Медкарта

Перелом, читает Антон. Перелом, ещё перелом, трещина. Перелом, трещина, разрыв, сотрясение. Внутрибрюшное кровотечение. Асистолия. - Это просто несчастный случай, - в голосе звенит истерический смех. От проигрыша? Или от чего-то другого? Олег. Господи, Олег. Не абстрактный труп из какой-нибудь новостной сводки. Перелом - это больно. А несколько переломов? Разрывы, ушибы? Антон не был на похоронах, не был в больнице, не видел падения. Олег просто был - и его нет. Вот он уже улыбается не живой и тёплый, а с фотографии. Антон не видел его смерти, которая теперь страшит даже на бумаге. Когда он понял, что падает. Когда столкнулся с землёй. Когда лежал на ней, изломанный, и чувствовал... Что он чувствовал? Он потерял сознание? Или нет? Антон как будто оказывается в том дне. Студенты сбегаются, все в шоке, девчонки визжат и плачут, наконец кто-то орёт: - Вызовите скорую! Как будто у самого руки отнялись. В конце концов кто-то звонит, не может объяснить толком, запинается. Олег лежит на земле, впитывающей кровь, со всеми своими разрывами и переломами. Где же скорая? Почему она так долго едет? Антон теряет контроль - и снова из-за Олега. В прошлый раз он по-глупому попался. В этот раз кладёт в рот конфету, не глядя. Непроверенную. Спëртую у коменды. Все эти разрывы, переломы и сотрясения крутятся в голове. Антон представляет их слишком живо - согнутые под неправильным углом руки и ноги, белые осколки костей, закатившиеся глаза. Глаза у Олежи были... Были, в общем. Светлые. Весь он был светлый. Мягкий и тихий - с первого взгляда. Упрямый, дотошный, доставучий и совсем не мягкий и не тихий. Требовательный к себе и другим. Вычислил Антона моментально, сам предложил помощь и отказался от денег. Сам решил вопрос с комендой, чтобы поселила его одного, без лишних глаз и ушей, и сам же написал на стене О+А, предупредив Антона: - Это чтобы снять вопрос, почему ты ко мне так зачастил. Не бойся, девушки к тебе липнуть не перестанут, ты слишком... - замолчал, понимая, что ткнул Антона в больное место. Ко всеобщему обожанию Антон привык, но иногда не мог провести границу между искренностью и выгодой: зачастую этой границы и не было. С Олегом всё было по-другому. Он, кажется, первый в жизни Антона взял на себя за него ответственность и вёл себя с ним как с бестолковым младшим братом. Учил, напоминал, воспитывал, мазал синяки и ссадины, жалел, отнимал алкоголь в случае неудачи. И руки у него были - как будто бесконечные, когда он беспомощно раскидывал их, и Антон вëл по какой-нибудь из них кончиком носа, замедлялся, чтобы подразнить ложбинку у локтя, а потом, добравшись, прикусить и зализать плечо. Они называли это в шутку "дать немного почвы для слухов". Господи, как назло, попал сегодня в анатомичку. Щекотки боялся, часто дëргался и хихикал, когда Антон слишком нежно проводил пальцами по бокам. "Антон, щекотно же, перестань!" Перелом 9, 10, 11 рëбер. Ушиб лëгкого. Горло сжимается, из глаз начинают течь предательские слëзы. Бедренная кость, тазовая кость... Скрывались где-то внутри до поры, до времени, чтобы потом предательски сломаться. Ноги тоже длинные и худые, как у кузнечика, узкие бëдра, подающиеся навстречу. Поджимающийся от щекотки плоский живот. - Щекотно же, Антон! - А ты не веди себя, как наседка, иначе возмездие последует незамедлительно! Внутрибрюшное кровотечение. Воздуха не хватает. Воздух весь кончился.