётся с волнениями своего друга.       — Если ты про свою смерть, то да — вновь удалось ее избежать.       Драко все же заходит в палату и привычно закрывает дверь, отрезая свет ламп, как начал делать с тех пор, как их отношения начли все меньше походить на безразличие.       — Я в этом хорош, да, — самодовольно, с улыбкой, подсвеченной лишь лунным светом из окна, тянет Поттер, и протягивает к нему руку.       Драко безволен, он может сколько угодно врать окружающем, что с Поттером его ничего не связывает, но за закрытой дверью, присаживаясь на край больничной койки, он бережно берет родную ладонь и прикасается к ней лбом, осознавая, как же тяжела его усталость.       — Эй, все хорошо, все в порядке, — шепчет ему Поттер, и Драко, ведомый его рукой, позволяет уложить себя рядом.       Усталость накрывает его одеялом, таким тяжелым, что даже голову невозможно поднять, а Поттер целует его в лоб, в закрытые веки, и продолжает шептать то извинения, то признания в любви. Драко часто слышит от него о любви, и чувствует ее еще чаще, такую теплую, обволакивающую, дарящую надежду, отличающуюся от его собственной. Любовь Драко осторожная, накатывающая, словно слабые волны на море, где нет ни шторма, ни штиля. Иногда он боялся, что Поттер однажды уйдет, перестав ее замечать.       — Я тебе кое-что принес, — шепчет в темноте Поттер, и Драко улыбается, вспоминая, сколько раз он слышал это в стенах больницы.       Поттер таскал ему, украденные из садов, цветы, и стекляшки с берега залива; забавные открытки, присмотренные во время опроса свидетелей в обворованном магазине, и серьезные книги, в которых даже Драко не понимал, о чем речь. Он рассказывал о своем детстве, пытаясь разговорить и Драко, а в следующий раз доставал из кармана глупую головоломку для пятилеток, о которой тот лишь раз упомянул, стараясь побыстрее избавиться от расспросов. И Драко всерьез опасался, что однажды это зайдет настолько далеко, что скрыть уже не получится. Потому сам предложил встретиться после работы, еще не подозревая, что вместо приветствия, они просто посмотрят друг на друга, и потянутся за поцелуем — потому что оба старались скрыть то, что было понятно слишком давно.       — Где моя одежда? — Поттер приподнимается на локте, будто действительно думает, что сможет хоть что-то найти без очков и в темноте.       — Там же, где мои мечты о первом совместном дне влюбленных, — едко отзывается Драко, но все же поднимается с койки, осматривая палату.       Поттер молчит, видимо понимает, что их единственный шанс на празднование практически упущен. Утром у Драко смена в больнице, Аврорат тоже не даст выходной, узнав, что Гарри выспался на больничной койке. Планируя то, что у них будет не день, а ночь влюбленных, они на миг забыли, насколько судьба обожает вмешиваться в их планы.       Одежда находится рядом, на стуле. Она почти не пострадала, лишь дыра на мантии говорит о том, что Поттер в очередном отчете будет жаловаться на ее недолговечность. Драко исследует карманы, гадая, что Гарри удалось найти в этот раз между буйством сумасшедшего, вламывающегося в лавки Косого переулка, и усыпляющим заклинанием. Но неожиданно вытаскивает на лунный свет кольцо и почти сразу прячет его обратно, испуганно откидывая мантию на стул.       — Это просто кольцо, — спешит заверить его Поттер, хватая за край одежды, словно боясь, что Драко сбежит.       А именно это он и хочет сделать. Потому что Поттер и “просто” — несовместимые вещи. Поттер — это сложно. Безумно сложно. Это в школьные годы Драко мог ходить и говорить, что Поттер глупый герой, который своей башкой может только в стены врезаться. С тех времен, изменилось многое, и никакого просто больше не существовало.       — Поттер, — шипит на него Драко, дергая мантию на себя, но держат его крепко.       — От тебя ничего не требуется, это просто красивое кольцо, которое я захотел подарить на день всех влюбленных, потому что люблю тебя, — настаивает Поттер.       Но Драко не верит. Потому что помнит день, когда рассказал историю, как мать отказалась выходить за отца до тех пор, пока он не найдет кольцо с камнем в точности повторяющем цвет ее глаз. И, судя по тому, что даже в темноте палаты, он увидел отблеск серого, Поттер тоже помнил.       — Ты можешь его просто выбросить, если оно не нравится. — Гарри отпускает его мантию, будто показывая, что действительно примет любое его решение.       Но проблема была в том, что Драко не хотел этого. То, что скрывалось в его душе и сердце, так желало вырваться наружу, но скованное его собственными страхами, лишь бессильно стучало в дверь, прося выглянуть хоть на миг. Драко до безумия хотелось надеть кольцо, выставить его на показ, как и всю любовь, которую он получал. Ему хотелось получать взгляды, полные зависти, кода Поттер смотрел на него так, словно в нем заключался весь мир, ради которого он и умирал. Давным-давно он думал, что хочет всем заявить, что для Поттера все его проблемы, которые тот решал быстрее, чем Драко мог пережить их самостоятельно — лишь отголосок несправедливости, не то, ради чего он боролся. Но затем это трансформировалось в более эгоистичное, злое желание, выставить их отношения напоказ и каждом плюнуть в лицо, заявив, что ради них Поттер и пальцем не пошевелит, потому что любит только его. Но…       — Мне страшно, — впервые произносит вслух Драко и падает на колени, прямо у койки, и Поттер, словно готовый к этому, просто опускает руку на его голову.       — Но нельзя давать страху управлять тобой. — Гарри гладит его по волосам, и Драко будто снова восемь, и он, плача, пришел рассказывать о самой ужасной вещи, еще не зная, что это всего лишь боггарт.       И если в детстве так просто было рассказывать о своих страхах, то сейчас он не может даже сформировать их в единую мысль. Будто он боится всего и сразу, будто боится самой жизни, которая почему-то подарила ему Поттера, но не дала инструкций, что с ним и его любовью делать дальше.       — Ты же понимаешь, что я не буду встречать Рождество с Уизли, а с Грейнджер мы никогда не найдем общий язык, — все же начинает он, пытаясь выразить все то, что тревожило с самого начала отношений.       — Понимаю.       — Все твои друзья, коллеги, даже директор Макгонагалл, а то и министр, будут думать, что я тебя либо опоил любовным зельем, либо держу под Империо.       — И не только думать, но и даже попытаются это исправить, — поддерживает его страхи Поттер, и Драко лишь сильнее вжимает голову в матрас, словно пытаясь спрятаться в нем и исчезнуть, лишь бы не говорить дальше.       Но все же глухо продолжает:       — И я буду просто отвратителен, когда разорву все связи с родителями, потому что последний год они только и говорят о том, когда я уже женюсь и подарю им наследника рода, который сделает фамилию Малфой вновь великой.       — Придется взять отгул по семейным обстоятельствам и принять весь твой гнев, чтобы ты случайно никого не убил.       — Я буду ужасен, Поттер, правда. Я не смогу сдержаться, если хоть кто-то скажет, что все, чего я сам достиг — это лишь благодаря тебе. Я буду подходить к каждому и желать смерти, если услышу это вновь.       — Ничего страшного, подкинем с Роном им пару темногических артефактов, да закроем на десяток лет, и ты ничего не услышишь.       Слова о нарушении закона из уст Поттера звучат настолько дико, что Драко не удерживается от смешка: он бы посмотрел, как на такое предложение отреагирует Уизли.       Гарри касается его щек, ласково, приподнимая лицо, которое Драко так упорно пытался спрятать, опасаясь, что на нем можно прочесть намного больше, чем он сказал. Например, о всех тех “а если”, которые очень долго вились в его голове, и о которых он пока не готов был говорить. Возможно позже, возможно на следующий день влюбленных, который пройдет чуть лучше.       — А если серьезно, Малфой, какая разница, что будет после? Может, завтра мы вообще умрем, — слишком весело для будущего мертвеца говорит Поттер и получает укоризненный взгляд. — Нет, просто задумайся, разве не лучше это время потратить на свидания со мной?       — Ты такой придурок, — вздыхает Драко и поднимается на ноги.       Он чувствует взгляд Поттера на себя, пока подбирает порванную мантию и достает кольцо из кармана. В лунном свете камень отдает серебром, холодным и так похожим на его глаза, что явно намекает: не очередная вещица, подобранная с места преступления, а заготовленная ранее, возможно, специально ко Дню святого Валентина. И будто вставляя ключ в замок, быстро и уверено, он надевает кольцо на палец, ощущая, как распахиваются внутри двери, которые так долго сдерживали его настоящие эмоции.       — Я испек просто отвратительное печенье. Оно выглядит ужасно и на вкус ужасно, но мы вернемся домой, сядем за стол и ты будешь восхищаться моими кулинарными способностями, потому что я слишком долго ждал этого праздника.       Поттер лишь смеется в ответ и утаскивает его на, до ломоты в спине, неудобную больничную койку, на которой они еле помещаются вдвоем, лишь затем, чтобы вложить в поцелуй все то, что не мог облачить в слова.       Поттер никогда не хотел скрывать их отношения, но пошел на этот шаг только потому что Малфой не был готов к иному. Однажды, когда Драко в порыве ссоры бросил, что Поттер его жалеет, путая это с любовью, он услышал в ответ:       — Будь это жалостью, все закончилось бы на первой встрече в Мунго. Я бы не просил прощения за то, что насторожился, увидев палочку в твоих руках, потому что зачем мне прощение того, кого я просто жалею. Я бы не пытался отбросить все то, что я помнил о тебе, и не стал бы узнавать заново, даже если для этого приходилось подставиться под режущее заклинание, чтобы был повод для встречи. Я бы не требовал с лучшего друга непреложный обет, понимая, что только так, могу доказать искренность своих намерений, и понимая, что пройдут года, когда Рон окончательно простит мне это. Я бы не подарил тебе дом, потому что из-за жалости, мне не хотелось бы дать тебе место, в котором ты бы чувствовал себя в безопасности и из которого тебе бы не пришлось уходить, если бы ты вдруг решил расстаться со мной. Я бы не стал рассказывать о своем прошлом, до Хогвартса, и не стал бы спрашивать о том, как ты получил метку. Не ждал бы конца рабочего дня, чтобы вернуться к тебе, даже если до новой смены оставалось лишь пару часов. Не смолчал бы, когда ты, забывшись, бросил презрительно “грязнокровка”, рассказывая о целители, которого ненавидел больше всего. И уж точно я бы никогда из жалости не сказал, что люблю тебя.       Легкий стук в дверь заставляет Драко отпрянуть быстрее, чем следовало: он путается в мантии и скомканном одеяле, и чуть ли не валится с койки, успев схватиться за изголовье. Пусть он и пришел к тому, что не прочь раскрыть отношения с Поттером, но начинать с рабочего места было плохой идей. Хотя, судя по ехидному, усатому лицу Фрейзера, который, выждав десяток секунд после стука, заглянул в палату, для одного из его коллег все было давно очевидно.       — Нашли, то что забыли, целитель Малфой?       — Да, вот бы хотел забрать домой теперь.       — Обход уже начался, так что у вас есть всего минут пять, чтобы улизнуть незамеченными, или придется пробираться с боем.       — О, я хорош в бою, — забавляется Поттер, на что получает два укоризненных взгляда.       — Мнение пациентов не учитываем, мистер Поттер, не забывайтесь, — грозит ему пальцем Фрейзер и исчезает за дверью.       Домой они возвращаются, когда зимнее солнце начинает подниматься из-за горизонта, рассекая бледно-розовым заснеженное поле за их домом. За ночь снега прибавилось, скрыло следы у порога, оставленные Уизли, и будто стерло из памяти все те страхи, которые преследовали Драко.       На кухне печенье давно остыло, но Поттер берет одно, восхищается его формой и вкусом, правда по его лицу видно, что соли оказалось больше, чем нужно. И Драко приходится подсластить поцелуем свой неудачный кулинарный шедевр. И ощущая, как крепко, но бережно держит его Поттер, как горячо целует, Драко готов признать, что лучшего дня всех влюбленных у него не было, потому что раньше он никогда и никого не любил настолько сильно.