Легенды лгут

Тот, кто обратился однажды в оборотня, никогда не сможет стать чем-то близко похожим на человека. Кумихо навсегда остается плотоядным зверем, дикой лисицей, демоном. Людской облик — лишь приманка для глупцов, чью печень она выдернет, вспоров брюхо острыми когтями. Или раздирает грудь, успев нащупать налитое кровью сердце, а после поглощает для пропитания. Так было испокон веков. Демон не может стать человеком в его истинном смысле, зато принять облик — запросто. Запятнанные кровью руки не очистишь в реке, в которой месяцем ранее в тени клена топил старого рыбака. Переспевшие яблоки напоминают о крепком мужчине-фермере, бесчестно убитом двумя неделями ранее. Теперь подгнившие плоды, упавшие на землю под деревом, служат живым напоминанием об усопшем. Девяносто седьмой день. Жатва близится к концу. Мех на лапах в скором времени навсегда заменит светлая кожа, какой позавидовали бы красавицы, выбеливающие ее дорогостоящими кремами. Болтающиеся два хвоста из-за спины — последние, что остались от его звериной сущности, — служат ориентиром в охоте, но скоро исчезнут навсегда. Сотрут следы прежней сущности. Три дня. Всего три дня отделяют Чонина от того, чтобы стать тем, чьим сердцем он питается на ужин, а печенью лакомится на завтрак.

𓃦𓃦𓃦

В дальнем домике неприметного поселка с давних пор погас свет с приходом ночи. В нем проживают двое: старый торгаш со своим внуком. Жажда полакомиться молодой кровью томилась внутри несколько дней — с тех пор, как он увидал светло-каштановую макушку. С тех пор, как растерзал одну из дочек местной ткачихи и затаился в лесу. С тех пор, как небо становилось багряным с наступлением заката и манило утащить вместе с ним следующую жертву. Поцарапав лакированную древесину у окна, кумихо с любопытством заглянул на спящего. Сквозь сорочку просвечиваются очертания ребер. За ними — бьющийся орган, благодаря которому оборотень скинет животную шкуру в ближайшее полнолуние. Лапа толкает форточку, и тельце с легкостью пролезает внутрь жилища. Пахнет засушенными травами и псиной. Оглядывается в поисках источника запаха, от которого его воротит, но собаки не видно — значит, пес во дворе. В несколько шагов кумихо преодолевает расстояние от подоконника до плотного футона. Трофей совсем рядом. Девяносто седьмой. В лунном свете хорошо видны черты лица: приоткрытый рот, хмурые брови, от которых уже не залягут мимические морщины. Лис облизывается удовлетворенно и совершает замах. Проклятый лай поблизости. Приходится импровизировать и менять план действий. Пока кумихо преодолевает путь обратно, ведущий к улице, собака, среагировавшая на опасность хозяина, пастью хватается за заднюю лапу и тянет на себя. Лис облачается в Чонина — так он называет облик юноши, что давно сросся с его первоначальной сущностью. Теперь уже не лапу, а ногу цепкой хваткой удерживает овчарка. Кумихо пытается вырваться, тянется к окну, с возней и болью открывает его нараспашку. Человек на постели ворочается ото сна, медленно размыкает глаза, и взгляд падает прямиком на спину застрявшего в окне незнакомца с двумя прижатыми к пояснице рыжими хвостами. В голове пусто, мучает жажда. Он смыкает веки, но тут же распахивает их вновь, когда приходит осознание: это не сон. По телу пробегает дрожь. Оборотень шипит негромко, но вполне уловимо на слух в ночной тишине. Наконец, справившись с собакой, Чонин проталкивается вперед и кубарем валится в кусты роз под окном. Боль возвращается. Теперь она раздирает кожу мелкими царапинами. Тишину нарушает решительный топот босых ног из той же комнаты. — Ушибся? — кидает светловолосый, зыркнув через открытую форточку. Смотрит черными глазами на неуклюжего кумихо в цветущих кустарниках. Чонин щурится в искреннем удивлении от открывшейся картины. Ладонями вжимается в шипы, загнав кончики под кожицу. Ноги словно не его — отвык передвигаться на двух. После падения совсем туго, а надо бы бежать куда подальше. — Нет. Дается легко ответить. Голос мягкий, льется хорошо, естественно. А самое главное — убедительно. Без заикания, даже не хрипит. Парень о чем-то думает, а потом хмыкает себе под нос. Сначала окно за ним закрывается. Кумихо выдыхает с облегчением и пытается собрать себя по частям, поднимается. Окно открывается снова. Из него торчит протянутая рука юноши. — Залезай, тебя подлатать надо. За кого он кумихо принимает? Смельчак не знает, кто перед ним стоит. Чонин делает шаг, хватается. Юноша тянет на себя — силенок деревенскому не занимать, — и тут же лис оказывается на чужой территории и под пристальным взглядом. Сынмин макает вату в растворе и прикладывает к локтю. Протирает тщательно, чтоб наверняка обеззаразить рану. Чонин замирает. За ним ухаживает человек. Тот, кем он собирался полакомиться и убить. Колени саднит больше всего — Сынмин на них дует, свернув губы трубочкой. Кладет поверх искусанной ноги вонючую мазь, зато действенную и бинтует в несколько раз, затягивая узелком. Кумихо пятится назад. Этого нельзя трогать. Не хочется. — Ступай, лисичка, — сквозь рубашку кумихо чувствует, как чужая ладонь хлопает по плечу. — Ступай. Лисичка. Избавляться учили от тех, кто знает. Рука замирает где-то над головой, взгляд встречается с черными глазами — и та вниз опускается. В этот раз кумихо перелазит аккуратно, ловко миновав колючие растения. Бежит быстро, не оглядываясь. Чонин не помнит, когда вернулся в лисью форму, но помнит, что бежать стало намного легче. Колышущаяся трава да жучки щекотали рыжую шерсть на лапах. А в голове навязчиво продолжал звенеть мягкий голос. Кумихо таких не встречал. В ту ночь ему пришлось убить одинокую старуху-травницу, которую на утро не будут искать. Тело перетащил к реке и сбросил в воду — оно не булькает, бездыханное — человек бы при виде него в ужасе закричал, но кумихо лишь глядит, как течением жизнь уносит на дно, чтобы через три дня даровать ему возможность стать одним из них.

𓃦෴𓃦

Девяносто восьмой день. От деликатеса на завтрак лис отказался, поймал куропатку на незнакомом участке. Насытился и так. Нужно убить к вечеру. Нельзя, чтобы старания пропали попусту. Ноги тянут к другому жилищу. Там уже горит свет от ламп. Туда тоже нельзя — заметят и прикончат быстрее, чем он их. Из-под кустов замечает одинокую девушку, идущую по тропинке. Прекрасно, он чует запах, на вкус, значит, тоже хороша. Притаившись, лишь наблюдает. Ухо дергается, улавливая лишний шорох. Еще один чертов человек. Идет мужчина, пошатываясь, смрад от него стоит ощутимый. Такими кумихо не лакомится — у них печень ни на что не годная, разъевшаяся от спиртного. Разве что с сердцем повезти может. Пьяница догоняет девушку, хватает грубо за запястье. Поднимается шум. Проклятье. Вечер ведь не бесконечный. Кумихо набрасывается быстро. Сначала прокусывает лодыжку, и грузное тело падает на колено. Следом обвивает его шею двумя хвостами и душит. Громила барахтается, ищет спасение в девушке, но та в страхе оцепенела. Лапы уже разорвали грудь, добрались до сердца. Горькое оно, но кумихо глотает по кусочкам. «Еще два дня» — думается. Он знает: если не убьет сегодня и завтра — жатва прервется. Тогда и человеком ему не стать. Девушка с ужасом прикрывает рот, в глазах ее невиданный страх вперемешку с… — С-спасибо, — срывается осипшим голосом. Стук каблуков разнесся по улице. Кумихо косится на нее, а потом скрывается среди зарослей. Давно его не благодарили за убийства. Хотел прикончить и ее, чтобы шум не подняла, но в последнюю минуту передумал. Задерживаться здесь надолго он не собирается — завтра все равно переберется в другую деревню. Туда, где ещё не успел наследить. А ноги уже привели его к знакомому дому с изогнутой крышей. Напоследок одним глазком решил проверить, что с тем человеком, что так гостеприимно принял у себя дома оборотня. На кухне горит свет. Парень очищает луковицу ножичком. Старик рядом закидывает нарезанную картошку в кастрюлю. Кумихо думается: вот так люди и готовят для себя, для семьи. И нет у него никого, кому мог бы он доверять. Зачем тогда человеком становиться? Бестолку. Бестолку старания, стодневная жатва, лапы по локоть в крови. Старик помешивает содержимое кастрюльки, Чонин отсюда чувствует запах свинины. Слышит непринужденные разговоры. Видит жизнь, которую он привык обрывать. Рвет травинки в руках, нащупывает одуванчик и распыляет семена. Красиво, думается ему. А за окнами люди стучат ложками. Один из них сегодня не вернется — кумихо постарался. Смотрит на ладони. Они кажутся ему алыми, и кровь эта ледяная, стекающая с его рук на рисовые стебли. Окрашивающая поле в бордово-черный. Такими они будут всегда. Ничто не сможет их оттереть. Свет затухает. Заставляет опомниться и перевести взгляд на одноэтажный домик. Все сидит здесь и ждет в засаде, когда парень останется один. И впервые — не для того, чтобы послужить его смерти. Он шагает бездумно к знакомому окну, не замечая, как оказывается совсем рядом. Шипы раздирают кожу вокруг ног. Тихий стук костяшками о стекло. Шорох футона. Следом стук деревянных тапочек о пол. Окно распахивается со скрипом, черные глаза узнают в новых царапинах знакомого незнакомца. Рыжие волосы поблескивают — их не рассмотрели в прошлый раз. Вместо этого в памяти мелькают два рыжих хвоста, исчезнувших после того, как он свалился в кустарники. — Совсем не бережешь себя. Жизнь ничему не учит? — в едва заметной улыбке читается негодование. Чонин засматривается на заостренную форму бровей, опускает взгляд к мешкам под глазами, минуя глаза-омуты. Так и хочется сказать: «И тебя». От этой горькой правды хочется рассмеяться. — Залезай, подлатаю. Чонин перелазит, нагибаясь, чтобы не удариться головой об оконную раму. Садится на пол у стены и вытягивает ноги. Льняные шорты достают до колена, ниже — мелкие царапины, где уже проступили капельки крови. Кумихо прикрывает глаза — кожи касается пропитанная перекисью вата. Холодный воздух успокаивает поврежденную кожу. Чонин открывает глаза. Сынмин, склонившись, дует на рану. — Я не должен был приходить, — связки его подводят, голос осипший. Горло продолжает першить, а в глазах кровавая пелена, хотя голод его вовсе не мучает. Мучает совесть. — Но ведь пришел же, — грязные ватки откладывает в сторону и садится напротив в позу лотоса. Кумихо подгибает колени. Взгляды встречаются. За ними следует молчание. Так изучают того, кто ни то твой враг, ни то друг. Сынмин впервые замечает, что глаза у незнакомца цвета мха. Смотрят они с ответной осторожностью. — Каково быть человеком?.. — голые ступни в пыли вдавливаются в половицы. Светлая тюль качается за спиной, напоминая о возможном пути побега. — Сложно это. На каждую радость найдется печаль, и на каждую печаль — радость, — мелодичный голос заставляет прикрыть глаза. — Люди ненавидят, злятся, обижаются друг на друга и прощают. И все это может произойти за один день. Бывает, если любят, то так сильно, что готовы жертвовать собой ради тех, кто им дорог, — голос становится тише. Он делает паузу. — Иногда люди похожи на демонов больше, чем вы на людей. Всякое бывает. Кумихо мычит. Избегает взгляда. Снаружи виду не подает, но внутри мечется. Сынмин не гонит. Лишь наблюдает. — И правда непросто, — горло саднит, но ведь в него никто не вцепился. Чего же ему болеть. Сынмин вытягивает ногу. Стопой касается чужой. Мшистые глаза смотрят в ответ. — Не забирай завтра никого, — спотыкается в словах. В памяти вспыхнули недавние похороны и рыдания женщины, потерявшей дочь. Смотрит на чужие ногти и вспоминает изуродованное тело. Кумихо совсем не отличить от человека, вот только в первую встречу он отлично слышал звериное дыхание над ухом. — Не делай этого. — Почему же? — узкие глаза смотрят в недоумении. — Не сможешь оставить прошлое, став человеком, лисичка. Оно сожрет тебя. Сожрет. Чонину верится. С этим словом он чертовски хорошо знаком. Глаза вновь смыкаются. Голова тяжелеет. Кумихо поднимается со своего места и вылезает в окно, покидая временное пристанище. Сынмин за ним окно закрывает. Вскоре слышится знакомое шуршание футона.

𓃦෴෴

Девяносто девятый день. Кумихо лежит брюхом кверху на высоких травинках рисового поля и обдумывает вчерашние слова юноши. Запугивает его, а сам небось печется только о своей жизни. Убив девяносто восемь людей — убить еще двух не составит труда. Звуки трактора оповещают его о приближающемся работнике. Лис прячется, выжидает. Мужчина глушит трактор и вылезает из него. А потом кумихо замечает возле него ребенка, счастливо обнимающего своего отца. Что-то под ребрами противно колит. Кумихо думает, так колючие сорняки впиваются в шкуру, но болит где-то глубже. Два хвоста болтаются на ветру, и он сбегает в лес. Туда, где нет людей. Туда, где его не достать.

෴෴෴

Проходит три года. Два года и семь месяцев из них кумихо скитается по лесам в горной местности: наблюдает за природой, ест мышей и других грызунов, плещется в горной речке. Нога человека сюда не ступала. Пока в одно из полнолуний он засыпает лисом, а просыпается человеком — и дело в том, что это навсегда. Руки кажутся чужими, давно он забыл этот облик, кожу холодит ветер, вызывая мурашки. Он бежит к реке, всматривается в свое отражение и видит то же лицо, что и почти три года назад. Вот только податься ему некуда. По ночам мучают кошмары: являются призраки и пытаются утащить на тот свет, отчего на утро воротит и кусок в горло не лезет. А даже если бы и лез, то кроме ягод, грибов и кореньев мало что смог бы съесть. Первый месяц живет как отшельник. Остатки звериного чутья помогли не загнуться окончательно и раздобыть хоть что-то для пропитания, но человеческое тело все равно слабело с каждым днем. В один из дней натыкается на охотничий дом, где проживает женщина лет сорока. Она открывает дверь с ружьем на перевес, но, разглядев спутанные волосы и худые руки, опускает ствол. «Есть хочешь?» — спрашивает просто. Он кивает и заходит внутрь. Впервые обретает дом. Полгода живет с ней бок о бок, умалчивает о своем прошлом, да и она не спрашивает. Человеческий мир ему чужд, но приходится привыкнуть. По ночам выбирается на улицу и рассматривает созвездия под пение сверчков. И все-таки он скучает. Прощается с охотницей, к которой успел привыкнуть, собирает рюкзак и бредет в забытую деревню — ноги помнят дорогу. Через пару дней доходит до поселения, ищет дальний домик местного торгаша. Сердце колотится, как никогда прежде не колотилось. В деревне все по-старому, вот только он теперь совсем другой. Впервые стучится в калитку, а не перелазит через забор. Овчарка лает. Что-то остается неизменным. Старик открывает. — Добрый день, — заглядывает за спину в чужой двор. Не видно отсюда ни черта. Одна лишь потертая одежда деревенского въедается в память, и смотрит он пристально. Совсем не так, как его внук. — Чего пожаловал, сынок? — солнце рябит в рыжеватых волосах, и хозяин щурится еще сильнее. — Не видел тебя прежде. — Можете передать ему спасибо, — сказать хочется многое, да вот имени ведь не знает. Его лицо никогда не забывалось. Старик хмыкает себе под нос и калитку запирает. Чонин стоит с минуту. Не понимает. Выждав, пока старик скроется на заднем дворе, решается перелезть через забор и самостоятельно разыскать юношу. Крадется тихо, стучит в знакомое окно. Открыто. Вваливается чуть с грохотом, футон на месте, а человека не видно. Чонин решается ждать там. Слышит копошение из гостиной. Совсем скоро видит светло-каштановые волосы и черные глаза того, за кем пришел. Парень опускается на корточки и ставит металлическое ведерко с водой на пол. В глазах недоумение, как и у старшего, но не усталое, а скорее чистый интерес. Говорить он не спешит, лишь изучает спутанные рыжие волосы и румяное лицо. — Давно тебя не видел, думал ты… — стул со скрипом отодвигает и замолкает. Черные глаза смотрят вниз на свой футон, где с краю сидит рыженький паренек. Два хвоста отсутствуют, загар неровно лежит на коже, несколько светлых шрамов виднеется на предплечье, а цвет глаз не такой яркий, каким раньше казался, словно потушили. Неужели стал человеком? Неужели… выжил? — Я скучал, — зеленые глаза заискрились. — Теперь я понял, что это значит. Сынмин подгибает ногу и слабо улыбается. Взгляд обращает к веснушкам, которых раньше не было. — Кожу нужно беречь, а ты весь обгорел на солнце. Чонин осматривает руки. И правда, под короткой рубашкой красные пятна. Ну и пусть. Сейчас это не важно. Важно то, что его не прогнали. — Как тебя зовут? Я пришел поблагодарить тебя… за всё. — Сынмин, — он замолкает на секунду, словно дает Чонину время запомнить. — Тебе не за что меня благодарить. — Спасибо, Сынмин. Ты был прав. Я не смог избавиться от прошлого. Оно терзало меня каждое утро, каждый день, каждую ночь. Мне нет места среди людей, поэтому я больше не потревожу ни тебя, ни других. Спасибо, что рассказал, каково быть человеком, — он встал и отряхнулся. Человеческие привычки заразительны. Последний раз взглянул в темные глаза и криво улыбнулся. — Прощай. Сынмин задумался и постучал по столу. — Оставайся, я позабочусь о тебе, — поднявшись, он подошел ближе и закрыл окно. Чонин доверился. Дни летели стремительно быстро. Сначала все было непривычным: беседы за общим столом, работа в рисовых полях, тихий отдых за книгой. Сынмин поручился за него, дедушке так и сказал: теперь они будут жить втроем. Чонин чувствовал себя в безопасности так, как не чувствовал себя прежде. Ему помогали освоиться в новой среде, и он никогда не понимал, чем заслужил к себе такое хорошее отношение Сынмина. Зато Сынмин знал, но молчал, пока Чонин не спросил его ранним утром. — Почему ты так добр ко мне? — соломинка болталась между губ. Лежать вместе в поле перед работой и смотреть на встающее солнце было его излюбленным занятием. — Моя мать была кумихо, — неожиданное признание бросает в дрожь. — Мне повезло родиться человеком, иначе тоже стал бы угрозой для себя и других. Она убила отца незадолго после моего рождения. — Мне правда жаль. Прости… я не знал. — Не извиняйся, Чонин. Ты не знал, как жить по-другому… Знаешь, что на самом деле наступает на сотый день жатвы? — дыхание затаилось. — Кумихо сходят с ума, так и не обратившись в человека. Теряют последний хвост и умирают в агонии. Вот что происходит на самом деле. Легенды лгут. Чонин на время замолкает и о чем-то долго думает. Соломинка во рту ломается на две части. — Мне нельзя заводить детей, — серьезно проговаривает парень. Рыжие волосы распластались на земле. — Вдруг им не повезет так, как тебе, и они унаследуют мою кровь. — Не думай об этом сейчас, Чонин, — рукой находит чужую, накрывает в молчаливом обереге. Сынмин нравится ему. Он хороший человек. — Хочу сделать для тебя кое-что. Можно? — Ты и так знаешь ответ, — редкая улыбка касается губ. Сынмин засматривается на глаза-полумесяцы. В них он крошится на мелкие кусочки. К вечеру, после работы, Сынмин приводит его на ромашковое поле. Пальцы плетут стебельки цветов, замыкают в венке. Чонин сидит рядом и внимательно смотрит за умелым действием. Венок касается его головы, и он прикрывает глаза, проводит пальцами по лепесткам, сталкиваясь с пальцами Сынмина. Его целуют — и мир перестает существовать. Подушечки пальцев смещаются с венка к чужой ладони, задерживаются на ней, подрагивают. — Ты мне нравишься, — темные глаза ищут полюбившиеся зеленые — по одному взгляду сможет все понять. Чонин проводит по ромашкам вновь, словно пересчитывает, а взглядом упирается в землю. Венок оказывается в его руках, он рассматривает его несколько секунд, любуясь, потом тянется к светло-каштановой макушке и надевает на Сынмина. Ладонями ведет к щекам и притягивает выразительные губы к своим. — Научи меня любить. Сынмин в улыбке кивает, сплетая в пальцах стебельки ромашек для еще одного венка. Чонин тихонько садится плечом к плечу и укладывает ему голову на плечо. В груди, где недавно поутихла боль воспоминаний, расцветает тепло.