Чисто из интереса

🤍👀

Ли Минхо был человеком со своими маленькими слабостями, и если Чонин коллекционировал дурацкие кроссовки, которые никогда не носил, потому что они натирали мозоли, но выкинуть было жалко, а Хёнджин мог часами зависать перед зеркалом, накручивая идеальные локоны и ругаясь на корейскую влажность, которая портила всю укладку за пять минут на улице, то у Минхо была страсть посерьезнее. Он любил пирсинг. Не носить, нет — у него самого были только стандартные проколы в ушах, которые он сделал еще в школе, потому что тогда это было модно, а сейчас уже просто забыл про них. Он любил смотреть. Любил, когда пирсинг был на ком-то другом. Любил этот контраст между живой теплой кожей и холодным блеском металла, любил представлять, как игла проходила сквозь плоть, как человек терпел боль ради красоты, как теперь эта маленькая блестящая штуковина становится частью тела, частью личности, частью того, как на человека смотрят окружающие. Джисон знал об этой странности Минхо всё. Знал, потому что Минхо не умел держать рот на замке, особенно когда речь заходила о том, что его действительно заводило. Они могли сидеть впятером в гостиной Чонина, пить пиво и смотреть очередное дурацкое видео, но стоило кому-то на экране мелькнуть с проколотой бровью или серьгой в носу, как Минхо оживлялся и начинал свою любимую песню. — Вы только посмотрите, — говорил он, тыкая пальцем в экран и заставляя Чонина ставить видео на паузу, хотя там как раз начинался самый смешной момент. — Видите этот блеск? Это же невероятно сексуально. Этот маленький кусочек металла, который проходит сквозь кожу, который всегда там, который можно трогать языком, губами, зубами, представляете? Языком, блин. Провести по холодному металлу, почувствовать его вкус, а потом коснуться горячей кожи вокруг — это же просто космос. — Минхо, заткнись, — обычно перебивал Чанбин, закатывая глаза так сильно, что казалось, они сейчас выкатятся из орбит и покатятся по полу. — Мы пытаемся смотреть видео про котов. Там кот на скейте едет, это важнее твоих извращений. — Коты подождут, а пирсинг вечен, — философски замечал Минхо и продолжал вещать, пока кто-нибудь не начинал кидать в него подушками. Чонин обычно кидал первым, потому что его диван, его гостиная, его подушки и вообще он тут главный. Минхо ловко уворачивался, подушка летела дальше и попадала в Хёнджина, который начинал орать, что ему только что сделали укладку, и вообще все идите нахуй. Феликс, который вечно не понимал, что происходит, потому что корейский выучил недавно и быструю речь с ругательствами еще не освоил, смотрел на всех круглыми глазами и переспрашивал: «Что? Что он сказал? А почему подушка?». В общем, вечера в компании были те еще. Джисон обычно отмалчивался в такие моменты. Сидел в углу дивана, пил свое пиво и делал вид, что ему абсолютно плевать на то, что говорит Минхо. Он даже научился закатывать глаза в нужные моменты, чтобы все думали, что его это тоже бесит. Но на самом деле он слушал. Всегда слушал, потому что голос Минхо, когда тот говорил о пирсинге, становился другим. Более низким, более тягучим, почти интимным, будто он рассказывал не о чужих проколах, а о чем-то очень личном, очень сокровенном, чем можно делиться только с самыми близкими. И Джисон ловил себя на том, что представляет. Представляет, как Минхо смотрит на него вот так, этим самым голосом говорит о нем, представляет, как Минхо касается его кожи там, где мог бы быть пирсинг, представляет, как этот блеск притягивает взгляд, заставляет смотреть, заставляет хотеть прикоснуться. Глупость, конечно. Минхо был его другом, просто другом. У них не было никаких особых отношений, кроме обычных дружеских подколов и редких разговоров ни о чем. Но когда Минхо начинал говорить о пирсинге, Джисон почему-то чувствовал себя странно. Будто внутри что-то переворачивалось, будто кровь начинала бежать быстрее, будто воздух вокруг становился плотнее и тяжелее. Он гнал эти мысли прочь, конечно. Глупости. Просто Минхо умеет говорить страстно, вот и всё. Просто у него талант увлекать своими рассказами. Просто Джисону не помешало бы завести нормальные отношения с кем-нибудь, чтобы не реагировать так на болтовню друга. Но мысль о пирсинге зацепилась. Зазвенела где-то в глубине сознания тонкой струной и не отпускала. В тот вечер они снова собрались у Чонина, потому что у него был самый большой телевизор и самые удобные диваны, а еще его мама всегда оставляла им еду, когда уезжала на выходные к сестре. Чонин разогрел в микроволновке три коробки пиццы, расставил пиво и включил какой-то новый фильм ужасов, который все хотели посмотреть. — Только без света, — предупредил Хёнджин, накручивая на палец локон. — При свете не страшно, я все спецэффекты вижу. — При свете вообще ничего не видно, — возразил Чанбин. — Мы так не договоримся. — А давайте при свете, но с пледом, — предложил Феликс. Все посмотрели на него, потом переглянулись. — Феликс, — сказал Чонин медленно, как умственно отсталому, — плед не работает при свете. Плед работает в темноте, когда страшно. — А, — Феликс кивнул и уткнулся в пол, делая вид, что все понял. Фильм начали при свете, потому что Чанбин уперся, но через десять минут Хёнджин заныл, и свет выключили. Стало темно, только экран светился, и все сгрудились на диване, потому что каждому хотелось чувствовать чей-то локоть рядом. Джисон сидел с краю, поджав ноги, и пытался вникнуть в сюжет, но получалось плохо. Он думал о том, что Минхо сидит через два человека от него, и что в темноте это расстояние чувствуется как-то иначе. Будто меньше. Будто между ними нет ничего, кроме воздуха, который можно протянуть руку и коснуться. — О, смотрите, — вдруг сказал Минхо, ткнув пальцем в экран. — У него пирсинг в соске. — Где? — Чонин прищурился, вглядываясь в мелькающие кадры. — Там же темно, ничего не видно. — Я вижу, — голос Минхо звучал уверенно. — У него футболка мокрая, просвечивает. Маленькая штанга, слева. Классно смотрится. Джисон уставился в экран, пытаясь разглядеть то, что видел Минхо. Но видел только мелькание кадров, кровь, чьи-то крики. Никакого пирсинга. — У тебя глаз-алмаз, — хмыкнул Чанбин. — Ты бы еще разглядел, что у него там в трусах. — А что в трусах, я и так могу представить, — парировал Минхо. — А пирсинг надо видеть. Это искусство, понимать надо. — Искусство, — фыркнул Чонин. — Ты бы еще сказал, что Ван Гог с пирсингом был бы круче. — Ван Гог без пирсинга был гений, — невозмутимо ответил Минхо. — А с пирсингом был бы сексуальный гений. Разница есть. Все заржали. Джисон тоже хмыкнул, но в голове отпечаталось: «пирсинг в соске, слева, классно смотрится». Он представил, как это выглядит. Маленькая блестящая штанга, торчащая из самого чувствительного места. Холодный металл на горячей коже. Контраст, о котором Минхо говорил сто раз. Интересно, а справа тоже можно? Или только слева? Глупости. О чем он думает вообще. Фильм закончился, все разошлись по домам. Джисон шел пешком, потому что жил недалеко, и думал о пирсинге. О том, что Минхо разглядел его на экране за долю секунды. О том, как загорелись его глаза. О том, как изменился голос. Интересно, он бы так же смотрел на меня, если бы у меня был пирсинг? Мысль пришла неожиданно и заставила споткнуться на ровном месте. Джисон чуть не упал, удержался за фонарный столб и выругался. С ума сойти. Он реально сходит с ума. Дома он долго стоял под душем, пытаясь смыть с себя этот день, эти мысли, этот голос. Вода была горячей, почти обжигающей, и Джисон закрыл глаза, представляя, что это не вода, а чьи-то руки. Чьи-то конкретные руки. Он тряхнул головой и выключил воду. Хватит. Просто хватит. Но мысли не слушались. Прошел месяц. Компания встречалась почти каждую неделю, и почти каждый раз Минхо находил повод заговорить о пирсинге. Иногда это было уместно, иногда нет, но его это не волновало. Он мог увидеть на улице человека с пирсингом и потом полчаса рассказывать об этом друзьям, пока они не начинали затыкать уши. — Вы просто не понимаете, — говорил Минхо, развалившись на диване и закинув ноги на журнальный столик. Чонин каждый раз ругался, потому что его мама мыла этот столик специальной полиролью, а Минхо своими кроссовками всю полироль стирал. — Пирсинг это не просто украшение. Это решение. Это боль, которую человек пережил сознательно. Это уход, это привыкание, это изменение восприятия собственного тела. Человек с пирсингом уже не такой, как раньше. Он иначе двигается, иначе дышит, иначе ощущает себя в пространстве. Потому что у него теперь есть эта маленькая блестящая штуковина, которая напоминает о себе каждую секунду. — Минхо, — вздыхал Чанбин, — ты повторяешься. Это уже было в прошлый раз. И в позапрошлый. — Значит, вы плохо слушали в прошлый раз, — парировал Минхо. — Повторение мать учения. — Ученья чему? — влезал Хёнджин. — Как сойти с ума на почве пирсинга? — Как ценить прекрасное, — поправлял Минхо и продолжал. Джисон слушал. Всегда слушал, впитывая каждое слово, каждую интонацию. Он уже знал наизусть все, что Минхо говорил про пирсинг сосков, про пирсинг языка, про пирсинг гениталий, про то, как заживает, как болит, как ухаживать, какой металл лучше. Он мог бы сам лекцию прочитать. Но ему нравилось слушать. Нравилось смотреть, как Минхо оживляется, как жестикулирует, как глаза его горят. Нравилось представлять, что Минхо говорит это для него. Лично для него. Глупость, конечно. Минхо говорил для всех. Просто он такой человек — увлекающийся. В одну из встреч, когда Минхо в очередной раз распинался о том, как сексуально выглядит пирсинг сосков, Джисон не выдержал и спросил: — А ты сам пробовал? Все замолчали и уставились на него. Джисон почувствовал, как краснеет, но отступать было поздно. — Что пробовал? — переспросил Минхо, приподняв бровь. — Ну, пирсинг, — Джисон пожал плечами, стараясь выглядеть равнодушным. — Ты столько об этом говоришь, а сам? У тебя есть? — У меня в ушах, — Минхо коснулся мочки. — Сделал лет в пятнадцать, когда это было модно. Сейчас не ношу, потому что заросли, жалко. А больше нет. — Почему? — Потому что не на ком смотреть, — Минхо усмехнулся своей ленивой усмешкой. — Мне нравится на других. Нравится трогать, пробовать на вкус. Себя трогать неинтересно, я себя каждый день вижу. — Фу, блин, — скривился Чонин. — Опять про вкус. Минхо, у нас люди едят. — Ешьте и слушайте, — отмахнулся Минхо. — Я, между прочим, интересные вещи рассказываю. — Интересные для извращенцев, — буркнул Чонин. Но Джисон уже не слушал их перепалку. Он думал о том, что Минхо никогда не делал пирсинг сосков. Что он только смотрит на других. Что ему нравится трогать, пробовать на вкус. Что, если... Нет. Глупости. С чего бы Минхо хотеть трогать его? Мысль была дурацкая, но она зацепилась. Зазвенела внутри и не отпускала. После той встречи Джисон начал замечать, что Минхо смотрит на него иначе. Не то чтобы иначе, просто чаще. И дольше. Будто изучает. Будто ждет чего-то. Или ему только казалось. Он сходил с ума от этих мыслей. На парах, вместо того чтобы слушать лекции, он думал о Минхо. Дома, вместо того чтобы делать домашние задания, он думал о Минхо. В кровати перед сном, вместо того чтобы спать, он думал о Ли Минхо. А еще он думал о пирсинге. О том, каково это — иметь металл в своем теле. О том, как заживает. О том, как к этому прикасаются. Однажды, возвращаясь из университета, он проходил мимо маленькой студии с вывеской «Art of Pain». Он останавливался здесь уже несколько раз, просто смотрел на витрину, на фотографии людей с пирсингом в самых разных местах. Но в этот раз почему-то толкнул дверь и зашел. Внутри пахло стерильностью и чем-то сладковатым. За стойкой сидела девушка с розовыми волосами и таким количеством пирсинга на лице, что Джисон на секунду растерялся. Она подняла голову и улыбнулась. — Привет, — сказала она. — Что хотите? — Я просто посмотреть, — выпалил Джисон и тут же почувствовал себя идиотом. — Посмотреть можно в интернете, — она усмехнулась, но как-то добро. — Сюда обычно приходят делать. Но если хочешь просто поговорить, я могу рассказать. Джисон кивнул и подошел к стойке. Девушка представилась Саной, достала альбомы с фотографиями и начала рассказывать. О разных видах пирсинга, о металле, о технике проколов, о заживлении, об уходе. Джисон слушал, кивал, задавал вопросы, и постепенно страх отступал. Сана была профессионалом, это чувствовалось. Она не давила, не уговаривала, просто рассказывала. — А пирсинг сосков? — спросил он, когда она закончила про уши и брови. Сана посмотрела на него с интересом. — Сложный вопрос, — сказала она. — Технически это просто, но психологически многие парни мнутся. Самая чувствительная зона, знаешь ли. Больно, но терпимо. Заживает долго, около месяца. Уход нужен тщательный. Но результат того стоит, если тебе нравится. — А если не знаешь, понравится ли? — Тогда не надо делать, — девушка пожала плечами. — Пирсинг это не то, что делают просто так. Это должно быть твое решение, твое желание. Не ради кого-то, а ради себя. Джисон кивнул, поблагодарил и вышел. Не ради кого-то, а ради себя. А если ради себя, но из-за кого-то? Это считается? Он шел домой и думал об этом. Думал всю дорогу. Думал весь вечер. Думал ночью, лежа в кровати и глядя в потолок. Минхо говорил о пирсинге с таким огнем. Говорил, как это сексуально. Как хочется прикоснуться. Как хочется попробовать на вкус. А что, если... Джисон зажмурился и попытался прогнать эту мысль. Но она не уходила. На следующий день он снова стоял у студии. И через день. И еще через день. Он не заходил, просто стоял и смотрел на витрину, на фотографии, на проходящих мимо людей. Чонин заметил, что друг стал каким-то дерганым. — Ты чего? — спросил он однажды, когда они сидели в столовой. — Влюбился, что ли? Джисон чуть не поперхнулся колой. — С чего ты взял? — Ну, ты ходишь сам не свой, ничего не ешь, не спишь, наверное, — Чонин пожал плечами. — Классические симптомы. Рассказывай, кто она? — Никто, — буркнул Джисон. — Просто учеба загрузила. — Ага, — Чонин явно не поверил, но лезть не стал. Джисон лишь вздохнул с облегчением. В пятницу вечером компания снова собралась. На этот раз у Минхо, потому что его родители уехали на выходные и квартира была в полном их распоряжении. Джисон шел туда и чувствовал, как внутри все сжимается. Он знал, что Минхо будет говорить о пирсинге. Знал, что будет сидеть и слушать, и представлять. Знал, что снова будет думать о том, что не должен. Минхо встретил его в дверях, лениво улыбаясь. — Заходи, — сказал он. — Все уже почти в сборе. Джисон прошел в гостиную, поздоровался со всеми, сел в кресло у окна. Минхо сел напротив на диван и сразу начал что-то рассказывать Чанбину. Вечер проходил обычно. Пицца, пиво, дурацкие шутки, споры ни о чем. Минхо, как обычно, завел разговор о пирсинге, когда Хёнджин показал фотографию какого-то айдола с проколотым ухом. — Это неинтересно, — скривился Минхо. — Уши это база. Вот если бы у него был пирсинг соска, тогда да. — А у айдолов бывает пирсинг соска? — спросил Феликс с любопытством. — Бывает, — кивнул Минхо. — Только они прячут, потому что корейская публика консервативная. Но если поймать нужный ракурс на концерте, когда футболка задирается, можно увидеть. Я один раз на ютубе видео нашел, там фанаты наснимали, как у одного айдола пирсинг сверкнул. Я это видео на паузу ставил, приближал, рассматривал. Красота. — Ты больной, — констатировал Чонин. — Реально больной. — Я ценитель, — поправил Минхо. Джисон сидел и слушал. Слушал и чувствовал, как внутри все переворачивается. «Если поймать нужный ракурс, когда футболка задирается, можно увидеть». Он представил, как Минхо смотрит на него. Как задирается его футболка. Как сверкает металл. От этой мысли стало жарко. Он допил пиво и пошел на кухню за новым. Стоял у холодильника, пытаясь успокоиться, и вдруг услышал шаги за спиной. — Ты чего сбежал? — Минхо стоял в дверях, прислонившись плечом к косяку. — Все там, а ты тут. — Пить захотел, — буркнул Джисон, не оборачиваясь. — А, понятно. Минхо подошел ближе, открыл холодильник, достал себе пиво. Встал рядом, прислонившись к стойке. — Слушай, — сказал он вдруг. — А ты никогда не думал о пирсинге? Джисон замер. — Что? — Ну, пирсинг, — Минхо пожал плечами. — Ты так внимательно слушаешь все эти разговоры. Мне показалось, тебе интересно. Джисон молчал. Сердце колотилось где-то в горле. — Не обязательно, конечно, — добавил Минхо. — Просто спросил. — Я подумаю, — выдохнул Джисон. Минхо усмехнулся. — Ты подумаешь, — повторил он. — Это на тебя похоже. Ты всегда думаешь. Он допил пиво, выбросил банку и вышел из кухни, оставив Джисона одного. Джисон еще долго стоял у холодильника, сжимая в руках неоткрытую банку. «Ты всегда думаешь». Это было правдой. Он всегда думал. Слишком много, слишком долго, слишком тщательно. А потом возможности уходили, и можно было с облегчением вздохнуть. Но сейчас была возможность. Прямо сейчас. И если он не сделает этого сейчас, то будет думать еще месяц, и еще, и никогда не решится. А Минхо спросил. Сам спросил. Значит, ему не все равно? Или просто так спросил, из вежливости? Джисон запутался окончательно. На следующий день он снова стоял у студии. Смотрел на вывеску, на фотографии, на дверь. Вспоминал слова Саны: «Это должно быть твое решение, твое желание. Не ради кого-то, а ради себя». Но как понять, ради себя или нет? Если мысль о том, как посмотрит Минхо, вызывает желание сделать пирсинг — это ради себя или ради него? Он толкнул дверь и зашел. Сана удивилась, увидев его, но ничего не сказала. Просто улыбнулась и спросила: — Надумал? — Да, — выдохнул Джисон. — Пирсинг сосков. Оба. Девушка кивнула и начала готовить инструменты. — Раздевайся до пояса и проходи в кабинет, — сказала она. — Сейчас все сделаем. Джисон разделся, прошел, сел на кушетку. Сердце колотилось так, что, казалось, его стук слышен во всей студии. — Волнуешься? — спросила Сана, обрабатывая кожу антисептиком. — Ага. — Это нормально. Главное, дыши глубже. Она поставила разметку — две маленькие точки на сосках. Показала в зеркало. — Точно хочешь? Джисон посмотрел на свое отражение. Обычный парень с вечно торчащими волосами и испуганными глазами. Сейчас он станет другим. — Давай. Сана взяла инструмент. — Дыши. Игла вошла резко, горячо. Джисон зажмурился и закусил губу. Первый прокол, второй. Металлический щелчок фиксаторов. И все. — Готово, — сказала девушка. — Можешь посмотреть. Джисон открыл глаза и подошел к зеркалу. Из покрасневшей, раздраженной кожи торчали две маленькие штанги. Аккуратные, блестящие, с крошечными шариками на концах. Они смотрелись чужеродно и в то же время правильно, будто всегда здесь были, просто Джисон раньше не замечал. Он смотрел на свое отражение и думал только об одном: «Что теперь будет?» Сана дала ему памятку по уходу, список того, что нельзя делать в ближайший месяц, и отправила домой. Джисон вышел на улицу, вдохнул вечерний воздух и почувствовал, как металл на груди холодит кожу. Он сделал это. Теперь надо было учиться с этим жить. Первые дни были самыми тяжелыми. Пирсинг напоминал о себе при каждом движении, при каждом вдохе, при каждом прикосновении одежды. Джисон ходил по квартире осторожно, стараясь не делать резких телодвижений, и постоянно трогал грудь через футболку — проверял, на месте ли, не болит ли сильнее. В универ пришлось надевать толстовки. На улице стоял июнь, было жарко, но Джисон упорно натягивал на себя свободные балахоны, которые скрывали очертания тела. Друзья замечали, но не приставали с вопросами — ну мало ли, может, человеку так комфортно. Минхо замечал тоже. — Опять болеешь? — спросил он однажды, когда они столкнулись в коридоре. Джисон был в своей обычной толстовке, хотя на улице было плюс двадцать пять. — Ага, — буркнул Джисон, отводя глаза. — Простыл. — Летом? — Минхо приподнял бровь. — Ты в кондиционере, что ли, сидел? — Типа того. Минхо посмотрел на него странно, но ничего не сказал. Просто кивнул и пошел дальше. Джисон выдохнул и прислонился к стене. Сердце колотилось как бешеное. Дома, обрабатывая пирсинг, он думал об этом взгляде. Минхо что-то заподозрил? Или просто так спросил? Он всегда так смотрит? Раньше Джисон не замечал. Раньше он вообще не обращал внимания на такие вещи. А теперь замечал каждую мелочь. Каждый взгляд, каждую усмешку, каждое слово. Прошло почти три недели. Пирсинг потихоньку заживал, краснота спадала, припухлость уменьшалась. Джисон привык к ощущению металла на груди, привык к тому, что каждое движение отзывается легким покалыванием. Даже начал находить в этом что-то приятное. В компании все шло своим чередом. Чонин как обычно подкалывал всех подряд, Чанбин спорил о политике, Хёнджин фоткался, Феликс удивлялся корейским реалиям. Минхо как обычно говорил о пирсинге при каждом удобном случае. Но Джисон замечал, что Минхо стал чаще на него смотреть. Не то чтобы чаще — внимательнее. Будто изучал, будто пытался что-то понять. Это сводило с ума. Вечером в пятницу Чанбин написал в общий чат, что зовет всех на новоселье. Он недавно переехал в новую квартиру и наконец доделал ремонт. Джисон прочитал сообщение и почувствовал, как внутри все сжалось. Новоселье. Много людей. Жарко. Придется сидеть в толстовке и делать вид, что все нормально. Или снять толстовку и рискнуть. Он ответил, что придет, и отложил телефон. Весь следующий день прошел как в тумане. Джисон не мог сосредоточиться ни на чем, мысли были заняты только одним — что будет вечером. Он одевался тщательно, хотя знал, что это глупо. Свободная футболка, сверху толстовка — на всякий случай. Вдруг станет жарко, вдруг придется снимать, тогда толстовка останется, а футболка все равно свободная, не облегает, не видно очертаний. Хотя какие очертания? Пирсинг не видно под футболкой, если только не присматриваться специально. А кто будет присматриваться? Минхо будет. Джисон тряхнул головой, отгоняя эту мысль, и вышел из дома. Квартира Чанбина находилась в новом районе, на двенадцатом этаже. Лифт работал быстро, дверь открыл сам хозяин — довольный, сияющий, явно гордый своим новым жильем. — Заходи, — сказал он, отступая в сторону. — Все уже почти в сборе. Джисон прошел внутрь и огляделся. Квартира и правда была хорошая — светлая, просторная, с панорамными окнами и свежим ремонтом. В гостиной уже сидели Хёнджин и Феликс, спорили о чем-то на диване. Чонин стоял у окна и смотрел на город. — А где Минхо? — спросил Джисон, стараясь, чтобы голос звучал равнодушно. — Еще не пришел, — ответил Чанбин. — Опаздывает, как обычно. Джисон кивнул и сел в кресло у окна, подальше от дивана. Чонин подошел, плюхнулся рядом. — Ну как ты? — спросил он. — А то что-то тебя не видно последнее время. — Учеба, — пожал плечами Джисон. — Загрузили. — Ага, — Чонин посмотрел на него с сомнением. — Уже слышал. Он хотел еще что-то сказать, но в этот момент в дверь позвонили. — О, Минхо, — Чанбин пошел открывать. Джисон замер. Сердце забилось быстрее. Минхо вошел через минуту — в простой черной футболке, джинсах, с растрепанными волосами и своей обычной ленивой усмешкой. Он кивнул всем, плюхнулся на диван рядом с Чонином и сразу полез в сумку за пивом. — Ну что, Чанбин, показывай свое новое жилье, — сказал он. — А то звал-звал, а сам молчишь. Чанбин оживился и начал экскурсию по квартире, размахивая руками и показывая каждый угол, каждую новую лампочку, каждый кусочек мебели, который он сам собирал и чуть не сломал в процессе. Все поднялись и пошли за ним по комнатам — кухня с огромным холодильником, спальня с видом на парк, кабинет, где Чанбин планировал работать, но пока стоял только ноутбук на полу, балкон, с которого открывался вид на весь район. Джисон плелся в конце группы, стараясь держаться подальше от Минхо, но тот как будто чувствовал это и все время оказывался рядом, комментируя каждую комнату, каждую мелочь, каждую деталь интерьера с той самой ленивой усмешкой, от которой у Джисона внутри все переворачивалось. — Смотрите, какой вид, — сказал Чанбин, когда все высыпали на балкон. — Я специально квартиру выбирал с видом на запад, чтобы закаты видеть. Вечером прихожу с работы, сажусь вот тут с чашкой кофе и смотрю, как солнце садится. Красота. — Красота, — согласился Хёнджин, достав телефон и начиная фоткать панораму. — Это же сколько можно фоток наделать! — Только не падай, — предупредил Чонин. — А то будешь потом с разбитым телефоном и сломанной шеей лежать и на закат любоваться с другого ракурса. Все заржали. Хёнджин показал Чонину средний палец, но от перил отошел подальше. Феликс подошел к краю, осторожно выглянул вниз и присвистнул. — Высоко, — сказал он. — Очень высоко. — Не ссы, — Чанбин хлопнул его по плечу. — Перила надежные, я проверял. Джисон стоял у самого края балкона, смотрел на огни города внизу и чувствовал, как ветер треплет волосы. Рядом кто-то остановился, и он сразу понял, кто. Запах парфюма, тепло тела, даже дыхание — все это было знакомо до мурашек. — Нравится? — спросил Минхо, глядя на город, а не на него. — Ага, — кивнул Джисон. — Красиво. — Красиво, — повторил Минхо и почему-то посмотрел на него. Джисон почувствовал этот взгляд кожей. Сжался внутренне, но виду не подал. Стоял, смотрел на огни и делал вид, что все нормально. Минхо стоял рядом, опершись локтями о перила, и молчал. Тишина между ними была тяжелой, густой, почти осязаемой. — Пойдемте внутрь, — крикнул Чанбин с порога. — Там еще пицца осталась, надо доедать. Все потянулись обратно в гостиную. Джисон вздохнул с облегчением и пошел за всеми. Минхо задержался на балконе еще на минуту, глядя на город, а потом тоже вернулся. В гостиной было шумно и весело. Чанбин включил какой-то фильм, но никто особо не смотрел — все болтали, смеялись, перебрасывались шутками. Пиво лилось рекой, пицца таяла на глазах, Хёнджин уже второй раз рассказывал историю про то, как его чуть не уволили за опоздание, а Феликс пытался перевести это на английский для себя и путался в окончаниях. Джисон сидел в кресле у окна, пил пиво и старался не смотреть в сторону дивана, где Минхо развалился между Чонином и Чанбином и о чем-то оживленно спорил. Получалось плохо. Взгляд то и дело соскальзывал туда, цеплялся за профиль Минхо, за его руки, за то, как он улыбался, запрокидывая голову. — Ты чего такой задумчивый? — спросил усмехнувшись Чонин, подсев на подлокотник его кресла. — Опять учеба? — Ага, — кивнул Джисон, радуясь, что есть готовое оправдание. — Курсовая скоро, надо начинать. — Ну ты даешь, — Чонин покачал головой. — У всех каникулы, а ты про курсовую думаешь. Расслабься хоть сегодня. — Расслабляюсь, — Джисон поднял бутылку. — Видишь? — Вижу, — Чонин усмехнулся и хлопнул его по плечу. — Ладно, отдыхай. Он вернулся на диван, и Джисон снова остался один. Вернее, не один, но в своем углу. В своей зоне комфорта, откуда можно наблюдать, не участвуя. Фильм закончился, начали обсуждать, что смотреть дальше. Кто-то предлагал комедию, кто-то ужастик, Чанбин хотел включить документалку про космос, но его засмеяли. В итоге поставили какой-то старый корейский фильм, который все видели уже сто раз, но никто не возражал — он был как фон, под который можно болтать. Джисон почти задремал в кресле, когда вдруг почувствовал, что кто-то смотрит на него. Открыл глаза и встретился взглядом с Минхо. Тот смотрел пристально, внимательно, будто изучал. Увидев, что Джисон проснулся, не отвел взгляд, а наоборот, чуть прищурился и улыбнулся — той самой ленивой усмешкой, от которой у Джисона внутри все переворачивалось. Джисон отвел глаза первым. Уставился в экран, делая вид, что его очень интересует фильм. Но краска уже прилила к щекам, и он знал, что Минхо это видит. Время тянулось медленно. К двум часам ночи Хёнджин начал откровенно клевать носом, привалившись к Феликсу. Чанбин зевнул и посмотрел на часы. — Давайте сворачиваться, — предложил он. — Завтра на пары, а я еще убираться должен. — Убираться? — Чонин обвел руками комнату, заставленную бутылками и тарелками. — Тут убираться до утра. — Вот поэтому и надо сворачиваться, — вздохнул Чанбин. Начались сборы. Кто-то вызывал такси, кто-то искал вещи, Чонин помогал Чанбину собирать бутылки в пакеты. Джисон надел толстовку, проверил карманы и уже собрался вызывать такси, как вдруг Чонин подошел к нему с виноватым лицом. — Слушай, — сказал он, почесывая затылок. — Тут такое дело... У меня сейчас Феликс ночует, Хёнджин тоже к нам просился, потому что у него соседи ремонт затеяли и спать невозможно. Мест на всех не хватит. — И что? — не понял Джисон. — Ну, может, Минхо у тебя переночует? — Чонин развел руками. — Ты один живешь, у тебя диван есть. А то ему ехать через полгорода, а завтра с утра на пары. Джисон замер. Сердце ухнуло куда-то в пятки. — Что? — переспросил он, надеясь, что ослышался. — Минхо, говорю, у тебя пусть переночует, — повторил Чонин. — Вы же друзья, чего вы. А то я его к себе не могу, уже места нет. Джисон открыл рот, чтобы сказать, что это плохая идея, что у него дома бардак, что он вообще не готов к гостям, но в этот момент сзади подошел Минхо. — Чего обсуждаете? — спросил он, заглядывая через плечо Чонина. — Да вот, — Чонин повернулся к нему. — Говорю, что ты у Джисона переночуешь. У него диван есть, и ему недалеко. А ко мне все ломятся, мест нет. Минхо посмотрел на Джисона. В глазах его мелькнуло что-то странное — удивление? Интерес? Или просто усталость? — Нормально, — сказал он спокойно. — Если Джисон не против. Джисон стоял, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Все смотрели на него. Чонин с надеждой, Минхо с этим своим непонятным выражением, остальные просто ждали, потому что им было все равно, но они ждали. — Не против, — выдохнул он. — Конечно, не против. — Отлично, — Чонин хлопнул его по плечу. — Решено. Поедете вместе. Через полчаса они стояли на улице, ловили такси. Ночь была теплая, звездная, откуда-то доносилась музыка — то ли из соседнего дома, то ли из проезжающей машины. Джисон мялся на месте, не зная, куда деть руки, и молился, чтобы такси приехало быстрее. Минхо стоял рядом, спокойный, расслабленный, с легкой улыбкой на лице, засунув руки в карманы джинсов. — Давно у тебя не был, — сказал он, глядя на дорогу. — С прошлого года, кажется. Еще когда Чонин день рождения отмечал и мы к тебе за пивом заезжали. — Ага, — кивнул Джисон. — С прошлого года. — Ремонт делал? — Нет. Все по-старому. — Ну и хорошо, — Минхо зевнул, прикрыв рот ладонью. — Я устал как собака. Хоть высплюсь по-человечески. А то у Чанбина на этом диване спина затекла — он у него жесткий, как доска. Джисон только кивнул. В горле пересохло. Такси приехало быстро. Они сели на заднее сиденье, и машина тронулась. В салоне играла тихая музыка, за окном мелькали огни ночного города — желтые фонари, красные стоп-сигналы, неоновые вывески магазинов. Джисон сидел, прижавшись к двери, и старался дышать ровно. Минхо сидел рядом, и между ними было всего несколько сантиметров, которые казались пропастью. — Ты чего такой напряженный? — спросил Минхо, покосившись на него. — Боишься, что я твой диван сломаю? — Нет, — выдохнул Джисон. — Просто устал. — Ага, — Минхо усмехнулся. — Устал он. Вечно ты устаешь. Прямо как старая бабка. — Сам ты бабка, — буркнул Джисон, не глядя на него. Минхо тихо засмеялся, но ничего не сказал. Остаток пути прошел в тишине, нарушаемой только шумом мотора и голосом диктора из радио, который рассказывал о пробках на востоке города. Квартира встретила их темнотой и тишиной. Джисон включил свет в прихожей, потом в гостиной, пропустил Минхо вперед. В квартире пахло им — привычный запах, который он уже перестал замечать, но сейчас, с чужим человеком внутри, вдруг почувствовал остро. — Располагайся, — сказал он, кивая на диван. — Я сейчас белье принесу. Минхо прошел в гостиную, огляделся. Комната была небольшой, но уютной. Старый диван, накрытый пледом, журнальный столик с парой кружек, телевизор на тумбе, полки с книгами и дисками. На подоконнике стояли какие-то растения, которые Джисон поливал раз в неделю и которые почему-то не умирали, несмотря на его отношение к цветоводству. — Уютно, — сказал Минхо, садясь на диван. — По-домашнему. Прямо чувствуется, что тут живет человек, а не просто ночует. — Спасибо, — Джисон уже шел в спальню за постельным бельем. Он достал из шкафа чистую простыню, подушку, одеяло и понес в гостиную. Минхо сидел на диване и листал телефон, подсвечивая себе лицо. Когда Джисон вошел, он поднял голову. — Помочь? — Не надо, я сам. Джисон начал расстилать белье на диване. Руки слегка дрожали, но он старался не подавать виду. Расправил простыню, взбил подушку, положил одеяло. Минхо наблюдал за ним со странным выражением лица — в полумраке было трудно разобрать, что это за выражение, но Джисон чувствовал его взгляд кожей. — Слушай, — вдруг сказал Минхо. — А может, я зря согласился? Может, тебе неудобно? Ты какой-то дерганый весь вечер. — Нормально, — буркнул Джисон, не оборачиваясь. — Все нормально. — Точно? — Точно. Он закончил с диваном, выпрямился и посмотрел на Минхо. Тот сидел, откинувшись на спинку, и смотрел на него снизу вверх. Взгляд был странным — изучающим, внимательным, почти голодным. Джисон поежился, но отвел глаза первым. — Ладно, — сказал Минхо, поднимаясь. — Тогда я в душ, если можно. А то после этого пива и пиццы чувствую себя помойкой. — Да, конечно, — Джисон кивнул. — Полотенца там, в шкафчике. Вода горячая есть, только подожди минуту, пока сольется. Минхо кивнул и вышел из комнаты. Джисон выдохнул и прислонился к стене. Сердце колотилось как бешеное, в висках стучало. Он простоял так минуту, другую, потом заставил себя отлепиться от стены и пошел в спальню. Закрыл дверь, сел на кровать. Голова кружилась. Минхо в его квартире. Минхо в его душе. Минхо будет спать на его диване, в его доме, под его одеялом. Это был кошмар. Или мечта? Джисон уже не понимал. Он услышал шум воды из ванной и зажмурился. Представил, как Минхо стоит под душем, как вода стекает по его телу, по плечам, по груди, по животу, как он вытирается его полотенцем, проводит им по мокрым волосам. От этих мыслей стало жарко. Пирсинг на груди нагрелся, заныл — не больно, а как-то странно, приятно-тревожно. — Прекрати, — сказал он себе шепотом в пустоту комнаты. — Просто прекрати. Он твой друг. Он просто ночует. Ничего не значит. Но легче не становилось. Через десять минут шум воды стих. Еще через пять в дверь спальни постучали. — Джисон, — голос Минхо звучал приглушенно через дерево. — Я все, можешь идти. Полотенце повесил обратно, надеюсь, правильно. — Сейчас, — отозвался Джисон. Он подождал, пока шаги в коридоре стихнут — Минхо ушел в гостиную, — потом быстро проскочил в ванную. Воздух был влажным, теплым, пахло его гелем для душа — Минхо пользовался его гелем. Полотенце висело мокрое, на полу остались следы воды и мокрых ступней. На стиральной машине лежала стопка одежды — футболка и джинсы, которые Минхо снял. Джисон сглотнул и отвел взгляд. Разделся, встал под душ и попытался успокоиться. Вода была прохладной, но легче не становилось. Мысли крутились вокруг одного и того же: Минхо здесь, в нескольких метрах от него, лежит на его диване. А во что он переоделся? У него же нет сменной одежды. Значит, он сейчас либо в трусах, либо... Джисон тряхнул головой, отгоняя эти мысли, и включил воду похолоднее. Вышел из душа через двадцать минут, насухо вытерся, надел пижамные штаны и свободную футболку. Прошел в спальню, лег в кровать и уставился в потолок. В гостиной было тихо. Наверное, Минхо уже спит. Джисон закрыл глаза и попытался уснуть. Не получалось. Он ворочался с боку на бок, сбивал простыни, считал овец, но сон не шел. Мысли возвращались к Минхо. К тому, что он рядом. К тому, что между ними всего одна стена. К тому, что он, наверное, спит сейчас голый, потому что в чем еще спать, если нет сменки. От этой мысли стало жарко. Пирсинг снова заныл, напоминая о себе. Джисон машинально коснулся груди через футболку, провел пальцем по штанге, и по телу пробежала дрожь. Он убрал руку. Закрыл глаза. Открыл. Перевернулся на другой бок. Снова закрыл. Вдруг в коридоре послышались шаги. Джисон замер. Шаги приближались к его спальне. В дверь тихонько постучали. — Джисон, — голос Минхо звучал как-то странно — низко, хрипловато. — Ты спишь? — Нет, — ответил Джисон, чувствуя, как сердце уходит в пятки. Дверь приоткрылась. В проеме показалась голова Минхо. В темноте было плохо видно, но Джисон разглядел, что он без футболки. Плечи, шея, ключицы — все это бледно светилось в лунном свете из окна. — Можно войти? — Зачем? — голос Джисона сорвался на хрип. — Поговорить. Джисон колебался. Это была плохая идея. Очень плохая. Самая плохая из всех, что могли прийти в голову. Но он кивнул. Минхо вошел, прикрыв за собой дверь и сел на край кровати. Матрас прогнулся под его весом, и Джисона чуть качнуло в его сторону. В лунном свете, проникающем через окно, Джисон увидел его торс. Голый, без футболки. И никакого пирсинга — только гладкая кожа, обычные соски, без блеска металла. Почему-то это разочаровало. — Ты чего не спишь? — спросил Джисон, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Не могу, — Минхо пожал плечами. — Душно у тебя. — Открой окно в гостиной. — Открыл. Не помогает. Наверное, от пива хочется пить, а я не хочу вставать еще раз. Джисон молчал. Минхо сидел рядом, и его близость сводила с ума. Он чувствовал запах своего геля на его коже, тепло его тела, даже дыхание — все это было слишком, слишком, слишком. — Слушай, — вдруг сказал Минхо. — Я все думаю про тебя сегодня. Про то, что ты скрываешь. — Ничего я не скрываю, — ответил Джисон автоматически. — Врешь, — Минхо повернулся к нему, и в темноте блеснули его глаза. — Я же вижу. Ты ходишь в этих балахонах, даже когда жара. Ты краснеешь, когда я на тебя смотрю. Ты избегаешь меня последние недели. Что случилось? Джисон молчал. Смотрел в потолок и молчал, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Джисон, — Минхо наклонился ближе, и теперь между ними было всего несколько сантиметров. — Скажи мне. Мы же друзья. — Нечего говорить, — выдохнул Джисон. — Есть, — Минхо вдруг протянул руку и коснулся его плеча. Пальцы были горячими, почти обжигающими даже через ткань футболки. — Я чувствую. Что-то есть. Ты изменился. Джисон замер. От этого прикосновения по телу пробежал разряд, пирсинг отозвался тупой пульсацией. Он боялся дышать, боялся шевельнуться, боялся, что Минхо почувствует, как дрожит его тело. — Минхо, — выдохнул он. — Не надо. — Что не надо? — Не трогай. Минхо убрал руку. Но не отодвинулся. Сидел так же близко, смотрел так же пристально. — Почему? — спросил он тихо. — Боишься? — Чего мне бояться? — Не знаю. Может, того, что я узнаю твой секрет. Джисон усмехнулся — нервно, сбивчиво. — Нет у меня секретов. — Есть, — уверенно сказал Минхо. — И я узнаю. Сегодня. — Что значит сегодня? Минхо не ответил. Вместо ответа он вдруг подался вперед и резко дернул вверх футболку Джисона. Ткань взлетела, открывая живот, грудь, и в лунном свете блеснули две маленькие штанги. Аккуратные, блестящие, с крошечными шариками на концах. Они смотрелись чужеродно на гладкой коже, но в то же время красиво — той самой красотой, о которой Минхо говорил столько раз. Минхо замер. Смотрел на пирсинг, не отрываясь, будто не верил своим глазам. Дыхание его стало тяжелым, прерывистым, грудь вздымалась часто и глубоко, и в тишине спальни было слышно, как воздух со свистом вырывается из его легких. В лунном свете, падающем из окна, было видно, как расширились его зрачки, как потемнели глаза, как напряглись мышцы на плечах, как играют желваки на скулах. Он смотрел на грудь Джисона так, будто видел перед собой не просто пирсинг, а нечто сакральное, нечто, что он искал всю жизнь и наконец нашел. — Твою мать, — выдохнул он наконец, и голос его сорвался на хрип, такой низкий и тягучий, что у Джисона мурашки побежали по коже. — Твою мать, Джисон. Джисон лежал неподвижно, чувствуя, как воздух между ними наэлектризовался до предела, как стало трудно дышать, как сердце колотится где-то в горле, мешая говорить. Он не знал, что делать — прикрыться, убежать, провалиться сквозь землю, сделать вид, что это не он, не здесь, не сейчас. Но тело не слушалось. Каждая клеточка замерла в ожидании, в предвкушении того, что будет дальше, и это предвкушение было сладким, тягучим, почти болезненным. — Ты сделал это, — голос Минхо звучал хрипло, срываясь, будто он с трудом подбирал слова, будто язык заплетался от того, что он видел. — Ты реально сделал это. Скорее всего три недели назад. И все это время ходил и молчал. Прятался в своих балахонах. Краснел, когда я смотрел. Думал, я не замечу? Думал, я слепой? — Чисто из интереса, — выдохнул Джисон первое, что пришло в голову. Слова прозвучали глупо, неубедительно, детски как-то, но он не мог придумать ничего другого. Мозг отказывался работать, когда Минхо смотрел на него так. Минхо посмотрел на него. Глаза его блестели в темноте, и в них было что-то такое, от чего у Джисона внутри все переворачивалось, сжималось в тугой узел и падало куда-то в бездну. Голод. То самое выражение, с которым Минхо рассматривал фотографии в интернете, залипал на прохожих с пирсингом, рассказывал о том, как это сексуально. Но сейчас оно было направлено на него. Лично на него. И от этого осознания у Джисона перехватывало дыхание. — Из интереса, — повторил Минхо медленно, смакуя каждое слово, будто пробуя его на вкус. — Понятно. Пальцы Минхо приближались к его груди медленно, очень медленно, будто он давал Джисону время отстраниться, сказать «нет», остановить его. Но Джисон не отстранялся. Не говорил «нет». Он затаил дыхание и ждал первого касания, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, как пульс отдается в висках, как каждая клеточка тела напряглась в предвкушении. Когда подушечки пальцев Минхо наконец коснулись левой штанги, Джисон вздрогнул всем телом. Контакт был почти невесомым — просто легкое прикосновение, от которого металл слегка качнулся, передавая движение коже внутри прокола. Но этого оказалось достаточно, чтобы по позвоночнику пробежала дрожь, чтобы перехватило дыхание, чтобы внизу живота все сжалось в тугой узел. Минхо замер, глядя на то, как его палец касается металла. В лунном свете было видно, как блестят его глаза, как расширены зрачки, как он сам едва дышит, будто боится спугнуть этот момент. Он провел пальцем по штанге — медленно, от одного шарика до другого, чувствуя гладкую поверхность металла, его холод, его идеальную ровность. Потом обратно. И снова. И снова. — Твою мать, — прошептал он снова, но теперь это прозвучало иначе — благоговейно, почти религиозно. — Какая же она красивая. Он перевел палец на правую штангу, повторил те же движения — медленно, изучающе, будто запоминая на ощупь каждую деталь, каждый миллиметр металла. Потом обвел пальцем вокруг соска, по горячей коже, которая горела огнем под его прикосновением. Джисон закусил губу, сдерживая стон, но когда Минхо слегка надавил на сосок, проверяя, как глубоко сидит штанга, стон все равно вырвался — тихий, сдавленный, почти жалобный. — Больно? — спросил Минхо, поднимая глаза. В голосе его не было беспокойства — только любопытство и что-то еще, темное, тягучее, от чего у Джисона внутри все переворачивалось. — Немного, — выдохнул Джисон. Голос сорвался, прозвучал хрипло, незнакомо даже для него самого. — Еще чувствительно. Не зажило до конца. — Значит, надо быть аккуратным, — Минхо наклонился ближе, и теперь его лицо было в нескольких сантиметрах от груди Джисона. Джисон чувствовал его дыхание на своей коже — горячее, частое, неровное. — Я умею аккуратно. Он выдохнул прямо на левый сосок, и Джисон дернулся — горячий воздух на влажной после душа коже, на чувствительном металле, на воспаленных еще тканях вокруг прокола. Ощущение было таким острым, таким неожиданным, что он не сдержал вскрика — короткого, удивленного. Минхо усмехнулся. Довольно. Хищно. Будто только что получил подтверждение тому, что и так знал. Он прикоснулся губами. Сначала просто касание. Мягкое, почти невесомое, от которого по телу пробежала дрожь, от которой волосы встали дыбом на руках, от которой внутри все сжалось в ожидании продолжения. Губы Минхо были горячими, сухими, они просто лежали на коже, не двигаясь, и этого было достаточно, чтобы Джисон забыл, как дышать. Потом Минхо приоткрыл рот и провел языком по штанге. Джисон застонал. Не сдержался, не смог. Слишком остро, слишком ярко, слишком хорошо. Язык Минхо — горячий, влажный, шершавый — скользнул по гладкому металлу, облизал его от одного шарика до другого, собрал вкус, которого там не могло быть, но который, кажется, сводил Минхо с ума. Потом он обвел языком сосок, покружил вокруг него, задевая чувствительную кожу, и Джисон выгнулся, вцепившись руками в простыни. — Громче, — прошептал Минхо, отрываясь на секунду. В темноте блеснули его глаза — голодные, жадные, нетерпеливые. — Не бойся. Тут только мы. Никто не услышит. И снова припал к его груди. На этот раз он действовал увереннее, смелее. Он лизал штангу долго, смакуя, будто это было самое вкусное лакомство в мире. Он втягивал сосок в рот вместе с металлом, посасывал, играл языком, нажимал на шарики. Джисон стонал — громко, уже не сдерживаясь, выгибаясь навстречу каждому движению. Руки его сами собой взлетели, пальцы вцепились в волосы Минхо, сжали, притягивая ближе, хотя ближе уже было некуда. — Нравится? — спросил Минхо, поднимая голову. Губы его блестели, влажные, припухшие. Глаза горели огнем. — Да, — выдохнул Джисон. — Черт, да. — А так? Минхо переключился на правую грудь. Лизнул штангу, обвел сосок, прикусил — слегка, почти невесомо, и Джисон дернулся, застонав еще громче. — И так? Он прикусил сильнее, потянул металл зубами, и Джисон закричал — не от боли, нет, от удовольствия, от того, как это отозвалось в паху, как прострелило током от груди до самого члена, который уже стоял так, что пижамные штаны намокли от предэякулята. — Минхо, — выдохнул он. — Минхо, если ты не перестанешь, я... — Ты что? — Минхо посмотрел на него снизу вверх, и вид у него был самый довольный, самый хищный, самый опасный из всех, что Джисон когда-либо видел. — Кончишь? Так кончай. Я хочу посмотреть, как ты кончаешь от того, что я лижу твой пирсинг. — Ублюдок, — выдохнул Джисон беззлобно. — Твой ублюдок, — поправил Минхо и снова приник к его груди. Он уделял внимание каждой груди по очереди, не забывая ни одну. Он лизал, кусал, посасывал, покусывал, заставляя Джисона стонать, кричать, выгибаться, вцепившись в его волосы мертвой хваткой. Язык его работал без устали — обводил штанги, давил на них, играл с шариками. Губы сжимались вокруг сосков, втягивали их, посасывали с влажными, хлюпающими звуками, от которых Джисону становилось еще жарче. Руки Минхо тем временем не оставались без дела. Они скользили по телу Джисона — по животу, по бокам, по бедрам, сжимая, поглаживая, исследуя каждый сантиметр. Пальцы впивались в кожу, оставляя следы, которые будут гореть потом еще несколько часов. Ладони гладили, успокаивали, дразнили. Одна рука скользнула ниже, к паху, и сжала член через ткань пижамных штанов. Джисон дернулся, застонав прямо в голос. — Мокрый уже, — констатировал Минхо довольно, нажимая ладонью. — Весь мокрый. Сильно хочешь? — Ты еще спрашиваешь? — выдохнул Джисон. Минхо усмехнулся и убрал руку. Вернулся к груди, снова принялся вылизывать пирсинг, доводя Джисона до исступления. Тот чувствовал, как внутри нарастает волна, как тело выгибается само, как все мышцы напрягаются в предвкушении разрядки. Минхо не касался его члена, даже не пытался, только работал языком с пирсингом, но этого было достаточно. Более чем достаточно. — Минхо, — выдохнул он. — Минхо, я сейчас. — Давай, — прошептал Минхо прямо в кожу. — Кончи для меня. Я хочу видеть. И Джисон кончил. Прямо так, в пижамные штаны, даже не прикасаясь к себе, только от языка Минхо на своем пирсинге. Волна накрыла с головой, выбивая крик, заставляя выгнуться дугой так сильно, что казалось, позвоночник сейчас треснет. Он вцепился в волосы Минхо с такой силой, что, наверное, вырвал несколько прядей, но не мог остановиться. Спазмы сотрясали тело волна за волной, сперма заливала штаны, делая ткань мокрой, липкой, горячей, и Джисон кончал, чувствуя, как мир вокруг исчезает, остается только Минхо и его язык на его пирсинге. Когда спазмы наконец стихли, он без сил откинулся на подушку, тяжело дыша, чувствуя, как сердце колотится где-то в ушах, как по телу разливается приятная слабость, как мысли путаются и не желают собираться в слова. Минхо поднял голову, облизнул губы и посмотрел на него с таким выражением, будто только что совершил важное открытие, будто нашел Святой Грааль, будто понял смысл жизни. — Ахуеть, — сказал он просто. Голос его был хриплым, низким, срывающимся. — Ты ахуеть как сексуально кончаешь. Я даже не представлял, что это будет так красиво. Ты выгибался так, будто тебя током било. И кричал. Господи, как ты кричал. — Заткнись, — выдохнул Джисон, но улыбка сама расползлась по лицу. Он попытался натянуть на себя одеяло, но Минхо перехватил его руку. — Не надо, — сказал он тихо. — Дай посмотреть. Он сел на кровати, устроился поудобнее и уставился на Джисона. Тот лежал голый, если не считать мокрых пижамных штанов, которые противно липли к коже. Но под взглядом Минхо ему было не стыдно, не неловко — только жарко, только волнительно, только предвкушающе. — Сними, — сказал Минхо, кивая на штаны. Джисон послушно стянул их, бросил на пол. Остался полностью голым, распластанным на кровати, и Минхо смотрел на него. Долго. Очень долго. Взгляд его скользил по телу Джисона — от лица к груди, задерживаясь на пирсинге, от груди к животу, от живота к члену, который, несмотря на только что пережитый оргазм, уже снова начинал подавать признаки жизни. — Красиво, — сказал Минхо хрипло. — Очень красиво. Ты весь красивый. Но пирсинг... это просто космос. Я даже не думал, что на тебе это будет так смотреться. — Ты говорил, что пирсинг сосков это самое сексуальное, — напомнил Джисон. Голос его все еще дрожал после оргазма. — Говорил, — согласился Минхо. — Но я не думал, что увижу это на тебе. И что это будет так... — он замолчал, подбирая слово, но, кажется, не находил. — Что? — Возбуждающе, — выдохнул Минхо. — До чертиков. До потери пульса. Я смотрю на тебя и не могу дышать, Джисон. Ты понимаешь? Джисон понимал. Он сам не мог дышать под этим взглядом. Минхо протянул руку и снова коснулся пирсинга. Теперь уже увереннее, смелее. Он взял левую штангу двумя пальцами и слегка потянул. Джисон вздрогнул, закусил губу. — Реагирует, — довольно сказал Минхо. — Чувствует. Он потянул сильнее, и Джисон выгнулся, застонав. — А так? Он покрутил штангу, проворачивая ее в проколе. Ощущение было странным — не больно, но очень чувствительно, очень интимно. Джисон застонал громче. — Минхо... — Что? — Минхо посмотрел на него с невинным выражением лица, но глаза горели адским пламенем. — Не нравится? — Нравится, — выдохнул Джисон. — Слишком нравится. — Хорошо, — Минхо наклонился и лизнул сосок, который только что крутил. — Значит, продолжим. Он опустился ниже. Медленно, очень медленно, покрывая поцелуями живот Джисона, дорожкой спускаясь все ниже и ниже. Джисон чувствовал, как губы Минхо касаются его кожи, как язык прочерчивает влажные линии, как дыхание обжигает. Когда Минхо добрался до паха и уперся носом в лобок, Джисон замер, перестав дышать. — Красивый, — повторил Минхо, глядя на его член в упор. Тот уже стоял полностью, твердый, горячий, с влажной головкой, блестящей в лунном свете. — Очень красивый. — Ты повторяешься, — выдохнул Джисон. — Потому что это правда. Минхо взял член в руку. Сжал, провел по стволу, собрал пальцем выступившую смазку, размазал по головке. Джисон застонал, запрокинув голову. — Смотри на меня, — приказал Минхо тихо. — Я хочу, чтобы ты смотрел. Джисон послушался. Опустил взгляд и увидел, как Минхо, глядя ему прямо в глаза, медленно открывает рот и берет его член. Медленно. Очень медленно. Дюйм за дюймом. Губы смыкаются вокруг ствола, язык касается головки, горячая влажная темнота принимает в себя. Джисон смотрит на это и чувствует, как снова теряет контроль над реальностью. Минхо двигается медленно, ритмично, смакуя каждое движение. Он берет глубоко, почти до самого горла, и так же медленно выходит, чтобы снова нырнуть вниз. Глаз своих он не закрывает — смотрит на Джисона в упор, и этот взгляд сводит с ума похлеще любых движений. — Минхо... — стонет Джисон. — Минхо, это... Он не может закончить. Мысли разбегаются, тают, исчезают. Остается только ощущение горячего рта, умелого языка, рук, которые гладят бедра, сжимают ягодицы, массируют яйца. Минхо ускоряется. Теперь он двигается быстрее, ритмичнее, заглатывая член так глубоко, что нос утыкается в лобок. Джисон чувствует, как головка упирается в горло, как мышцы сжимаются вокруг нее, и от этого зрелища — Минхо, сосущий ему, смотрящий на него снизу вверх горящими глазами, с влажными губами и растрепанными волосами — он снова близко. — Я сейчас, — выдыхает он. — Минхо, я сейчас опять. Минхо не останавливается. Наоборот — ускоряется еще больше, заглатывает еще глубже, рукой сжимает основание члена, массирует в такт движениям рта. Джисон чувствует, как волна нарастает, как поднимается откуда-то изнутри, как захлестывает с головой. Он кончает. Прямо в рот Минхо. Кончает долго, мучительно долго, содрогаясь всем телом, выкрикивая имя Минхо, вцепившись одной рукой в его волосы, другой — в простыни. Сперма выплескивается горячими толчками, и Минхо глотает, не останавливаясь, не отрываясь, сжимая бедра Джисона руками. Когда последние спазмы стихают, Минхо медленно выпускает член изо рта. Облизывает губы. Улыбается. — Вкусно, — говорит он просто. — Очень вкусно. — Ты невыносимый, — выдыхает Джисон, чувствуя, как силы покидают его. Минхо усмехается и поднимается выше. Ложится рядом, прижимается всем телом. Джисон чувствует, как сильно тот возбужден — член упирается в бедро твердо, горячо, требовательно, пульсирует, будто живет своей жизнью. — А теперь, — шепчет Минхо ему в ухо, покусывая мочку, — теперь я хочу тебя. По-настоящему. Хочу быть внутри. Хочу чувствовать, как ты сжимаешься вокруг меня. Хочу смотреть, как кончаешь с моим членом в тебе. Джисон сглатывает. В горле пересохло. Минхо довольно улыбается и тянется к тумбочке за смазкой и презервативами. Джисон следит за ним взглядом, завороженный тем, как играют мышцы на спине Минхо в лунном свете, как напрягаются плечи, когда он тянется к ящику, как двигаются лопатки под гладкой кожей, как позвонки вырисовываются на спине при каждом движении. Минхо задерживается в этом положении на секунду дольше необходимого, будто знает, что Джисон смотрит, будто специально дает ему возможность рассмотреть себя, запомнить каждую линию этого тела, которое теперь так близко. Потом поворачивается обратно, и в руках у него маленький тюбик смазки и упаковка презервативов, которые Джисон купил месяц назад в супермаркете, сам не зная зачем, просто проходя мимо полки и вспомнив какие-то глупые советы из интернета о том, что лучше иметь и не нуждаться, чем нуждаться и не иметь. Минхо садится рядом, кладет все на тумбочку и смотрит на Джисона сверху вниз. Взгляд его тяжелый, темный, полный такого откровенного голода, что у Джисона перехватывает дыхание. В этом взгляде есть все — и восхищение, и жадность, и нежность, и желание обладать, и что-то еще, чему Джисон не мог подобрать названия, но от чего внутри все переворачивалось и таяло. — Ты как? — спрашивает Минхо тихо. Голос его низкий, хриплый, будто он с трудом сдерживает себя. — Не передумал? — Нет, — выдыхает Джисон. Голос его звучит хрипло, срывается, в горле пересохло так, что трудно говорить. — Не передумал. Ни за что не передумал. — Хорошо, — Минхо наклоняется и целует его — нежно, почти ласково, совсем не так, как целовал до этого. Этот поцелуй медленный, глубокий, смакующий, будто Минхо пробует его на вкус, запоминает, наслаждается. — Я буду аккуратно. Скажешь, если что-то не так. Обещай, что скажешь. — Обещаю, — шепчет Джисон в его губы. Минхо отстраняется, открывает тюбик смазки и выдавливает немного себе на пальцы. В тишине комнаты звук кажется оглушительно громким — влажный, тягучий, обещающий что-то, от чего у Джисона перехватывает дыхание. Минхо растирает смазку по пальцам, наблюдая за этим процессом с каким-то странным выражением лица, будто сам предвкушает то, что будет дальше. — Расслабься, — говорит Минхо, устраиваясь поудобнее между раздвинутых ног Джисона. — Постарайся расслабиться. Я знаю, что это сложно, но постарайся. Он кладет свободную руку на бедро Джисона, поглаживает большим пальцем внутреннюю сторону, успокаивая, отвлекая, создавая приятные ощущения, чтобы отвлечь от того, что будет дальше. Кожа там нежная, чувствительная, и каждое прикосновение отдается где-то глубоко внутри, заставляя Джисона тихо постанывать. Потом пальцы другой руки, скользкие от смазки, касаются входа. Джисон вздрагивает всем телом. Ощущение странное, непривычное, почти шокирующее — холод смазки, тепло пальцев, прикосновение к месту, которого никто никогда не касался, которое было закрыто, спрятано, интимно. Он закусывает губу, зажмуривается, пытается дышать ровно, но сердце колотится где-то в горле, мешая дышать. — Смотри на меня, — просит Минхо тихо, но настойчиво. — Открой глаза и смотри на меня. Я хочу видеть твои глаза. Джисон послушно открывает глаза и встречается взглядом с Минхо. Тот смотрит спокойно, уверенно, ободряюще, и в этом взгляде столько тепла, что Джисон на секунду забывает, где находится и что происходит. Пальцы Минхо тем временем продолжают ласкать, гладить, давить совсем слегка, привыкая, подготавливая, исследуя. — Сейчас войду, — предупреждает Минхо. — Просто дыши. Глубоко дыши. Первый палец входит медленно, очень медленно. Джисон чувствует каждый миллиметр продвижения — как растягивается, как наполняется, как внутри появляется что-то новое, инородное, но не враждебное. Это не больно — скорее странно, непривычно, почти щекотно, но где-то глубоко внутри. Он всхлипывает — не от боли, а от неожиданности, от того, как остро ощущается это вторжение, от того, как много чувств сразу. — Тише, — шепчет Минхо, не останавливаясь. — Тихо. Я здесь. Ты молодец. Ты справляешься. Палец входит до конца, замирает на секунду, давая привыкнуть. Джисон чувствует, как пульсирует внутри, как мышцы сжимаются вокруг чужого тела, пытаясь вытолкнуть, и ему приходится прикладывать усилие, чтобы расслабиться. Минхо ждет, поглаживая его бедро свободной рукой, не двигаясь, просто давая время. — Хорошо, — говорит он тихо. — Очень хорошо. Ты очень узкий, Джисон. Очень, очень узкий. Я даже не представлял, что ты такой узкий. Он начинает двигать пальцем — медленно, осторожно, входя и выходя. Джисон всхлипывает снова, вцепившись руками в подушку, сжимая ее с такой силой, что, кажется, ногти рвут ткань. Ощущения нарастают, становятся ярче, острее, насыщеннее. Когда палец Минхо задевает что-то внутри, от чего по телу пробегает электрический разряд, от которого ноги сводит судорогой, Джисон вскрикивает — громко, удивленно, почти испуганно. — Здесь? — Минхо давит на то же место снова, специально, прицельно. — Здесь нравится? — Да, — выдыхает Джисон. — Да, там... что это? — Простата, — Минхо улыбается довольно, довольно, довольно. — Самое приятное место. Запомню. Он добавляет второй палец. Медленно, осторожно, давая растянуться. Джисон чувствует, как его наполняют еще больше, как раздвигают изнутри, как становится тесно и горячо. Всхлипы срываются с губ помимо воли — тихие, жалобные, почти детские, и он не может их контролировать, не может остановить. — Тш-ш-ш, — успокаивает Минхо. — Ты справляешься. Ты молодец. Самый лучший. Пальцы его двигаются теперь ритмичнее, увереннее. Они входят и выходят, растягивают, раздвигают, находят ту самую точку снова и снова. Джисон стонет, всхлипывает, выгибается навстречу, сам не замечая, как его бедра начинают двигаться в такт руке Минхо, как тело само ищет удовольствия, как разум отключается, оставляя только чистые ощущения. — Еще, — просит он. — Минхо, еще. Пожалуйста. — Еще? — Минхо приподнимает бровь. — Уверен? — Да. Да, уверен. Минхо добавляет третий палец. Джисон вскрикивает — громко, пронзительно, на грани крика. Это уже серьезно. Это растягивает до предела, заставляет дышать часто и поверхностно, заставляет вцепиться в плечи Минхо и сжимать их с такой силой, что, наверное, останутся синяки, багровые следы, которые будут гореть несколько дней. — Больно? — спрашивает Минхо, замирая. — Немного, — всхлипывает Джисон. — Немного больно. Но хорошо. Очень хорошо. — Потерпи, — Минхо целует его колено, потом внутреннюю сторону бедра, потом еще выше, оставляя влажную дорожку. — Сейчас привыкнешь. Он ждет. Просто сидит с тремя пальцами внутри Джисона и ждет, пока тот привыкнет. Пальцы его не двигаются, только слегка пульсируют в такт сердцебиению. Джисон дышит глубоко, пытаясь расслабиться, пытаясь принять эту наполненность, эту растянутость, это ощущение быть полностью открытым. Через минуту боль уходит, остается только тянущее, горячее чувство наполненности и желание большего. — Можешь двигаться, — выдыхает он. Минхо начинает двигаться. Медленно, осторожно, растягивая его пальцами, подготавливая к тому, что будет дальше. Джисон всхлипывает при каждом движении — уже не от боли, от удовольствия, от того, как пальцы Минхо задевают простату, от того, как внутри все горит огнем, от того, как тело откликается на каждое прикосновение. — Красивый, — шепчет Минхо, глядя на него. — Ты такой красивый, когда тебя растягивают. Такой раскрасневшийся, мокрый от пота, всхлипываешь так мило, глазки блестят. — Заткнись, — выдыхает Джисон, но это звучит совсем не сердито, скорее просительно, умоляюще. Минхо усмехается и ускоряется. Пальцы его двигаются быстрее, глубже, настойчивее. Они входят и выходят ритмично, уверенно, находя ту самую точку при каждом движении. Джисон стонет, кричит, всхлипывает, вцепившись в простыни, в подушку, в плечи Минхо, хватаясь за все подряд в попытке удержаться в реальности. Член его снова твердый, с влажной головкой, упирается в живот, оставляя мокрые следы на коже, и он чувствует, как снова близко, как внутри нарастает волна. — Минхо, — выдыхает он. — Минхо, я хочу тебя. Хочу твой член. Пожалуйста. Хватит пальцев. Хочу тебя по-настоящему. — Пожалуйста? — Минхо приподнимает бровь, не переставая двигаться. — Как ты просишь? — Пожалуйста, — повторяет Джисон, не стесняясь уже ничего. — Пожалуйста, Минхо, трахни меня. Я хочу тебя внутри. Хочу почувствовать тебя. Минхо довольно улыбается и убирает пальцы. Джисон чувствует пустоту внутри — острую, почти болезненную, такую, от которой хочется сжаться и заплакать. Он стонет от потери, выгибаясь, ища чем-то заполнить эту пустоту. — Не скули, — Минхо шлепает его по бедру — легонько, скорее дразня, чем больно. — Сейчас все будет. Терпение. Он рвет зубами упаковку презерватива, надевает его быстрым привычным движением, щедро наносит смазку, растирая по всей длине. Джисон следит за каждым его движением, завороженный тем, как пальцы Минхо обхватывают член, как блестит смазка в лунном свете, как напряжены мышцы его рук. Потом Минхо становится на колени между ног Джисона, приставляет головку к входу и смотрит ему в глаза. Взгляд тяжелый, темный, полный такого откровенного голода, что у Джисона перехватывает дыхание. — Готов? — спрашивает Минхо хрипло. — Да, — выдыхает Джисон. — Да, давай. Пожалуйста, давай. Минхо начинает входить. Медленно. Очень медленно. Так медленно, что Джисон сходит с ума от ожидания. Головка входит — растягивая, раздвигая, проникая, и Джисон чувствует каждый миллиметр, каждое продвижение, каждое движение. Это ощущение невозможно ни с чем сравнить — наполненность, растянутость, горячо и тесно одновременно. Он всхлипывает громко, жалобно, вцепившись в плечи Минхо мертвой хваткой, и не может остановиться. — Тихо, — шепчет Минхо, продолжая входить. — Тихо, малыш. Я здесь. Я с тобой. Он входит еще. Глубже. Еще. Джисон чувствует, как член продвигается все дальше, как растягивает его изнутри, как наполняет до предела, до краев, до того момента, когда кажется, что больше некуда. Когда Минхо входит полностью, до упора, и замирает, Джисон выдыхает — долго, дрожаще, чувствуя, как слезы текут по щекам. Не от боли, нет — от всего сразу. От нахлынувших чувств, от того, как много, от того, как правильно. — Дыши, — напоминает Минхо. — Просто дыши. Джисон дышит. Глубоко, ровно, пытаясь расслабиться. Чувствует, как член пульсирует внутри него, как горячо, как глубоко, как правильно. Чувствует, как тело привыкает, принимает, обволакивает. — Можешь двигаться, — выдыхает он наконец. Минхо двигается. Сначала медленно, плавно, почти выходя и снова входя. Джисон чувствует каждое движение, каждое скольжение внутри, каждый миллиметр этого члена, который теперь стал частью его. Толчки размеренные, глубокие, от них перехватывает дыхание, от них внутри все сжимается и разжимается в такт. Минхо смотрит ему в глаза, не отрываясь. Взгляд тяжелый, темный, гипнотизирующий. Джисон тонет в этом взгляде, теряет себя, забывает, где он и кто он. Остается только это — глаза Минхо, его член внутри, его дыхание, его тело сверху. — Хорошо? — спрашивает Минхо тихо. — Да, — выдыхает Джисон. — Очень хорошо. Минхо ускоряется. Совсем чуть-чуть, но Джисон сразу чувствует разницу — толчки становятся ритмичнее, увереннее, глубже. Он начинает стонать — тихо, сдерживаясь, но Минхо слышит, чувствует каждую вибрацию, каждое движение его тела. — Не молчи, — просит он. — Я хочу слышать тебя. Хочу знать, что тебе хорошо. — Минхо... — стонет Джисон. — Да, — Минхо ускоряется еще. — Да, вот так. Громче. Не бойся. Джисон стонет громче. Уже не сдерживаясь, не стесняясь. Каждый толчок отдается где-то глубоко внутри, заставляя тело выгибаться навстречу, заставляя пальцы впиваться в спину Минхо, оставляя красные полосы. Минхо наклоняется и берет в рот его пирсинг — левый сосок, сжимает губами, тянет языком. И продолжает двигаться. Одновременно. И это слишком много — язык на пирсинге, член внутри, горячее тело сверху, запах пота и секса в воздухе, собственные стоны, которые уже не контролируются. Джисон чувствует, как внутри нарастает волна, как приближается что-то неизбежное, огромное, сметающее все на своем пути. — Минхо, — кричит он. — Минхо, я сейчас... — Нет, — Минхо поднимает голову, смотрит на него. Двигаться он не перестает ни на секунду — вбивается глубоко, ритмично, безжалостно, с каждым толчком задевая простату, заставляя Джисона выгибаться и кричать. — Рано. Еще не сейчас. — Не могу, — всхлипывает Джисон. — Минхо, не могу больше. Пожалуйста. — Можешь, — Минхо двигается быстрее, жестче, глубже. Бедра его работают как поршни, вколачивая член в Джисона снова и снова, без остановки, без жалости. — Терпи. Я скажу, когда можно. Он меняет угол, входит чуть иначе, и Джисон кричит — громко, пронзительно, на грани срыва голоса, потому что этот угол задевает что-то такое, от чего в глазах темнеет, от чего тело выгибается дугой, от чего хочется умереть и воскреснуть одновременно, только бы это не прекращалось. — Здесь? — Минхо давит в ту же точку снова, прицельно, сильно. — Здесь нравится? — Да, — кричит Джисон. — Да, там... — Красиво, — выдыхает Минхо, глядя на него сверху вниз. Глаза его горят, на лбу выступил пот, капли срываются и падают на грудь Джисона, смешиваясь с его потом. — Ты такой красивый, когда тебя трахают. Раскрасневшийся, мокрый, глаза горят и слегка губы припухли. Он вбивается глубже, сильнее, быстрее. Каждый толчок попадает точно в цель, и Джисон кричит, не в силах сдерживаться. Кричит имя Минхо, кричит что-то бессвязное, просит, молит, требует — сам не понимает чего. Руки Минхо везде. Сжимают бедра, оставляя синяки. Гладят грудь, играют с пирсингом. Тянут штанги, крутят их, давит на соски, и каждое такое движение отдается в члене, в животе, в голове, заставляя кричать еще громче. — Перевернись, — вдруг говорит Минхо, останавливаясь. Джисон стонет от потери, от пустоты внутри, но послушно переворачивается на живот, подставляясь. Минхо сразу заходит сзади, приподнимает его таз, подкладывая подушку под живот, и входит снова — одним движением, глубоко, до упора. Джисон кричит в подушку, сжимая ее зубами. В этой позе член входит еще глубже, еще острее, задевая такие места, о существовании которых он даже не подозревал. Минхо двигается быстро, жестко, ритмично, и каждый толчок отдается во всем теле, заставляя дрожать каждую мышцу. — Так лучше? — спрашивает Минхо, наклоняясь к его уху. Голос его хриплый, срывающийся от собственного возбуждения. — Да, — выдыхает Джисон в подушку. — Да, Минхо... — Громче, — требует Минхо, одной рукой сжимая его бедро, а другой зарываясь в волосы и оттягивая голову назад. — Я хочу слышать тебя. Джисон кричит. Уже не сдерживаясь, не пряча лицо. Кричит так, что, наверное, соседи слышат, но ему плевать. Есть только Минхо и его член внутри, только эти толчки, только это бешеное удовольствие. Минхо отпускает его волосы и тянется к груди, к пирсингу. Пальцы находят штанги, аккуратно сжимают, тянут, крутят в такт движениям. И это слишком. Джисон чувствует, что еще немного — и он взорвется. — Минхо, — умоляет он. — Минхо, пожалуйста. Я сейчас. Дай мне кончить. — Нет, — Минхо шлепает его по ягодице — звонко, сильно, оставляя жгучую боль, которая мгновенно переходит в удовольствие. — Еще нет. Он замедляется. Начинает двигаться медленно, глубоко, смакуя каждое движение. Джисон сходит с ума от этого темпа — слишком медленно, слишком мучительно, слишком хорошо. — Пожалуйста, — всхлипывает он. — Минхо, не мучай меня. — Мучаю, — соглашается Минхо довольно. — И буду мучить дальше. Ты так красиво просишь. Он наклоняется, прижимается грудью к спине Джисона, и начинает двигаться еще медленнее, почти выходя и снова погружаясь. Губы его касаются уха, шепчут: — Ты сделал это для меня. Признай. — Для себя, — упрямится Джисон сквозь стоны. — Врешь, — Минхо прикусывает мочку его уха. — Ты сделал это, потому что хотел, чтобы я смотрел. Чтобы я трогал. Чтобы я вот так тебя трахал. — Минхо... — Признай. — Да, — выдыхает Джисон, сдаваясь. — Да, для тебя. Для тебя сделал. Хотел, чтобы ты смотрел. Минхо довольно рычит и ускоряется снова. Теперь он двигается жестко, быстро, глубоко, без жалости. Одна рука сжимает бедро, другая играет с пирсингом, и Джисон чувствует, что больше не может терпеть. — Сейчас, — кричит он. — Минхо, сейчас. — Давай, — выдыхает Минхо. — Со мной. Он вбивается раз, другой, третий, и Джисон чувствует, как внутри взрывается что-то. Он кончает с криком, выгибаясь, разбрызгивая сперму на простыни, на подушку, на себя. Мышцы внутри сжимаются вокруг члена Минхо с невероятной силой, пульсируют, выдаивают, и этого сжатия хватает, чтобы Минхо кончил следом — с глухим стоном, уткнувшись лицом в спину Джисона, сжимая его бедра до синяков. Они замирают. Тяжело дышат. Мокрые от пота, приклеившиеся друг к другу. Минхо выходит медленно, и Джисон чувствует пустоту — теперь уже приятную, расслабленную, с легким оттенком сожаления. Минхо падает рядом, притягивает его к себе, укрывает одеялом. В комнате тихо, только их дыхание нарушает тишину. — Ты как? — шепчет Минхо, целуя его в висок, в мокрый от пота лоб. — Хорошо, — выдыхает Джисон. — Очень хорошо. — Пирсинг не мешал? — Нет. Наоборот. Минхо усмехается довольно и касается пальцем штанги на его груди. — Я же говорил, что это сексуально. — Говорил, — соглашается Джисон и закрывает глаза. За окном занимается рассвет. Где-то вдалеке поют птицы. А они лежат вдвоем, мокрые, уставшие, и Джисон впервые за долгое время чувствует себя абсолютно, бесконечно счастливым. — Минхо, — шепчет он уже засыпая. — М? — Ты мне нравишься. Давно. Минхо молчит секунду, потом прижимает его крепче. — Я знаю, — шепчет он в ответ. — Ты мне тоже. Тоже давно. Джисон улыбается и проваливается в сон. Чисто из интереса. Интересно получилось.