all the things he did

Его должно было раздражать то, как Шейн всё время его отчитывал, одёргивал, неустанно вмешивался во всё, что Илья собирался сделать или не сделать. «Илья, так нельзя». «Илья, давай лучше вот так». «Розанов, серьёзно, не делай этого». «Нет, Илья. Так не делается». Наверное, это раздражало бы, а может, и слегка бесило бы Илью, будь он нормальным человеком. Но Илья давно понял, что в нём не было ничего нормального. Постоянное беспокойство Шейна его не раздражало. Наоборот, оно очаровывало, сбивало сердце с ритма, разливало жар по телу и будило желание прижаться ближе. Если быть честным, оно заводило и Илья испытывал острое и внезапное возбуждение, неразрывно сплетённое с нежностью. Теперь он понимал себя достаточно хорошо, чтобы признать, как много значили для него эти моменты. Раньше не понимал. Пока едва всё это не потерял.

***

Один Шейн любил стирать вещи определённым способом. Правильным способом, как сказал бы он сам. Илья подходил к этому проще: просто закидывал всё в барабан, бросал пару капсул для стирки и больше не заморачивался. Шейн же сортировал одежду по цветам, по тканям и по степени загрязнения. Замачивал. Точно отмерял средство. Держал дома пятновыводитель. Постоянно напоминал Илье быть аккуратнее с гранулированным кондиционером, чтобы не испортить стиральную машинку. У него даже висела заламинированная памятка с подробными инструкциями по стирке и пропорциями стирального порошка. Когда Илья рассмеялся и спросил, сам ли Шейн её сделал, тот совершенно серьёзно ответил, что это сделала его мама, Юна. А недавно ещё и переделала. В какой-то программе под названием Канва. Илья тут же спрятал улыбку. Он бы никогда не стал смеяться над своей будущей тёщей. Для одного человека было бы слишком много работы, нагрузи Илья Шейна ещё и стиркой собственных вещей. Хотя Шейна это, похоже, совершенно не смущало. — Шейн, брось. Я сам могу постирать свои вещи, — сказал Илья, прижимая корзину с бельём к груди, словно Шейн мог попытаться вырвать её у него из рук и если честно, Илья бы этому не удивился. — В прошлый раз у тебя все носки в розовый окрасились, — ответил Шейн. — Я всё равно стираю свои вещи, давай я и твои заброшу. — Я умею стирать вещи, — упрямо возразил Илья. — Просто у тебя слишком много заморочек. — Сам же говорил, что твоя одежда пахнет лучше и приятнее на ощупь, когда её стираю я, — невозмутимо ответил Шейн. — Холландер… — Чёрт возьми, Розанов, просто дай мне постирать твои вещи, — сказал Шейн уже настойчивее, выжидающе протянув руки. И когда Шейн смотрел на него невозмутимо и вызывающе, со спокойной решимостью человека, который действительно хочет это сделать… Разве мог Илья устоять? Стоило отдать корзину, как лицо Шейна просветлело, словно он только что выиграл медаль, а не сорок пять минут возни с бельём и порошком. Шейн развернулся и ушёл, довольно мурлыча что-то себе под нос. Илья посмотрел Шейну вслед. Его накрыла такая волна умиления, что пришлось крепко сжать кулаки и усилием воли удержаться на месте, чтобы не наброситься на Шейна и не повалить того на пол. Вот так вёл себя Шейн, когда дело касалось стирки. Илье было всё равно. Как он мог возражать, когда о нём заботились? Когда впервые в жизни ему показывали, какой вообще бывает эта забота? Мягкие замечания, нежные взгляды и едва уловимое раздражение в словах заставляли Илью чувствовать себя желанным, осознанным выбором, а не обузой. Не суровые взгляды, к которым он привык с детства. Не постоянные напоминания о том, что он способен на большее, или сравнение с другими. Наверное, всё это должно должно было служить мотивацией, но вместо этого лишь заставляло задаваться вопросом, почему он недосточно хорош. Да и возможно ли это? Он вырос, полагая, что так устроены все семьи, так выглядит забота. Так проявляется любовь. Именно так из тебя делают человека. Но Шейн, Юна и Дэвид были ярким примером того, что бывает иначе.

***

Два Кстати, об одежде. Илье не позволялось выходить из дома в чём попало. И не в том смысле, что Шейн запрещал ему идти в клуб в прозрачной майке и портупее, хотя Илья был на 99,9% уверен, что Холландер будет не в восторге. Нет. Но если за окном была зима или дул холодный ветер, его дорогой Шейн следил, чтобы он как минимум не выходил из дома в шортах, закрывал уши и надевал перчатки. Илья пытался объяснить Шейну, что русским канадские холода нипочём. — Я не мёрзну, — настаивал он. — Я Мистер Эльза. Когда Шейн не понял отсылку, Илья, застонав и закатив глаза, взял с него обещание посмотреть «Холодное сердце» вместе, возможно, даже с детьми Хейдена. — Переключись на фронтальную камеру, дай посмотреть, — раздался в трубке голос Шейна. Уютно устроившись в постели, в капюшоне и с этими чертовски сексуальными очками на носу он выглядел до неприличия милым. Илья демонстративно застонал, хотя от одного только голоса Шейна у него потеплело в груди. — Я всего лишь иду почту проверить. Там даже не холодно. Всего-то пять градусов. — Которые ощущаются как минус пять. — Тогда почему в прогнозе написано, что плюс пять? — Это из-за холодного ветра… — Да к чёрту этот тупой ветер! Почему синоптики просто не могут… — Илья, — перебил Шейн и немного отвёл телефон назад, чтобы его лицо целиком помещалось на экране. Пусть к заверениям Ильи он отнёсся скептически, но во взгляде читалось беспокойство, будто Шейн всерьёз боялся, что Розанов хоть немного замёрзнет. Как тут устоять? — Ладно, ладно! Я надену штаны! Хотя почтовый ящик буквально в двух шагах, — проворчал Илья. — Но это всё! Даже не проси меня надевать перчатки! Перчатки Илья, конечно, надел. И красно-белые наушники. И шарф. Потому что это был подарок Шейна.

***

Три — Илья, ты вчера ходил за продуктами. Я знаю, потому что ты в это время со мной по телефону разговаривал. — Но мне не хочется готовить. Или вставать завтра пораньше ради этого тоже, — заныл в трубку Илья, развалившись на диване и включив громкую связь. — Ты не можешь продолжать ходить на тренировки голодным, потому что ты становишься раздражительным уже к середине. — Неправда. — Правда. — Всё со мной будет нормально. — Нет, не будет. Ты купишь что-нибудь по дороге и будешь чувствовать себя отвратительно. — Да не буду я завтракать в «Макдоналдсе». Не волнуйся. — Ага. Просто заедешь в «Тим Хортонс» вместо этого. — Что плохого в их завтраках? Они вкусные! — Кажется, мы уже выяснили, что твоё тело может выдержать не больше трёх их хэшбраунов в неделю. — Моё тело идеально. — Разумеется, — сухо ответил Шейн. — Да ладно тебе. Я готовлю завтрак на завтра. Сделаем что-нибудь простое, вроде ночной овсянки. Илья уже клевал носом. Тренировка выдалась тяжёлой, а прошлой ночью он не выспался. Стоило бы отказаться, сказать Шейну, что он завтра разогреет что-нибудь замороженное. Но тут Шейн прислал запрос на видеозвонок. Когда Илья ответил, Шейн был на кухне, а на нём красовался дурацкий розовый в горошек фартук с надписью «Поцелуй шеф-повара», который Илья подарил в шутку. И вся усталость Илья мигом улетучилась. Когда он ещё сможет увидеть, как Шейн возится на кухне, болтая про какой-то новый протеин — клянусь, он на вкус точь-в-точь как тирамису, Илья, — словно тот был сенсацией мирового масштаба. И хотя они жили всего в двух часах друг от друга, Илья изнывал от одиночества, такого острого, что оно ощущалось физически. Он жаждал этой близости, жаждал обыденности, голоса Шейна, разносящегося по кухне, теплоты от осознания, что Илья был желанным даже в таких мелочах. Домашние дела. Рутина. Вместе нарезать овощи, вместе загружать посудомойку. Превращать любое незначительное дело по дому в занятие для двоих. Ему этого не хватало, хотелось большего. Поэтому Илья впитывал всё, что мог, — любую форму близости, возможность побыть рядом, заполнить пустоту внутри, которая так никуда и не делась. Потому что, даже если Шейн был его, — только его, — Илье всё равно хотелось большего. Быть ближе, ещё ближе, чтобы между ними совсем не оставалось расстояния, чтобы они не разлучались никогда. И взамен Шейн просил лишь нормально есть перед тренировкой... Что ж, Илья мог с этим жить.

***

Следующим утром Уайатт: эй пацаны едут в макдак, тебе что-нибудь взять Илья: я пас Уайатт: ты отказываешься от бесплатной еды? Илья: я могу купить 3 макдоналдса если захочу, дело не в деньгах Уайатт: окей, то есть как обычно? Илья: мне любимка запрещает есть всякую дрянь Уайатт: твоей «любимки» тут нет Илья: в моём сердце Уайатт: я тебя блокирую Уайатт реакция 👎 на [в моём сердце]

***

Лили: [скриншот] Джейн: Какого хрена Лили: это правда Джейн: Они решат, что я тебя контролирую! Лили: разве ты не контролируешь? Джейн: Иди нахуй🖕 Лили: лучше ты иди ко мне на хуй Джейн: За это я тоже тебя заблокирую. Лили: значит, я могу называть тебя любимкой 😏 Джейн: Нет. Лили: но мы же любим друг друга, значит, мы любимки Джейн: Фу Джейн: реакция ❤️ на [но мы же любим друг друга, значит, мы любимки]

***

Четыре Илья не знал, где находится. В каком городе, провинции, стране, чёрт, он не даже не знал, находится ли на планете Земля. Сколько сейчас времени? Как его зовут? Он чувствовал лишь тяжелый жар внизу живота. Голова кружилась, лицо пылало, он был пьян, хоть и не пил алкоголь. Шейн сидел на нём верхом; кожа была влажной от пота, руки вцепились в голые плечи Ильи. Илья же держал Шейна за бёдра, пока тот двигался, тяжело дыша, с приоткрытым ртом. Он притянул Шейна ближе и впился в губы, забирая весь кислород, ловя каждый прерывистый стон или вздох, глотая их, словно они были созданы только для него. — Черт, — выдохнул Илья, когда Шейн задвигал бёдрами быстрее, ненасытно требуя большего. Звуки между ними становились громче, нетерпеливее. Илья всегда знал, всегда безошибочно угадывал момент потери контроля по тому, как начинали дрожать бёдра Шейна, как сбивался его ритм, а движения становились прерывистыми. Илье даже не нужно было видеть член Шейна, чтобы понять, когда тот был на грани оргазма. Илья сел, и Шейн дал перевернуть себя на спину — движение было привычным, отработанным. Он развёл ноги, и Илья со стоном вошёл глубже. — Кончи для меня, moy lyubimiy, — хрипло прошептал Илья. Шейн мгновенно подчинился, направляя скользкую руку к своему члену. Ему хватило трёх, может, четырёх движений, чтобы кончить со сдавленным стоном, запрокинув голову и сжимаясь вокруг Ильи, изливаясь ему на живот. Спустя несколько мгновений Илья последовал за ним. Их пальцы отчаянно переплелись, тела были прижаты друг к другу, кожа к коже, молекула к молекуле, когда он вогнал член поглубже и кончил с протяжным выдохом. Сознание было пьяным и пустым, заполненное лишь одним — Шейн, Шейн, Шейн… Он мог бы заснуть прямо так, растворяясь с Шейном в этой тихой полудрёме. И, кажется, так и случилось: Илья заснул, растянувшись на Шейне, потный и обмякший. А потом у Шейна хватило наглости его разбудить. Сказать, что им всё-таки нужно сходить в душ. Что нет, просто кое-как вытереться салфетками и лечь спать нельзя: сейчас Илья, конечно, говорит, что ему нормально, а завтра проснется весь липкий и ворчливый, особенно если сонными придётся менять простыни. Илья застонал. Начал жаловаться, спорить. Потому что ему нравилось спорить с Холландером больше всего на свете. А в ответ получил закатывание глаз. Возмущенные вздохи. Занудные нотации. И это завело Илью сильнее, чем он готов был признать. У него мелькнула безумная догадка, что, может, у него был кинк на учителей. Так что он аккуратно припрятал эту мысль на потом, до следующих обсуждений ролевых игр. Так что Илья послушно позволил Шейну сначала вытолкать себя в душ, а потом уложить обратно на кровать. Шейн устроился рядом на чистых простынях и ласково похлопал Илью по щеке. «Может, я и правда собака», — подумал Илья, пока пальцы Шейна медленно, сонно скользили по его челюсти. Илья чуть не заурчал. Определённо собака. Очень послушная. Та, которую Шейн чешет за ушком, пока она не затявкает от счастья. «Может, я хочу быть домашним питомцем», — решил Илья в полудрёме, уже проваливаясь в сон, ощущая тепло Шейна рядом с собой.

***

+1 Это лето имело все шансы стать лучшим в его жизни. Только он и Шейн; никакого хоккея, никаких тренировок, никаких камер и никакой необходимости скрываться (ну, почти). Всё будет отлично. Чудесно. Замечательно. Таков был план, не подмени его парня пришельцы. Серьёзно, послушайте. С Шейном было что-то неладное. Илья должен был понять это еще две недели назад, когда они как-то вечером разговаривали по видео. Тогда он без зазрения совести достал сигареты, подмигнул в камеру и демонстративно помахал белой пачкой перед лицом Шейна. И стал ждать неизбежного. Что Шейн вздохнёт и скажет, что курить вредно, Илья только-только оправился от простуды, ему станет хуже. Что привычно пригрозит, мол, если умрёшь от рака лёгких из-за курения, я тебя убью. Но Шейн ничего этого не сделал. Он совладал с собой и поджал губы. Илья видел, как он изо всех сил старался не смотреть на него укоризненно. По правде, Илья настолько растерялся, что дольше обычного пялился в экран, замерев и сжимая пачку в руках, как идиот. — Эм... Ты хотел покурить, да? — голос Шейна из динамика звучал нарочито ровно. Илья моргнул, будто приходя в себя. Прокашлялся и криво усмехнулся в камеру. — Это всё? — спросил он, почти подначивая. Шейн только пожал плечами. — От одной ничего страшного не случится. Ещё как случится, учитывая, что для Ильи она была далеко не первой! И Шейн это прекрасно знал. Илья поставил телефон на подоконник и устроил целое представление, доставая сигарету и прикуривая. Пачка была новой. Он и правда не курил уже несколько недель, а то и месяцев. И ждал, что Шейн его остановит. Что нахмурится, скривит рот в этой своей очаровательной манере. Что посмотрит на него как котёнок, которому только что выдохнули дым прямо в мордочку. Но Шейн промолчал. И когда знакомый привкус гари заполнил лёгкие, Илья вдруг подумал, что было горче на вкус — сигарета или явное безразличие Шейна.

***

Он пытался не придавать этому значения. Правда пытался. Вообще-то, он должен был радоваться, что Шейн не читает нотации. Илья был взрослым человеком и имел право делать что хотел. Но он жил у Шейна уже пару дней и каждый вечер объявлял, что идёт покурить. Ждал, что Шейн начнёт спорить, скажет, мол, тебе правда не стоит. Скажет хоть слово, пусть даже в сотый раз напомнит про рак горла. Но Шейн молчал. И Илья еле сдерживался, чтобы не пнуть горшки с цветами на улице. Он не понимал, почему Шейн ничего ему не говорил. Особенно после того, как Илья возвращался в дом и лез целоваться. Знал ведь, что от него ужасно пахло, а на вкус, наверное, было ещё хуже. И думал, что это уж точно выведет Шейна из себя. Знал, что Шейн ненавидит целоваться после сигарет. И когда это не сработало, Илье стало так паршиво, что он сам прервал поцелуй на середине, пошёл переодеваться и чуть не выпил целую бутылку ополаскивателя, чтобы перебить вкус во рту. Самое страшное, что дело было не только в курении. Шейн молчал, когда Илья занялся стиркой. Он был уже на середине процесса, когда понял, что делает всё совсем не так, как учил Шейн. По привычке покосившись на стенку стиральной машины в поисках той самой заламинированной памятки, он обнаружил, что её нет. Пришлось крикнуть и спросить, куда та запропастилась. Но Шейн лишь пожал плечами. Мол, уже запомнил инструкцию и выбросил. На возражение Ильи, что он-то ничего не запомнил, Шейн лишь странно посмотрел. — Слишком много заморочек, да? Делай по-своему. Я не буду придираться. А потом просто ушёл! Илья уставился ему вслед, беспомощно сжимая одежду в руках. Он постирал по-своему. И да, вещи пахли уже не так приятно и были не такими мягкими. И нет, его носки не окрасились в розовый. Они стали оранжевыми. Он чуть не написал Юне с просьбой скинуть ему ссылку на свою самодельную памятку по стирке.

***

Но на этом всё не закончилось. И Илья медленно сходил с ума. Шейн молчал, когда Илья забывал воспользоваться зубной нитью перед сном. Молчал, когда Илья не разминался перед тренировкой. Когда слишком долго слушал музыку в наушниках на полной громкости, чем явно вредил своему слуху. Он молчал, когда Илья ходил по дому с мокрыми волосами после душа — даже если потом Илья шмыгал носом на диване, закутавшись в плед, под ледяной струёй воздуха из кондиционера. Ни единой жалобы. Ни одной нотации. Шейн совсем его не пилил. Да, Илья теперь выучил это слово на английском. По-настоящему Илья затревожился, когда несколько его товарищей по команде, приехавших в Монреаль на неделю, пригласили его выбраться куда-нибудь вечером. Конечно, Илья хотел пойти вместе, пусть даже их отношения с Шейном оставались секретом для большей части мира. Но в то же время понимал, что клуб — это совсем не то место, где Шейну будет весело. Илья никогда не заставил бы Шейна пойти в место, в котором тот будет больше тревожиться, чем отдыхать. Он целовал каждую прекрасную веснушку и осыпал Шейна ласковыми прозвищами на русском (zayka, kotik, myshonok), пока тот не начал стонать и смеяться, отпихивая Илью. — Не жди меня! Вернусь поздно! — крикнул Илья через плечо, широко ухмыляясь. Шейн только закатил глаза и пожелал хорошо повеселиться. Он не добавил «но не слишком», а Илья сделал вид, что отсутствие этих слов никак его не задело.

***

Илья веселился, правда. Музыка была отличной, ритмично пульсировала под кожей, грохотала в ушах. Алкоголь был так себе, но с этим он давно смирился, прожив большую часть последнего десятилетия за пределами родины. Товарищи по команде поддразнивали его при каждом брошенном на телефон взгляде, спрашивали, не велит ли ему «подружка» возвращаться домой пораньше. Илья закатил глаза и показал им средний палец. Потому что нет, Шейн не писал, что пора домой, подумал он с горечью. Никакого комендантского часа. Никаких предупреждений. Никаких напоминаний. Всю ночь Илья отправлял Шейну видео и фотографии, пялясь в телефон с идиотской улыбкой, на чём неоднократно был пойман Будом и Уайаттом. Шейн отвечал на каждое фото и видео одинаково сухо: Весело там у вас. Красивая рубашка. Что за коктейль? У вас что, крэк на столе? Тут полно женщин, написал ему Илья и стал ждать в ответ закатывающий глаза смайлик. Или стикеров с котиком, которые Шейн использовал с тех пор, как однажды Илья увидел их и сказал: «эй, Холландер, тебя превратили в мемы». Ждал, что Шейн напишет и запретит флиртовать с женщинами, чтобы ответить «о, значит, с мужчинами можно?» А Шейн в ответ выдал бы «я тебе сейчас ногу в задницу засуну, придурок». Этот разговор должен был состояться на диване перед его походом в клуб. Но не состоялся. И Илья, как последний идиот, надеялся, что, может быть, такой разговор случится сейчас. Но ответ Шейна заставил Илью поперхнуться напитком: «В ЮАР сегодня Национальный день женщин, наверное, они празднуют». Какого хуя, подумал Илья, не веря своим глазам. Он раздражённо фыркнул и убрал телефон. Посмотрите на меня, я Шейн Холландер. Мой бойфренд пишет, что в клубе полно женщин, а мне плевать, саркастически думал Илья, одним глотком допивая коктейль, чувствуя лишь жжение в горле. Он поднялся и присоединился к друзьям на танцполе, пытаясь раствориться в ритме музыки, в движении тел вокруг. Пытаясь.

***

Следующее приглашение друзей повеселиться выпало на их с Шейном совместный вечер. Он показал Шейну переписку. Ребята собирались в чёртов стрипклуб! Ну уж теперь Шейну точно что-нибудь скажет, думал Илья, доставая прозрачную рубашку и спрашивая, что о ней думает Шейн. Илья собрался, принял душ, побрызгался одеколоном, зачесал волосы назад. Надел ту самую блядскую прозрачную рубашку и чёрные джинсы, которые идеально на нём сидели. Он выглядел хорошо — впрочем, как всегда. Но сегодня был особенно хорош, думал Илья, упираясь руками о раковину и разглядывая себя в зеркале. Тем не менее он собирался целую вечность. Тянул время. Снова и снова поправлял воротник. Наведывался на кухню выпить воды, будто заранее готовясь к бурной ночи. Шейн ничего не сказал. Ни единого блять слова. Заговорив только, когда Илья вышел из ванной, уже одетый и готовый уходить. Шейн покраснел, бесстыдно окидывая его взглядом с головы до ног, и Илья поймал себя на том, что невольно красуется. — Ну как? — спросил Илья низким голосом, ухмыляясь. Шейн шагнул к нему, поднял руки и провёл ладонями по рубашке и так прижал её к телу, что под тонкой тканью ясно проступила кожа. — Ты всегда хорошо выглядишь. Даже лучше, чем хорошо, — сказал он, затаив дыхание. Илья не удержался и поцеловал, притянув его к себе. Губы двигались медленно, уверенно, будто им с Шейном некуда было спешить.

***

Шейн пожелал ему хорошо провести время. — Но не слишком, да? — спросил Илья. Это было последней попыткой, хотя он и сам не знал чего хотел добиться. Достучаться до Шейна. Заставить сказать хоть что-нибудь из того, что сказал бы он прежний. Но Шейн только покачал головой, выдавил напряжённую полуулыбку и махнул рукой, отпуская. Он собирается со мной расстаться, эта мысль пронзила Илью спустя три минуты после того, как он выехал от Шейна на главную дорогу. Он хочет меня бросить... Нет, он хочет, чтобы я сам его бросил. Поэтому и ведёт себя так. Может, я что-то сделал не так? Мысль возникла и тут же безжалостно вонзила в него когти, не желая отпускать. Стиснула грудь, как камень, грозящий раздавить его целиком. С колотящимся сердцем он свернул на ближайшую парковку под сердитое гудение машин. Описал круг, развернулся и поехал обратно к Шейну. Козёл. Да как он посмел, думал Илья, выкрутив обогрев в машине на максимум. Выпустил меня из дома в таком виде! Да, сейчас август и жара, но сегодня вечером прохладно, и Холландер отпустил меня в одной рубашке, через которую всё видно! Он что, хочет, чтобы я простудился и умер?! Он ничего не сказал, когда увидел, что Илья берёт с собой сигареты. Ничего не сказал, когда Илья схватил сломанную зарядку вместо того, чтобы подняться наверх и взять новую. Дорога домой заняла рекордно мало времени. Об этом Илья обязательно скажет Шейну и посмотрит, будет ли тому дело до превышения скорости на пятнадцать километров в час и пусть только попробует сделать вид, что ему всё равно. — Холландер! — заорал Илья, стряхивая ботинки с ног так, будто они были в чём-то виноваты, совсем не заботясь, куда те полетели. Илья не стал дожидаться ответа, а начал подниматься по ступеням. И в этот момент из комнаты с трофеями вышел Шейн — в пижаме, с уютным шерстяным пледом на плечах. — Илья? Ты что-то забыл? — спросил тот с тревогой и растерянностью во взгляде. Илья не ответил. Подошёл к нему, протянул руку. Затем затащил Шейна обратно в комнату. Отпустил, когда они оказались внутри, резко развернулся к нему и скрестил руки на груди. — Что я сделал не так? — спросил Илья прежде, чем Шейн успел что-то сказать. Он хотел, чтобы это прозвучало сердито, но услышал дрожь и мольбу в собственном голосе. Шейн моргнул, вглядываясь в его лицо. — Ты о чём? — неуверенно спросил он. Илья разжал скрещённые руки и протянул открытые ладони Шейну. — Чем я тебя разозлил? — Разозлил? — переспросил Шейн, удивленно подняв брови. — Я не злюсь на тебя. — Злишься. И сильно! Шейн вздохнул и плотнее закутался в плед. — Я знаю, что чувствую, Илья. — Если бы ты не злился, — не унимался Илья, повышая голос и показывая на себя, — ты бы не отпустил меня из дома в таком виде. — Я же сказал, ты хорошо выглядишь. — Я знаю, что хорошо выгляжу! Но, Холландер, я иду в стрип-клуб в прозорчатой рубашке… — Прозрачной. — И тебя это совсем не смущает? — спросил Илья, бессильно опуская руки и тяжело дыша. — Илья, я не знаю, чего ты от меня... — Я неправильно стираю — ты показываешь мне цветную памятку. Я неправильно ставлю посуду в посудомойку — ты учишь меня как надо. Выхожу проверить почту — ты следишь, чтобы у меня уши были закрыты. Хочу съесть что-то из «Макдоналдса» — говоришь, что это мусор. Я курю — говоришь, что я умру от рака. Я иду в стрип-клуб — и ты просто желаешь мне хорошо провести время?! Никакого комендантского часа? Никаких угроз оторвать мне член, если я буду флиртовать со стриптизёршами? Просто взял и отпустил меня! Илья смотрел на Шейна дикими глазами и чувствовал себя немного сумасшедшим. Произнеся всё это вслух, он уже сам не был уверен, почему так злится, почему его так задевает отсутствие этой бесконечной пилёжки. Хотя нет. Дело было не в пилёжке как таковой. Дело было в том, что за ней стояло — постоянное беспокойство Шейна. Которого вдруг не стало. Потому что так оно и работает: ты беспокоишься о людях, которых любишь, и заботишься о них. Потому что хочешь, чтобы они берегли себя, чтобы были счастливы и здоровы. И Илья вдруг осознал с каким-то горьким бессилием, что он хочет заботы. Хочет, чтобы Шейн переживал из-за того, что Илья ест вредную еду или может заболеть. Хочет, чтобы тот цитировал ему мрачную статистику о курении, потому что за этим на самом деле скрывалось одно: «Эй, я хочу прожить с тобой ещё много лет, так что даже не вздумай, блять, умирать слишком рано!» Хочет, чтобы Шейн грозился кастрировать его, если он даже вздумает посмотреть на кого-то другого. Хочет, чтобы Шейн прочитал ему целую лекцию перед уходом. Хочет, чтобы Шейн писал ему весь вечер и велел возвращаться домой в приличное время. Хочет, чтобы по возвращению Шейн спросил, не слишком ли Илья там развлекался без него. Потому что ревность и собственничество были едва ли не единственными эмоциями, которые Шейн совсем, совсем, совсем не умел скрывать. И Илья готов был делать вид, что во всём остальном тот был мастером притворства, хотя на самом деле глаза Шейна были самыми выразительными на свете, и в них можно было смотреть, как в бесконечную галактику, полную звёзд. Когда Илью так любили, так хотели, так о нём заботились, внутри вспыхивало что-то такое, от чего перехватывало дыхание и заставляло желать большего. И не бояться просить об этом. И пока Илья стоял, переживая это эпическое озарение, он едва — едва — не пропустил то, как поникло лицо Шейна. — Я слишком… Слишком много от тебя требую, да? — тихо спросил Шейн. Илья вынырнул из своих мыслей, снова сфокусировав взгляд на лице Шейна. И на секунду показалось, что глаза его обманывают. Потому что у Шейна было то самое выражение, которое появлялось, когда ему было что сказать, но он боялся произнести это вслух. Когда он злился на самого себя за чувства. Когда глаза становятся стеклянными от сдерживаемых слёз, потому что непролитые слёзы как будто и не слёзы вовсе. Чёрт, подумал Илья, и его сердце болезненно сжалось. Почему у Шейна такой вид, будто он вот-вот заплачет? Последние остатки его раздражения мгновенно испарились, и он сдулся, будто шарик, из которого выпустили воздух. Слёзы Шейна Холландера всегда обезоруживали. С этим Илья смирился задолго до того, как вообще признал, что любит Шейна. Илья немедленно шагнул вперёд и осторожно взял Шейна за руки, которыми тот только что сжимал плед, словно пытался спрятаться за ним. — Шейн... Что случилось? — тихо спросил Илья. Шейн отвёл взгляд и судорожно вздохнул, будто собираясь с духом. — Я думал, что это не так уж страшно, но я... Я ведь постоянно тебя пилю. По любому поводу. Да? Я не... Я не пытаюсь быть тебе родителем или ещё кем-то. Ты взрослый человек, и я не должен быть таким... таким контролирующим. Чёрт. Шейн усмехнулся без тени веселья. — Неудивительно, что наш последний вечер вместе ты захотел провести с друзьями, а не со мной. Слова ударили, словно пощёчина. Рот Ильи сам собой приоткрылся. В голове зазвенело, но даже этот звон не перекрыл бешеный стук сердца и шум крови в ушах. — Значит, ты... Не злишься... И не собираешься со мной расставаться? — осторожно спросил Илья. Шейн наконец резко поднял на него свои распахнутые, покрасневшие от слёз глаза. — Расстаться с тобой? — выдавил Шейн дрожащим голосом. — Это мне надо бояться, что ты бросишь меня. Я такой... Илья не дал Шейну договорить эти ужасные слова. Вместо этого подался вперёд, взял его лицо в ладони и поцеловал так сильно, будто мог выцеловать из него эти мысли и слова, проглотить их целиком, дать умереть внутри себя, чтобы они больше никогда не были сказаны вслух. Шейн ахнул ему в губы, его руки метнулись к рубашке Ильи, притягивая ближе, пока между ними не осталось пространства. Отстранившись, Илья прижался лбом ко лбу Шейна. Они оба тяжело дышали. Илья слегка отодвинулся и мягко повернул его лицо, пока Шейн наконец не встретился с ним взглядом. Илья провёл большим пальцем под его глазом, собирая влагу и скользя по коже, усыпанной веснушками. — Холландер, ты сейчас меня выслушаешь, да? — мягко, но с нажимом сказал Илья. Шейн моргнул и кивнул, продолжая искать что-то в его глазах. — Как ты знаешь, я никогда не преувеличиваю. Я много чего делаю, но только не это, — начал Илья. Шейн фыркнул и едва слышно рассмеялся в ответ, кивая. — Мне так нравится, когда ты меня пилишь. Когда напоминаешь мне пользоваться зубной нитью, потому что болезни дёсен — это не шутки. Когда говоришь носить длинные носки, которые закрывают лодыжки, потому что сухие лодыжки — это очень неприятно. Когда заставляешь меня готовить еду на завтра, даже если я так устал, что могу уснуть с включённой плитой… — Илья, — отчаянно перебил его Шейн, хотя уголки его губ уже поползли вверх. — Мне нравится, когда ты показываешь мне фотографии лёгких курильщиков. Когда присылаешь видео, где сотрудники «Макдоналдса» плюют людям в бургеры. — О боже,— простонал смущенный Шейн. — Мне нравится, что ты назначаешь время, к которому мне нужно быть дома. Знаю, что я взрослый человек. Думаешь, я слушаюсь, потому что ты меня заставляешь? Холландер, нет. Мне нравится тебя слушаться. Хочу возвращаться к тебе домой. И хотел бы слышать, как ты велишь быть дома к девяти, — сказал Илья совершенно серьёзно, хотя глаза его лукаво искрились. — Девять вечера — это перебор, — пробормотал Шейн, улыбаясь куда-то в пол. — Хочу, чтобы ты сказал, что мне никогда, никогда, никогда нельзя флиртовать или даже смотреть в сторону кого-то другого. Хочу, чтобы ты читал мне нотации перед тем, как я выйду из дома. Хочу, чтобы ты писал мне весь вечер и потом допрашивал меня, как Шерлок Холмс, по возвращению. Шейн фыркнул и не смог сдержать невольный смех. Он подался вперёд, и Илья отпустил его лицо, позволяя дрожащему от смеха Шейну уткнуться ему в шею. Илья позволил этому волшебному звуку накрыть его с головой, как целительному бальзаму, облегчающему боль и заживляющему раны. Его руки привычно сомкнулись вокруг Шейна: одна легла на поясницу, другая медленно скользила вверх и вниз по его спине. — Ты перестал делать всё это. Я думал… — голос Ильи дрогнул. Шейн ждал, чуть повернув голову, давая понять, что слушает. — Я думал, что тебе всё равно. Может быть. Что я тебе безразличен. Или… Не знаю, — признался Илья, изо всех сил пытаясь звучать небрежно и совершенно с этим не справляясь. Шейн тут же покачал головой. — Нет, Илья. Я… Я боялся, что слишком тебя опекаю, и… Ладно, только не смейся, хорошо? Я прошёл какой-то дурацкий тест, и он сказал, что в отношениях я отношусь к типу «контролирующих девушек»… — Холландер, ты не девушка. Ты мой парень. — Нет, я знаю, хорошо? Знаю. А потом я полез читать дальше, и интернет сказал, что мне нужно немного ослабить хватку, потому что чем она крепче, тем сильнее ты будешь задыхаться, — неловко договорил Шейн. — Я и так скучный. Мне не хватало только стать назойливым и контролирующим. — Шейн, я отключу тебе вайфай. Позвоню твоему провайдеру и расторгну договор, — пробурчал Илья голосом слишком низким для того, чтобы быть шутливым. — Я не хотел придавать этому такое значение, но люди на Реддите... — Скинь мне этот тест, я оставлю плохой отзыв. И скинь аккаунт человека с Реддита, я напишу ему, что он даёт плохие советы. — Это был не такой уж плохой совет, просто они не знали нашей ситуации. Мне надо было получше изучить источники. Мне надо было... — Я и есть твой источник, — перебил его Илья. — Стоило поговорить со мной. Повисла пауза. Шейн замялся на секунду. — Я просто хотел всё починить, прежде чем грузить тебя этим, — тихо пояснил он. Это прозвучало так знакомо, что Илья даже не смог упрекнуть Шейна за подобные мысли, ведь сам поступал точно так же. — Всё. Больше мы ничего не чиним, — твёрдо сказал Илья. Он чуть отстранился, чтобы снова посмотреть Шейну прямо в глаза. — Хватит притворяться. Мне нужен мой прежний Шейн. — Шейн, который тебя пилит? — медленно улыбнулся тот, глядя на него снизу вверх. — Шейн, который обо мне заботится, — поправил Илья и легко стукнулся с ним лбами. Лицо Шейна потеплело и залилось румянцем. Он потянулся вверх и мягко коснулся губами губ Ильи. Это не было настоящим поцелуем, лишь невесомым соприкосновением. Потому что он мог. Потому что ему было позволено. Кожа к коже. — Я люблю тебя, всегда буду любить и никогда не перестану о тебе заботиться, — пробормотал Шейн в губы. Сердце Ильи подпрыгнуло в груди, тело завибрировало от выброса адреналина — так, как бывало только с Шейном — Я тоже тебя люблю, — легко ответил Илья. Всего тебя, каждую твою сторону, ни одну не оставляя без внимания, ни одну не предпочитая другой. И хоть каждая из них и пыталась стать самой любимой, эта гонка была заведомо безнадёжной, потому что Илья любил их все. И всегда будет.

***

Пять: Бонус Лили: команда зовет тусить. напиши мне, что я не могу пойти Джейн: Почему? Ты это заслужил. Вы сегодня хорошо сыграли. Джейн: Почти так же хорошо, как Метрос. Лили: ха-ха, мистер Комик 🤌🏻 Лили: не хочу никуда идти, хочу смотреть свой сериал. надо наверстать. Джейн: Игру престолов? Лили: нет, в котором показывают маленьких детей Джейн: … Джейн: Пожалуйста, никогда больше так не говори. Джейн: Очень странные дела? Лили: да Джейн: Илья, ты же говорил мне, что новый сезон выйдет только в следующем году. Лили: я забыл, что было в первых двух Джейн: Он никуда не денется. Посмотришь, когда вернёшься. Лили: холландер ну пожааааалуйстааааа Джейн: Твоя команда меня возненавидит, а они даже не знают, что это я. Лили: они и так тебя ненавидят по умолчанию, потому что ты играешь за команду врага Лили: я сейчас спрошу, будь серьёзен Лили: зай, можно мне сегодня пойти с командой потусить 🥺 отмечаем победу Джейн: Зай? Фу. Джейн поставил реакцию ❤️на [зай, можно мне сегодня пойти с командой потусить 🥺 отмечаем победу] Лили: ХОЛЛАНДЕР Лили: удаляю. снова. Лили: зай, можно мне сегодня пойти с командой потусить 🥺💞😘 отмечаем победу 🏆 Джейн: … Джейн: Нет. Ты ушиб плечо, когда забивал последний гол, там ужасная погода, а ты совершенно не умеешь одеваться. И будешь весь вечер запивать мерзкую картошку фри дешёвым алкоголем. Иди домой и отдыхай. Лили: 😔 ок

***

Илья: [скриншот] Илья: извините, ребята, сегодня не получится Таннер: да ладно тебе Буд: фууу Буд: и зачем ты замазал имя, мы все знаем, что это та самая Джейн, которой ты всё время пишешь 😂 Илья: я не знаю никакой джейн Уайатт: она тебя держит на коротком поводке Буд: даже Кэсси не такая строгая Илья: извините, ребята, нельзя расстраивать госпожу Таннер: чувак, ты под каблуком Илья: под каблуком? это такой танец? Уайатт: ты совсем пропал Илья: куда пропал? Буд: вау. романтический. Илья: а вот это я украду