По-волчьи выть

***

Земля уходит из-под лап. Минхо летит сквозь лес, и каждый удар лап о прелую листву отдается тупой болью в натруженных мышцах. Мир сузился до мельтешения серых стволов, что выскакивают навстречу и тут же исчезают за спиной, до упругих веток, что хлещут по морде, оставляя саднящие царапины, и до собственного дыхания, что вырывается из пасти рваными, горячими клубами пара, застилая глаза. Рёбра уже горят огнём, в боку колет так, будто туда вонзили острую щепку, но сбавить темп нельзя. Сзади треск сучьев, злое, клокочущее рычание и запах диких, который ветер несёт прямо в спину. Он тяжёлый, чужой и пропитанный звериной злобой и кровью. Ещё каких-то полчаса назад всё было обыденно. Их небольшая группа вышла на обычную охоту, чтобы добыть мясо для деревни. Они крались за оленем, осторожно заходя с подветренной стороны, и Минхо помнил, как Джисон, молодой и нетерпеливый омега, то и дело поскуливал от азарта. А потом из подлеска, словно серые тени, вырвались дикие волки. Они были крупными, лобастыми, с дикой злобой в глазах. Они не стали тратить время на предупредительный рык или демонстрацию силы, не стали скалиться, пытаясь прогнать чужаков со своей территории. Они начали рвать. У Минхо до сих пор стоит в ушах тот страшный, булькающий звук, с которым клыки огромного чёрного альфы впились в горло их следопыта, и запах свежей, горячей крови, ударивший в ноздри так сильно, что на миг помутился рассудок. Всё, что было после — лишь кровавый сумбур из мелькающих тел, визга и рыка, а в голове билась только одна мысль: бежать. И дело было даже не в страхе или трусости. В нём, омеге, орал, заглушая всё, древний инстинкт: если не можешь драться — беги. Беги быстрее тех, кто тяжелее, злее и сильнее. Рядом, чуть позади, тяжело и сбивчиво дышит Джисон. Он то и дело оглядывается назад, и Минхо отчаянно хочется рявкнуть на него, чтобы тот смотрел под ноги и не тратил силы, но горло занято только судорожными глотками воздуха. Слева, продираясь сквозь кусты, слышен хриплый лай Чанбина, их альфы. Он пытается перестроить беспорядочное бегство в какое-то подобие обороны, но его голос тонет в треске погони. Дикие не играют по правилам. Им не нужна ни эта территория, ни олень, который так и остался где-то позади. Огромный чёрный волк, что убил следопыта, вылетает из кустов справа, словно воплощение ночного кошмара. Он врезается в Чанбина плечом, и мощный альфа, не удержавшись на скорости, кубарем катится по земле, взметая в воздух ворох прелой листвы. Минхо краем глаза видит, как они сплетаются в клубок ярости, и слышит короткий, сдавленный вой. Минхо подгоняет Джисона лёгким ударом плеча, заставляя ускориться. Они вылетают на мелководную речку. Ледяная вода обжигает разгорячëнные лапы, сбивая запах, и на миг Минхо кажется, что это их шанс. Если они успеют перебраться на тот берег, вбежать в густой ельник, где запах сбивается ещё сильнее, может быть… Джисон спотыкается на скользких, округлых камнях. Он падает, поднимая тучу ледяных брызг, и отчаянно пытается вскочить, но двое диких уже здесь. Один крупный, пепельного окраса молниеносным движением хватает его за заднюю ногу и с силой дёргает на себя. Джисон издает по-щенячьи отчаянный визг, который режет по ушам, заставляя сердце Минхо пропустить удар. Минхо замирает всего на одно бесконечное мгновение. Сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. Бежать, он должен бежать. Он делает шаг к другому берегу, к спасительному, темнеющему вдали лесу, но не успевает сделать и второго. Тяжёлая туша врезается в него сбоку, сбивая с лап раньше, чем он успевает даже взвизгнуть. Холодная вода обжигает спину, каменное дно больно врезается в лопатки, а сверху наваливается неподъëмная чёрная гора мышц и шерсти. Огромные лапища давят на грудь, не давая вздохнуть, а окровавленная пасть замирает в каких-то жалких сантиметрах от его горла. Минхо скалится в ответ, пытается рычать, брыкаться, но чёрный альфа даже не напрягается, чтобы удержать его. Минхо для него — пушинка. В жёлтых глазах напротив нет ни злобы, ни торжества, ни даже ярости. Там лишь спокойный интерес и оценивающий голод, от которого внутри всё сжимается. Постепенно шум погони стихает. Треск веток удаляется, и слышны лишь тяжёлое дыхание, чьи-то приглушëнные хрипы и тихие, жалобные всхлипы — это Джисон скулит где-то на берегу под лапой пепельного. Запах своей и чужой крови смешивается с едким запахом страха — кто-то из своих не выдержал, и теперь этот запах мочи въедается в шерсть, делая его ещё более беззащитным. Чёрный альфа медленно наклоняет голову и обнюхивает его морду, и горячее, влажное дыхание касается губ, потом переходит к уху, к шее. Минхо зажмуривается, ожидая, что клыки всё-таки сомкнутся на горле, но чёрный просто глубоко и шумно дышит, втягивая его запах омеги и запоминая. Чёрный отстраняется, но лапу с груди не убирает, продолжая прижимать к холодным камням. Он поднимает голову и коротко лает, отдавая команду. Пепельный волк тут же отпускает Джисона, но остаётся рядом, скалясь на любого, кто посмеет дëрнуться. Другие дикие, словно тени, собирают уцелевших. Минхо видит Чанбина — тот жив, но сильно хромает, его задняя лапа оставляет на мокрой гальке кровавый след, и рядом с ним, подгоняя его короткими, болезненными тычками мордой, трусит мелкий, верткий дикарь. Из всей их группы осталось четверо. Остальные — лишь кровавые пятна на лесной подстилке, корм для воронья и лесных зверей. Чёрный альфа наконец убирает тяжёлую лапу и отходит, давая Минхо возможность подняться. Минхо встаёт, его бьёт крупная дрожь от холода, пробирающего до костей, и адреналина, что всё ещё бурлит в крови. Шерсть на боках свалялась и висит сосульками, и вода стекает с неё. Он смотрит на чёрного. Тот смотрит в ответ спокойно и выжидающе, потом переводит взгляд на тушу оленя, которую дикие, оказывается, притащили за ними. Олень валяется на берегу с распоротым брюхом, и двое молодых волков уже рвут внутренности, жадно чавкая и урча на весь лес. Чёрный, не торопясь, подходит к туше, ленивым ударом лапы отшвыривает одного из молодых, который недовольно ворчит, но покорно отходит в сторону. Чёрный отрывает здоровый кусок мяса от задней ноги и, вернувшись, бросает его к лапам Минхо. Минхо смотрит на мясо, потом на альфу. В волчьем мире не делятся едой просто так. Еду отдают щенкам, старикам, тем, кто слабее. Или же омегам, на которых уже положили глаз или считают своими. Минхо не притрагивается к мясу. Он смотрит в жёлтые глаза и не двигается. Чёрный ждёт секунду, другую, а потом он издает короткий, предупреждающий рык: жри или я тебя заставлю. Минхо опускает морду и берёт мясо. Оно жёсткое, холодное и пахнет кровью и чужой шерстью. Он жуёт, давясь жёсткими волокнами, чувствуя, как тошнота подкатывает к горлу, но перебарывает её. Инстинкт самосохранения твердит: надо есть, пока дают, надо сохранить силы. Путь вглубь леса оказывается долгим и изматывающим. Дикие гонят пленных туда, где деревья становятся выше и толще, где их кроны смыкаются так плотно, что даже днём царит полумрак, а земля устлана мягким мхом и пахнет сыростью и гнилью. Минхо пытается запомнить дорогу, замечать приметные камни или поваленные деревья, но всё вокруг кажется одинаковым — серые стволы, валежник, замшелые валуны. Джисон плетëтся рядом, заметно припадая на раненую лапу, но старается не скулить, боясь привлечь внимание конвоиров. Он только изредка жалобно выдыхает, и Минхо чувствует его страх, смешанный с болью. Лагерь диких Минхо чует задолго до того, как видит. Запах въедается в ноздри и становится сильнее с каждым шагом: терпкий запах мочи, старой, въевшейся в землю шерсти, запах прелого мяса от старых костей, разбросанных вокруг, и кисловатый дух множества здоровых, сильных тел. Они выходят на широкую поляну, которую с одной стороны защищают скальные выступы, поросшие мхом, а с другой — густой, непроходимый ельник. В центре поляны — огромное, давно не чищенное кострище, вокруг которого навалены кучи шкур, грызеные кости и лениво валяются несколько волков, греясь в тех редких лучах солнца, что пробиваются сквозь кроны. При появлении чёрного все оживают. Волки встают, потягиваются и не спеша, с ленивым любопытством, подходят к прибывшим, обнюхивают их и скалятся, проверяя на прочность. Минхо внутренне сжимается, чувствуя на себе десятки взглядов. Они почти все альфы. Крупные, лобастые, с грубой, свалявшейся шерстью и спокойными, наглыми глазами, в которых светится уверенность в своей силе. По краям поляны шныряет пара мелких и быстрых бет. Омег Минхо замечает только двоих, старых, с тусклой, вытертой шерстью и абсолютно потухшими, безразличными глазами. Они лежат в стороне, на куче грязных шкур, и даже не поднимают голов при появлении чужаков. Оленя бросают прямо в центре поляны, и молодые волки тут же набрасываются на него с рычанием и возней, толкаясь и вырывая друг у друга куски. Чёрный даже не смотрит в их сторону. Он ведёт пленников прямо к скалам, к широкому, небольшому углублению, похожему на естественный навес. Здесь его лежбище. Запах здесь тяжёлый, душный и пахнет им одним — хвоей и мускусом. И от этого запаха становится трудно дышать. Чёрный заводит Минхо в центр этого логова и снова начинает свой настырный, унизительный осмотр. Он обнюхивает его всего — от морды до кончика хвоста, забирается носом под хвост, в пах, водит горячим дыханием по шее. Минхо терпит, сжав зубы до скрежета, хотя шерсть на загривке встаëт дыбом, а каждое прикосновение чужого носа отдаëтся волной отвращения и бессильной злобы. Остальные — Чанбин, Джисон и ещё один бета, Сынмин, — жмутся у входа в логово, но дикий альфа, пришедший с ними, не даёт им уйти, молча оттесняя назад к стене. Когда осмотр заканчивается, чёрный поднимает голову и делает то, от чего у Минхо внутри всё обрывается и проваливается в ледяную пустоту. Он трëтся мордой о его шею, вжимаясь в шерсть, оставляя свой запах, пропитывая им каждый волосок. Потом поднимает лапу, наваливается на спину Минхо, прижимая его к холодной, утрамбованной земле, и делает несколько коротких, грубых движений тазом. Чисто символических, обозначающих право собственности перед всеми, кто это видит. Волки, собравшиеся у входа в логово поглазеть на зрелище, одобрительно ворчат, кто-то довольно скалится или бьёт хвостом по земле. Чёрный альфа только что при всех недвусмысленно заявил свои права. Минхо сейчас не человек, он — волк, и он понимает это на уровне костей, на уровне древних инстинктов. Сопротивляться — значит бросить вызов. А бросить вызов этому чудовищу, которое весит в два раза больше — это верная, мучительная смерть. Минхо лежит, распластанный на холодной земле, придавленный тушей альфы, и сквозь мутную пелену унижения и страха смотрит, как Джисона, скулящего и поджимающего хвост, уводит куда-то в сторону пепельный волк. Чанбина и Сынмина грубо выталкивают из логова следом и забирают другие дикие. Их растаскивают по лежбищам, как добычу, как вещи, раскладывая по углам. А Минхо так и лежит, чувствуя на спине тяжесть чужого тела и слыша над ухом чужое, спокойное дыхание.

***

Проходит день, второй, третий. Минхо быстро сбивается со счёта, потому что в этом проклятом лагере время течёт иначе, подчиняясь только звериным ритмам стаи. Здесь нет привычного деления на утро, день и вечер. Есть только сон, когда валишься с лап после охоты, есть сама охота, есть жадная, чавкающая еда у кострища и есть постоянное, выматывающее присутствие чужих тел и запахов, от которых уже не спрятаться. Чёрный альфа почти всегда рядом. Минхо уже привык к его тяжёлой тени, к тому, что, просыпаясь, первым делом видит жёлтые глаза напротив. Альфа уходит на охоту с другими, но возвращается быстро, и первым делом, едва ступив в логово, идёт к Минхо. Он трётся мордой о его шею, глубоко и шумно втягивая запах, облизывает жёстким, шершавым языком ухо, толкается носом в живот, под хвост, снова и снова проверяя, не изменилось ли или не началось ли то, чего он так ждёт. Минхо терпит. Скалиться он пробовал в первый же день, когда чужой нос слишком уж настырно залез под хвост. Альфа тогда просто прижал его мордой к земле тяжёлой лапой и держал, не давая дышать, пока Минхо не затих, не перестал трепыхаться и не обмяк в знак покорности. Это не было больно, но унижение оказалось таким острым и глубоким, что Минхо запомнил урок надолго. Еда появляется в логове регулярно. Чëрный приносит куски мяса — всегда лучшие, вырванные из самой середины туши, без костей и плёнок — и бросает их прямо перед мордой Минхо. Если Минхо медлит, отворачивается или просто смотрит на мясо без интереса, альфа тут же угрожающе рычит. Если же Минхо ест слишком жадно, торопливо глотая и давясь, альфа аккуратно, но настойчиво отодвигает его морду своей, заставляя успокоиться, отдышаться и жевать медленнее. Так воспитывают щенков. Или самок, которые должны привыкнуть к кормильцу, должны знать, что еда будет всегда, если вести себя правильно. Минхо старается вообще не обращаться в человека. Он видел пару раз, как дикие встают на две лапы, только когда надо поправить что-то в лежбище, натаскать свежих веток или шкур, или когда стоит жара и они лезут в воду освежиться, принимая человеческое обличье, чтобы окунуться с головой. Они не носят одежду, потому что она им не нужна, и собственная нагота для них так же естественна, как шерсть. Для Минхо — нет. Он вырос в деревне, в общине, где люди ходят в выделанных шкурах и грубой холстине, где есть понятие стыда, где своё тело — личное, сокровенное, не для чужих глаз. Здесь, в волчьем обличии, проще: густая шерсть защищает и от холода, и от лишних взглядов, и от необходимости объяснять, почему ты прячешь глаза, когда рядом проходят голые люди. Минхо наблюдает за бытом диких, когда выпадает возможность, и каждый раз внутренне содрогается. Они живут в инстинктах, растворились в них, как соль в воде. Если они голодны, то жрут, прямо тут, на земле, чавкая и урча, отталкивая друг друга мордами от туши. Если хотят — имеют, здесь же, не выбирая места и времени, не спрашивая и не дожидаясь согласия. Если злы — дерутся, насмерть, до первой крови, пока более сильный не прижмёт слабого к земле. Никаких разговоров, никаких переговоров, никаких взглядов в глаза дольше пары секунд. Только рык, вой, позы и запахи — целый язык, который Минхо вынужден учить на лету, чтобы выжить. Вот двое молодых альф затевают грызню из-за куска старой, вытертой шкуры, на которой хочет полежать один из них. Они рычат, скалятся, сцепляются и катаются по земле, взметая пыль и сухую хвою, пока старый, матёрый волк с порванным ухом не встаёт со своего места и одним ударом корпуса не раскидывает их по углам, после чего сам укладывается на шкуру, довольно жмурясь. Вот одна из старых омег начинает течь, её запах разносится по лагерю мгновенно, ударяя в ноздри приторной, липкой сладостью. И к ней тут же, словно по команде, выстраивается очередь из трёх альф, которые по очереди, молча и деловито, делают своё дело, пока она лежит пластом на шкурах, даже не шевелясь и не поднимая головы. Никто не ждёт согласия, никто не спрашивает, не пробует ухаживать или добиваться. Течка есть течка, природа требует продолжения рода, и долг каждого альфы — эту природу удовлетворить. Минхо видит это, слышит запахи, наблюдает за равнодушными, потухшими глазами старой омеги, и холодок страха пробегает по спине, заставляя шерсть вставать дыбом. Он понимает, что его ждёт то же самое. Рано или поздно чёрный дождётся его течки. Или, если природа замешкается, попробует вызвать её сам — языком, лапами, настойчивым, ежедневным трением. И попытки начинаются почти сразу, с первых же дней. Альфа вылизывает его подолгу, иногда часами, и особенно тщательно — под хвостом, живот и бока, водит шершавым, как тёрка, языком по самым чувствительным местам, нажимая, растягивая, пробуя на вкус. От этих ласк Минхо сначала бесится, пытается отодвинуться, уползти вглубь логова, но чёрный каждый раз притягивает его обратно, прижимает лапой и продолжает. Потом Минхо просто терпит, лёжа на боку и глядя в стену пещеры, считая про себя трещины в камне. Иногда он всё же вздрагивает, когда язык задевает особо чувствительное место, и альфа мгновенно улавливает эту реакцию, начинает давить сильнее и чаще, надеясь, что тело откликнется. Но Минхо не течёт. Его тело словно окаменело, закрылось, отказываясь отзываться на чужака, на врага, что убил членов его стаи на его глазах. Альфа глухо и протяжно рычит от досады, но не злится по-настоящему и не наказывает. Он просто продолжает, методично и упрямо, раз за разом. У альфы полно времени, он чувствует, что Минхо никуда не денется. Минхо пробует бежать дважды. Первый раз — на четвёртый день, когда отчаяние становится сильнее страха. Он дожидается, когда чёрный волк уйдёт с охотниками, прислушивается, как затихает треск веток за лагерем, и крадётся к краю поляны, туда, где за скальными выступами начинается спасительный, манящий лес. Он делает несколько осторожных шагов, и тут из кустов, бесшумно, словно призрак, выходит пепельный — тот, что взял Джисона. Он просто сидит на тропе, загораживая проход, и спокойно смотрит на Минхо. Он даже не рычит и не скалится, просто смотрит, чуть склонив голову набок. И в этом спокойном, равнодушном взгляде читается такая уверенность в своей силе и в беспомощности Минхо, что у того опускаются лапы. Он пятится, обходит поляну с другой стороны, пробирается вдоль ручья, но натыкается на двух молодых альф, которые грызут кость прямо на тропе. При его появлении они поднимают головы и скалятся, скорее вопросительно, чем угрожающе: ты чего, дурак, куда собрался? И Минхо, опустив хвост и уши, возвращается в логово, чувствуя, как внутри всё горит от бессильной злобы. Вторая попытка — через неделю. Ночью, когда лагерь затихает, а костёр догорает, оставляя после себя лишь тлеющие угли. Минхо долго лежит, прислушиваясь к тяжёлому дыханию чёрного, который спит рядом, придавив его тушей к земле. Он ждёт, пока дыхание станет ровным и глубоким, потом осторожно, по миллиметру, выползает из-под тёплого бока. Альфа не просыпается. Минхо крадётся вдоль спящих тел, обходя их и замирая при каждом шорохе, пробирается к ручью, что вытекает из лагеря, и ныряет в спасительную темноту прибрежных кустов. Он уже почти в лесу, до первых деревьев остаётся каких-то пара десятков прыжков, сердце колотится где-то в горле, перехватывая дыхание, и тут сзади раздаётся тяжёлое, спокойное дыхание. Минхо замирает, боясь обернуться. Чёрный даже не бежит и не рычит, он просто идёт следом, не скрываясь, и наблюдает, как Минхо пытается сбежать. Он догоняет его в три огромных прыжка, не больно, но крепко хватает зубами за холку, встряхивает, давая понять, кто здесь главный, и тащит обратно в лагерь. Швыряет на лежанку, гулко рычит прямо в морду, затем ложится рядом, придавливая тяжёлой тушей к земле, чтобы не дёргался, и лежит так до самого утра, не смыкая глаз. После второй попытки чёрный начинает брать его с собой повсюду — то на охоту, то на водопой, то просто когда идёт метить границы территории, задирая лапу на каждый приметный камень и ствол. Минхо бежит рядом, чувствуя себя щенком на привязи, но выбора нет. Если отстанешь, замешкаешься или отвлечёшься — догонят и накажут. Не чёрный, так другие. Альфы в стае уже привыкли к нему, к его запаху, его присутствию рядом с вожаком. Они перестали скалиться при встрече, но смотрят всё равно как на вещь. Ценную, нужную, полезную, но вещь, у которой нет ни голоса, ни права выбора. Имя чёрного Минхо узнаёт случайно. Тот день выдаётся на редкость жарким, даже для волков, привыкших к лесной прохладе. Солнце печёт нещадно, воздух стоит густой и влажный, и несколько диких валяются в мелкой речке, пытаясь остудиться. Двое из них даже обращаются в людей — видимо, чтобы окунуться с головой, — и Минхо невольно косится в их сторону, стараясь не задерживать взгляд на голых телах. Один из них, бурый, крупный, с длинными тёмными волосами, небрежно заплетёнными в косицы, орёт через реку, перекрывая шум воды: — Чан! Тащи шкуры, пока дождь не пошёл, а то промокнут к чертям собачьим! Чёрный альфа, который лениво разлёгся в тени большого валуна, поднимает голову, коротко рявкает в ответ — мол, слышу, отвали — и снова кладёт морду на лапы, даже не пошевелившись. Имя никак не вяжется с этим огромным чёрным зверем, который спит, ест и, судя по всему, имеет всё, что течёт, по строгому расписанию. Чан — слишком простое, слишком человеческое имя для этой горы мышц и шерсти. Минхо запоминает его, крутит в голове. Имя даёт иллюзию человека, а человеку можно смотреть в глаза. С волком, с диким зверем, это сделать сложнее. Первая попытка зачатия случается, когда у Минхо всё-таки начинается течка. Это происходит неожиданно, хотя Минхо внутренне готовился к этому каждый день. Он знал, что это случится — организм не обманешь, природа возьмёт своё, — но в глубине души надеялся, что стресс, постоянный страх и чужая, враждебная стая отсрочат этот момент если не навсегда, то хотя бы надолго. Но нет. Просыпается он от того, что Чан трётся мордой о его круп, тяжело и часто дыша, горячим языком скользит по шерсти. В пещере стоит густой, приторно-сладкий запах текущего омеги. Он ударяет в ноздри так сильно, что на миг темнеет в глазах, и Минхо с леденящим ужасом понимает — это он. Его тело предало его, включило режим размножения вопреки всему: страху, ненависти и отвращению. Чан не торопится, хотя Минхо чувствует, как дрожит его огромное тело от напряжения. Он вылизывает его долго и тщательно, снова и снова проходясь шершавым языком по самым чувствительным местам, пока Минхо не начинает мелко подрагивать от смеси омерзения и невольного, проклятого возбуждения, которое поднимается откуда-то из живота, заставляя мышцы непроизвольно сокращаться. Инстинкты — хреновая, подлая штука. Тело хочет того, чего разум боится до усрачки, до холодного пота на спине. Потом Чан забирается сверху. Он тяжёлый, горячий, от него пахнет потом, хвоей и возбуждением, и Минхо кажется, что его сейчас просто раздавят, расплющат об эту холодную землю. Он пытается вывернуться, дёргается, глухо рычит, но Чан только сильнее прижимает его к земле, наваливается всей тушей, прикусывая холку — не больно, но достаточно, чтобы напомнить, кто здесь главный и кто принимает решения. Сам процесс короткий и грубый. Чан даже не пытается быть нежным, он просто исполняет функцию, заложенную природой, глубоко и ритмично двигаясь, тяжело дыша в ухо. Минхо зажмуривается, утыкается мордой в вонючие шкуры, вжимается в них, пытаясь провалиться сквозь землю, и считает про себя удары сердца, чтобы не сойти с ума, чтобы отгородиться от происходящего. В голове пусто, и только противный внутренний голос шепчет где-то на задворках сознания: ты теперь такой же, как те старые омеги, ты теперь просто инкубатор для щенков, просто кусок мяса с нужным запахом. Когда Чан заканчивает и тяжело выдыхает, обмякая сверху, он не уходит. Он ложится рядом, прижимаясь к Минхо всем большим, горячим телом, утыкается мордой ему в загривок и почти сразу засыпает, утомлённый и удовлетворённый. Минхо лежит не шевелясь, глядя в темноту пещеры широко открытыми глазами, и чувствует, как внутри разливается чужое, враждебное тепло, которое должно означать, что процесс пошёл, что семя принято и скоро начнётся новая жизнь. И от этой мысли хочется выть в голос. Но как бы не так. Проходит день, второй, третья ночь, потом ещё неделя. Минхо прислушивается к себе каждое мгновение, замирая внутренне при любом новом ощущении, но внутри пусто и глухо, как в высохшем колодце. Организм словно захлопнулся наглухо, отказываясь принимать чужое, враждебное семя, и заблокировал все входы. Ни тошноты по утрам, ни тяжести в животе, ни изменений запаха, которые должны появиться у зачавшего омеги. Стая замечает это быстро. Омеги после удачной случки должны пахнуть иначе — гуще, тяжелее, запахом беременности, который считывается всеми на инстинктивном уровне. А Минхо пахнет всё так же — течкой, которая уже прошла, оставив после себя лишь лёгкий, угасающий шлейф, но результата всё нет. Волки переглядываются и беспокойно трутся мордами. Однажды вечером, когда вся стая собирается у большого кострища, доедая остатки притащенного с охоты оленя, Чан подходит к Минхо вплотную. Он долго и настырно нюхает его живот, водит носом по бокам, по паху, низко и сосредоточенно рыча. Потом поднимает тяжёлую голову и смотрит прямо в глаза. В жёлтых глазах Минхо не видит ни гнева, ни разочарования. Там только искреннее недоумение. Альфа сделал всё правильно, как велит природа, как делают все в стае, но омега пуста. Этого не может быть, но это есть. Чан отворачивается и неторопливо уходит к другим альфам, которые ждут его в стороне, переминаясь с лапы на лапу. Они долго трутся мордами, переглядываются, иногда коротко и тихо поскуливая, и Минхо спиной, загривком, каждым нервом чувствует их изучающие взгляды. Он понимает, что сейчас, в этом кругу, решается что-то важное. Что-то, что напрямую касается его, его судьбы, его жизни. Минхо, если бы мог сейчас по-человечески ухмыльнуться, выдал бы самую наглую и злую усмешку. Маленькая, тихая радость шевелится где-то в груди: не вышло у вас, звери, не всё по-вашему. Но радость длится недолго, потому что следом приходит понимание: дикие не сдаются. Они упрямы, как сама природа. Если не вышло один раз, они будут пробовать снова и снова, каждый месяц, каждую течку, пока он либо не понесёт, либо не сдохнет от истощения. А сдохнуть ему не дадут, потому что он слишком нужная, слишком ценная вещь для стаи, где почти нет своих омег. Чан возвращается к нему поздно ночью, когда костёр уже догорел и только редкие красные угли мерцают в темноте. Он молча ложится рядом, придвигается вплотную, кладёт тяжёлую, большую голову Минхо на спину и устало, протяжно вздыхает, выдувая тёплый воздух прямо в шерсть. Минхо лежит, замерев и глядя в чёрную стену пещеры, и думает о том, что лес вокруг бескрайний, что родная деревня осталась где-то очень далеко. И о том, что Чан — этот чёрный лобастый монстр с жёлтыми глазами, убийца и насильник — пахнет хвоей даже во сне. Пахнет свежей сосновой смолой, лесом и чем-то тёплым и густым, отчего внутри неприятно, тоскливо сжимается. И Минхо начинает привыкать к этому запаху. И это начинает пугать его сильнее, чем все попытки сбежать, сильнее, чем неизбежность следующих течек.

***

Утро приходит серое, тяжёлое и удушливое от влаги, которая густо висит в воздухе, оседая на шерсти мелкой противной изморосью, но так и не решаясь пролиться настоящим дождём. Минхо просыпается от непривычного ощущения пустоты рядом — Чана нет. Это странно и тревожно, ведь обычно альфа не уходит из логова, пока Минхо не встанет, потянется, покажет, что готов к новому дню. Минхо поднимает тяжёлую голову с лап, прислушивается, и сразу понимает: в лагере слишком шумно для раннего часа. Снаружи голоса, возня, чьё-то приглушённое скуление — звуки нехорошие и злые. Он медленно выползает из пещеры, щурясь от серого, размытого света, и замирает, втянув носом воздух. В центре поляны, где обычно жрут, раскидывая кости и недоеденные куски, сейчас стоит Чан, а перед ним, поджав хвосты, двое — пепельный и ещё один, крупный, бурый, с рваным ухом, давним шрамом, который белеет на тёмной шерсти. Между ними на земле, втоптанный в грязь и перепревшую листву, валяется Джисон. Он жалобно скулит и поджимает лапы к животу, весь перепачканный в грязи и чужой слюне, а его шерсть на боках свалялась жёсткими, грязными космами. Минхо напрягается всем телом, мышцы под шкурой каменеют. Джисон выглядит хуже, чем в тот день, когда его привели в лагерь. Шерсть торчит клочьями, на боку запёкшаяся кровь — следы укусов, может быть, и пахнет от него только сильным, въевшимся в каждую шерстинку, забитым страхом. Чан коротко и зло рявкает на пепельного, бьёт хвостом по земле, и тот огрызается в ответ, скалясь и кивая мордой на дрожащего Джисона. Минхо прислушивается, втягивает запахи, считывает позы, и постепенно до него доходит суть. Пепельный взял Джисона себе, как Чан взял Минхо — в собственность. Но Джисон не понёс. И, судя по всему, не только не понёс за прошедшее время, но и течка у него так и не случается. Молодой организм, перепуганный до смерти, закрылся от чужаков, от насилия, от всего этого страшного мира. Пепельный, не добившись от Чана понимания, зло толкает Джисона тяжёлой лапой в бок, и тот пронзительно взвизгивает, забиваясь под брюхо бурому с рваным ухом. Бурый даже не двигается, стоит истуканом, и только переводит равнодушный взгляд с Джисона на пепельного и обратно. Чан медленно подходит ближе, наклоняет голову и обнюхивает Джисона — долго, тщательно, водит носом по животу, под хвостом и по бокам. Минхо видит, как меняется выражение его морды от сосредоточенного до недоумевающего, точно такого же, какое было у него, когда он проверял самого Минхо после течки. Это было то же самое непонимание: альфа сделал всё правильно, а результата нет. Потом Чан переводит задумчивый взгляд на Минхо, и тот всем нутром понимает: сейчас решается не только судьба Джисона. Две старые омеги, что валяются у кострища на куче грязных, провонявших шкур, даже не поднимают голов. Они старые, больные, с тусклой шерстью и потухшими глазами, от них давно никакого толку — только место занимают да воздух портят. Стае нужны молодые, те, кто сможет приносить щенков, кто выполнит своё предназначение. А двое молодых, которых с таким трудом притащили из человеческой деревни, — пустые и бесполезные. Чан медленно, с ленивой грацией зверя, который абсолютно уверен в своём превосходстве, подходит к Минхо. Он трётся мордой о его морду, щекотно касаясь жёсткой шерстью, облизывает уголок губ — жест почти нежный и ласковый, если забыть, кто он, что сделал с его стаей и что продолжает делать с ним самим каждую ночь. Минхо замирает, не дыша, в ожидании подвоха. И подвох приходит сразу. Пепельный, получив какой-то знак от Чана, подтаскивает упирающегося и скулящего Джисона ближе, прямо к ним. Чан обходит Минхо сзади, прикусывает зубами загривок — не больно, но крепко и настойчиво, заставляя стоять смирно и смотреть вперёд. А пепельный тем временем, не мешкая, наваливается на Джисона тяжёлой тушей, прямо здесь, на виду у всех, на утрамбованной земле поляны. Минхо отводит взгляд, не в силах смотреть на это, но Чан тут же рычит прямо в ухо, низко и предупреждающе, и сильнее сжимает челюсти на загривке. Альфам нужно, чтобы омеги видели, чтобы они понимали, что происходит с теми, кто не выполняет свою функцию, кто оказывается бесполезным. Это даже не жестокость — это педагогика, это инстинкт и способ управления. Джисон визжит, захлёбывается собственным визгом, но пепельному плевать. Он делает своё дело быстро, грубо, ритмично, тяжело дыша, и когда заканчивает, просто слезает и отходит в сторону, даже не оборачиваясь. Джисон остаётся лежать на холодной, сырой земле, мелко дрожа всем телом, и Минхо видит, как под него натекает тёмная лужица мочи — не выдержал, перепугался до потери контроля. Вокруг уже собираются другие альфы, привлечённые запахом и вознёй, смотрят, нюхают воздух, скалятся, переглядываются. Минхо чувствует, как внутри, в груди, закипает лютая, обжигающая злость на них, себя и собственное бессилие. Он делает шаг вперёд к Джисону, к этому дрожащему комку грязи и шерсти, но Чан мгновенно перегораживает дорогу, встаёт перед ним и скалится — впервые по-настоящему, страшно, обнажая жёлтые клыки до самых дёсен. Он рычит, делая чёткое, недвусмысленное предупреждение: не лезь, не твоё. Минхо замирает на месте, вжимая голову в плечи и прижимая уши. Он смотрит в жёлтые глаза Чана, и в голове отстранённо проносится мысль: а ведь он точно такой же, как пепельный, никакой разницы. Он просто ждёт своей очереди, ждёт, когда тело Минхо сдастся, когда инстинкты возьмут верх над разумом. И ведь это случится, обязательно случится, потому что инстинкты — это не просто слова, это кровь, это нутро, это древняя память, которая сильнее любого страха. Чан, видя, что Минхо отступил, опустил голову и замер, мгновенно успокаивается. Он убирает оскал, трётся мордой о его шею, довольно и одобрительно урча, и вылизывает жёстким языком за ухом. Молодец, правильный омега. Послушный. Умный. Всё понимает без слов. Джисона, который так и не поднялся, утаскивают волоком в сторону, где лежат старые омеги. Пепельный больше не проявляет к нему никакого интереса. Но это пока что, до следующей течки и следующей попытки. Или до тех пор, пока стая не решит, что омега бракованный окончательно, и тогда участь его будет совсем незавидной. Минхо не хочет думать, что делают с бесполезными ртами в этой стае. Вечером, когда лагерь затихает, а сырой туман снова выползает из леса, заполняя низины, Чан снова лезет к Минхо. Он долго и настырно вылизывает его, трётся, давит лапами, пытаясь вызвать охоту, разбудить тело, заставить откликнуться. Минхо лежит пластом на шкурах, расслабляя мышцы, позволяя делать с собой всё, что угодно, и смотрит в каменную стену пещеры, где в трещинах прячутся ночные тени. Сопротивляться сейчас, когда Чан и так напряжён из-за пустого, бесполезного омеги пепельного, — самоубийство. Злить альфу нельзя. Чан долго, методично возится с ним, пробует снова и снова, но Минхо холоден и пуст, как замёрзшее озеро. Его тело не отзывается на чужие прикосновения, запах течки не появляется — только запах сырой шерсти, усталости и глухой, затаённой тоски. Чан рычит, всё громче и злее, и в какой-то момент действительно больно кусает его за холку, смыкая челюсти так, что искры из глаз сыплются. Минхо вздрагивает, но терпит, сжав зубы, и только когти непроизвольно впиваются в землю. Альфа отстраняется резко, тяжело дыша, и его слюна капает с клыков на шерсть Минхо. Он смотрит на него сверху вниз, и в его глазах уже знакомая смесь недоумения и раздражения. Он не понимает. Он делает всё правильно, как делали его предки, как делают все альфы в стае, как учили его инстинкты. А омега снова пуст, словно назло. Чан встаёт, отворачивается и, не оглядываясь, уходит в темноту пещеры, к выходу. Минхо слышит, как он возится там с кем-то — шорох шкур, тяжёлое дыхание, приглушённый, равнодушный звук, с которым альфа берёт своё. С одной из старых омег, наверное, с той, которая ещё может дать хоть какой-то запах, хоть какую-то иллюзию правильности. Минхо закрывает глаза, вжимаясь мордой в вонючие, пропахшие чужими телами шкуры, и проваливается в сон. Ему снится деревня: запах дыма из очагов, горьковатый и родной, смех своих, тёплые, безопасные тела рядом. Потом всё это медленно, но неумолимо тает, сменяясь лесом, бесконечной погоней, запахом крови и жёлтыми глазами, которые смотрят на него из темноты, не моргая.

***

Проходит ещё несколько дней. Они серые, одинаковые и похожи один на другой, как капли вчерашнего дождя, что всё никак не может закончиться. Минхо давно сбился со счёта, да и не пытается больше считать. Время здесь измеряется не рассветами и закатами, а только сытостью или голодом, сном или бодрствованием, присутствием Чана рядом или же его короткими отлучками. Джисона Минхо больше не видит. Тот забился в самый дальний угол лежбища старых омег, где скала нависает особенно низко и где даже в полдень стоит густая, промозглая тень. Вылезает он только когда приносят еду, быстро хватает кусок и тут же уползает обратно, вжимая голову в плечи и поджимая хвост. Минхо однажды специально подошёл к нему, когда старые омеги отвлеклись на возню у кострища, и едва не отшатнулся, заглянув в глаза Джисона. Они были остекленевшие, пустые, как у тех омег, что годами лежат на шкурах и уже не помнят, что значит быть живым. Шерсть на нём висела грязными, свалявшимися клоками, пахло от него застарелой мочой, страхом и чем-то кислым, больным. Минхо хотел лизнуть его в ухо, как когда-то в их стае успокаивали напуганных щенков, но из тени бесшумно выдвинулась старая, лысеющая омега и глухо, зло зарычала, загораживая проход: не лезь. Их дело — доживать здесь свой век в покое, а молодняк — это забота альф, у них свои порядки, своя судьба. Минхо понял, что ему здесь не рады, и отступил. Джисон даже не пошевелился, даже не поднял головы на звук их перепалки. Он просто лежал, уставившись в одну точку, и тихонько, почти беззвучно скулил, будто разговаривал сам с собой. Чан после истории с Джисоном и пепельным стал ещё более настойчивым. Он таскает Минхо с собой постоянно, не отпуская от себя ни на шаг, даже на охоту, хотя омегам там по всем волчьим законам не место — только мешаться под лапами будут. Но Чану плевать. Он хочет, чтобы Минхо привык к его запаху настолько, чтобы уже не различать, где кончается его собственный и начинается чужой. Чтобы тело сломалось окончательно, сдалось и приняло альфу как неизбежность, как часть самого себя. На одной из таких вылазок — далеко от лагеря, в той части леса, где Минхо ещё не бывал — они неожиданно натыкаются на следы людей. Настоящих людей, тех, кто живёт в деревнях, носит выделанные шкуры, разговаривает, разводит огонь в очагах, а не просто жрёт сырое мясо у кострища. Минхо узнаёт этот запах мгновенно, всем нутром, каждой замершей и напрягшейся клеточкой тела. Он слабый, старый, выветренный — следы оставлены, возможно, день или два назад, — но безошибочно родной. Это запах дыма из трубы, а не от костра на поляне, запах выделанной кожи, а не сырых шкур, запах пота людей, которые моются, стирают, живут не в шерсти, а в одежде. Запах человеческой еды — варёной, жареной и приправленной травами. Это запах дома. Чан останавливается так резко, словно налетел на невидимую стену. Он мгновенно замирает, припадая на передние лапы, и поднимает голову, втягивая воздух широко раздувающимися ноздрями. Он нюхает долго, тщательно, поводя ушами и сканируя пространство. Шерсть на его загривке медленно встаёт дыбом, превращая загривок в жёсткий, колючий гребень. Рядом с ним, словно по команде, замирают и остальные охотники — пепельный, бурый с рваным ухом и ещё двое молодых альф. Они тоже нюхают, тоже напрягаются, готовые в любой момент сорваться с места либо в атаку, либо в погоню. Минхо чувствует, как внутри, в самой глубине груди, шевелится глупая, идиотская, совершенно неуместная надежда. Она поднимается тёплой, щекочущей волной, заставляя сердце биться чаще, а ноздри — жадно, судорожно втягивать воздух снова и снова, пытаясь удержать ускользающий запах, запомнить его, напиться им. Свои где-то рядом. Может быть, они ищут его. Может быть, хотят отбить, освободить. Может быть... Чан очень медленно поворачивает голову и смотрит на Минхо долгим, немигающим взглядом. В его глазах нет ни злости, ни угрозы. В них лишь спокойное понимание. И насмешка. Он знает, что Минхо учуял своих, и он знает, что Минхо никуда не денется. Потому что стая диких, которая стоит за его спиной, — сильнее, быстрее и безжалостнее любой группы деревенских охотников. Потому что любой, кто сунется сюда, умрёт страшной смертью. И Минхо это знает не хуже самого Чана. Чан неторопливо, с ленивой грацией зверя, которому некуда торопиться, подходит к Минхо вплотную. Трётся мордой о его морду, жёстко, по-хозяйски, зачем-то лижет в ухо горячим, шершавым языком, отчего по спине пробегает неприятная дрожь, и легонько подталкивает носом в бок в сторону, противоположную той, откуда тянет родным запахом. Пошли, там ничего нет. Забудь. И Минхо идёт. Он просто переставляет лапы одну за другой, чувствуя, как с каждым шагом запах своих тает, растворяется в сыром лесном воздухе, уходит, оставляя после себя только пустоту и тупую, ноющую боль где-то в груди. Он идёт за Чаном, вглядываясь в его широкую чёрную спину, в мерный, плавный шаг, и думает о том, что в этом лесу больше нет места людям. Есть только волки, стая и голые, неприкрытые ничем инстинкты, которые управляют всем живым. И есть он — Минхо, омега, который послушно идёт за чёрным альфой в неизвестность, потому что выбора у него больше нет. Потому что даже если бы он сейчас рванул в ту сторону, к тающему запаху своих, его бы догнали через сотню прыжков и приволокли обратно, за шкирку, как нашкодившего щенка, а потом наказали бы так, что мало не покажется. И он даже не хочет думать, что именно дикие считают наказанием. Скорее всего, то же самое, что и обычным делом, только дольше и злее. Он идёт и старается вообще не думать. Просто ставит лапы в мох, в прелую листву, глубоко вдыхает запах сосновой смолы и хвои, который уже намертво въелся в его собственную шерсть, смешался с его собственным запахом, и тупо ждёт. Чего — он уже и сам не знает. Новой течки, новой попытки забеременеть, нового провала, когда организм снова не примет чужое семя. Или, может быть, чуда. Хотя чудес в этом лесу не бывает, Минхо уже понял это твёрдо. Здесь только волки, кровь, бесконечная, грязная, жестокая круговерть жизни, в которой он теперь всего лишь деталь. Винтик. Расходный материал. Лагерь встречает их привычным, до оскомины знакомым запахом — мочой, застарелым дымом, сырыми шкурами и чем-то сладковато-гнилостным, что Минхо предпочитает не различать. Чан сразу уводит его в пещеру, подальше от чужих глаз, устало валится всей тушей на шкуры и притягивает Минхо к себе, утыкаясь тёплым, влажным носом в загривок, глубоко вдыхая его запах. Минхо лежит не шевелясь, глядя в непроглядную черноту пещерного потолка, и чувствует, как тяжёлое, ритмичное дыхание альфы постепенно выравнивается, переходя в глубокий, спокойный сон. Спи, чудовище. Спи. Минхо закрывает глаза и позволяет себе провалиться в темноту. Потому что там, в этой спасительной черноте, нет ни леса, ни стаи, ни жёлтых глаз, которые смотрят на него даже сквозь сон. Там только тишина и запах, который когда-то, давным-давно, в какой-то другой жизни, был его собственным. Но теперь он уже и не помнит, каким он был.