Серый маршрут

      Жгучее солнце было уже не в зените, однако продолжало палить одинокий караван в составе трёх браминов, четырёх караванщиков и четырёх охранников. Висело над калифорнийской частью Мохаве, как крышка кастрюли на огне, и всё под ней медленно доходило до готовности: металл оружия, древесина телег, чужие нервы и собственные мысли. Нанимали охранников, впрочем, не сами караванщики, а заказчик груза. Дешёвая наёмная разношёрстная охрана — далеко не лучшие из лучших, просто те, кто согласился, кто не стал расспрашивать про груз, про заказчика, и просто согласился работать за небольшой аванс и последующую оплату после доставки. Частая практика. Кто шёл с карабином, кто с обрезом, кто с револьвером. Пустошь единообразия не любила. Единообразие — это армия. Армия — это мишень. Пыль под ботинками, на тёплой браминьей шерсти, в швах одежды и, кажется, тонким слоем на альвеолах. Телега неохотно скрипит, и время густо течёт, как затянувшаяся несмешная шутка, которую пытаются объяснить. Весна 2279 года выдалась привычно жаркой.       Джозеф, один из наёмных рабочих, шёл чуть поодаль. Не из высокомерия — из привычки скорее. Не хотел выглядеть слишком инициативным. Один из караванщиков, сухой мужик в шляпе, которая пережила больше, чем он сам, попытался втянуть его в разговор. Тишина начинала утомлять, маршрут казался бесконечным, до следующей точки идти прилично, а привал условились сделать на закате.       — Чё ты, ковбой, всегда такой мрачный? Не гроб, вроде, везём.       — Не уверен.       — С гробами так не шкерятся, сразу говорят, что там гроб, — караванщик пожал плечами, доставая сигарету из пачки и спичечный коробок, — да один хрен, сегодня везёшь медикаменты, завтра гробы, мне главное, чтоб платили как обещано, а там сами разберутся, — мужчина чиркнул спичкой и закурил, выпуская облачко едкого дыма. Говорливый наёмник помоложе решил сбавить напряжение.       — Говорят, на северной тропе опять рейдеры шалят. Ханы, может… Может, кто похуже.       — Рейдеры хотя бы громкие, а вот когда тихо… — мужчина с сигаретой замолк, намеренно оставляя в воздухе недосказанность. Брамин согласно фыркнул.       Они не шли — их тащило сквозь нагретый тяжёлый воздух, зато, если не станут затягивать с привалом, то ночью дойдут до следующей точки маршрута. Там можно будет обождать до утра, не переживая о том, чтобы спать по сменам, набрать воды во фляги и продолжить неблизкий путь. Шпоры на сапогах Джозефа глухо звенели с каждым шагом. Выиграл их когда-то в караван вместе с потёртой ковбойской шляпой, прикрывающей веснушчатое лицо. Он окинул своих спутников взглядом и обратился к караванщику в шляпе.       — Угостишь сигареткой?       — Валяй, только ты так прикуривай, от моей, спичек мало.       — Я с зажигалкой.       — Ба! Да что ж ты молчал-то, я б не тратил!       — Не подумал как-то, ты не спросил, я и не сообразил… Ну так что?       Мужчина протянул ему сигарету, Джозеф щёлкнул зажигалкой и затянулся. Иногда он брался работать курьером в одиночку, иногда, как сейчас, шёл в найм, несколько раз довелось брать "заказы" на людей — одним словом, любая работа, за которую платят. Он бы мог тогда, много лет назад, остаться в уютных стенах милого сердцу убежища в окружении женщин, что без исключения были ему семьёй, мог бы, но не то юношеские амбиции, не то желание принести пользы больше, чем сможет оставшись здесь, оказалось сильнее и он покинул родной дом, сделав шаг навстречу такой чуждой необъятной пустоши. Он знал, что в любой момент может вернуться, знал, что ему будут только рады и пустошь — не необходимость, но теперь, когда ему было с чем сравнить, ему казалось, будто своё убежище он просто перерос. Семью — нет, крепкий металл коридоров — да. Скучал ли он? О боги, как же он скучал по нежным материнским лицам, по названным сёстрам, но теперь его возвращение бы значило, что он откусил больше, чем смог проглотить. Его бы стали жалеть, а жалость — чувство безумно неуместное. Держал связь насколько мог, слышал, что кто-то тоже выбрался на поверхность, лелея надежду встретить кого-то столь родного.       Было ли тяжело? Было. Было сложно понять ход мысли человека, прожившего здесь сверху всю свою жизнь. Тяжело понять о чём и как говорить с теми, кого сызмальства жгло горячим солнцем, кто никогда не знал потребности в безусловной близости с каждым, кого ты знаешь, с теми, для кого конфликт — норма общения, а не непозволительная роскошь. Люди здесь совсем другие, "мы с ними не похожи ни хвостом, ни рожей." Совсем другие, новые, в диковинку, поначалу относившиеся к нему, как к чудной зверушке, как к человеку с другой планеты. Другим открытием стала местная фауна. Надо было видеть, как Джозеф чуть не лишился пальцев в попытке погладить и прикормить геккона. Целый новый мир… будто до этого и не жил толком. Он влюбился в непредсказуемую пустошь.       Но сейчас ему тридцать три, он привык к этой жизни, к негласным правилам пустоши, идеально мимикрировал под здешнего. Закалённый свежим воздухом, он научился простой истине: лучшее, что ты можешь сделать — обойтись малой кровью, без неё здесь быть не может вовсе, и если дрогнет рука, ты не жилец. Сейчас ему тридцать три, и как знать, как скоро и за его голову отвалят тридцать крышек. Адреналиновым наркоманом он не был, просто трезво оценивал риски.       Сигарета заканчивала тлеть в уголке рта, и Джозеф с ухмылкой вслушивался в чужие диалоги. Договариваться он умел, но вот красноречием не отличался — не слишком нелюдимый, просто лучший слушатель, нежели оратор.       — А потом он выиграл в Топс сорок тыщ, ушёл из армии и остался жить в Вегасе! Закончим с доставкой, может, и сам там состояние сколочу!       — Да, а я видел когтя смерти, который на гитаре играет, не заливай мне тут. Казино всегда в выигрыше, слыхал о таком? Хотя я вообще не удивлюсь, если кто-то из этих "патриотов" слиняет при первой же возможности. Не люблю я их.       — А кого любишь, Легион, что ли?       — Легион, НКР — всё одно. Никого не люблю и тебе не советую.       Джозеф, слушая это, только хмыкнул. Пожалуй, он и сам не был приверженцем идеалов той или иной фракции. Не любил показного героизма калифорнийцев, не любил радикализма легионеров. Ровно так же он не мог и сказать, что ненавидит кого-то из них достаточно, чтобы выступать с лозунгами и лезть в политику. Пока это не касается его, он предпочитает не впутываться. Не вижу зла, не слышу зла, не говорю о зле. Насущные проблемы волновали его куда сильнее, банальный альтруизм тепличного ребёнка, который даст путнику глоток из фляги, патроны подстреленному наёмнику, поможет, пока это не идёт ему в убыток. Последний кусок хлеба не отдаст, но вот на двоих разделит. Податься в армию и высоко задрать нос, не видя простых будничных проблем, каждый может, а его вот душила эмпатия.       — Достань пип-бой, посмотри, где мы хоть, не заблудились? — Кто-то из наёмников обернулся на Джозефа, как на единственного обладателя технологии. Его перебили караванщики.       — Не заблудились, я и так знаю, у меня тоже карта имеется, — он потряс в воздухе свёрнутым в трубку листом для пущей убедительности.       — Вот-вот, ты с наше походи — никакая карта не нужна будет, думаешь, у кого-то из нас есть пип-бой? Я тебя умоляю!       — Да одно дело возле нормальных дорог ходить, другое — тащиться по таким невнятным маршрутам. От точки до точки ни армейских постов, ни городов, и топай как хочешь… — наёмник поморщился.       — Заказчик дал конкретный маршрут с конкретными остановками, вопросы в нашу работу не входят. Джозеф послушал эту небольшую перепалку и всё же взглянул на экран на левой руке. Караванщики оказались правы, с маршрута они не сбились — не может не радовать.       Солнечный диск неторопливо клонился к горизонту. Мохаве залили лучи закатного солнца. К вечеру жара стала менее яростной, но не ушла, просто теперь не жгла, а тлела в песке и камнях. Остановились там, где что-то уже мало-мальски похожее на дорогу делало ленивый изгиб. Привал этот чувствовался не отдыхом, а паузой между возможностями умереть. Телеги поставили боком так, чтобы закрывать костёр от дороги. Брамины стояли рядом, тяжёлые, терпеливые, с выражением морд, будто весь мир им должен. Их дыхание было тёплым, и в этом дыхании слышалось что-то почти домашнее — будто не пустошь вокруг, а просто небольшая ферма возле чьего-то дома и вы просто выбрались на свежий воздух перекинуться в карты и выпить пива. Но реалии печальнее. Кругом тускнущая, в лучах уходящего солнца, пустыня, а во флягах воды только на этот привал и хватает, потом до остановки в небольшом поселении придётся потерпеть, а там люди обычно нежадные, напиться дадут, может, и угостят чем. Может, в таких местах ночлежек и не бывает, да им и не надо, прибьются с костром, спальники расстелют и обождут до утра.       Огонь потрескивал, подбрасывая искры, которые тут же гасли в воздухе, не успев стать чем-то большим. Как несбыточные мечты о том, что госпожа удача встанет на твою сторону и завтра ты оберёшь то казино до нитки, никогда в жизни не будешь себе ни в чём отказывать и думать о завтрашнем дне. Тёплый свет от костра небрежно лизал уставшие лица. Кто-то достал консервы, кто-то буханку хлеба — хорошо бы, если бы в этом поселении можно было разжиться мясом и наесться досыта.       Джозеф снял свой пип-бой, положив на землю неподалёку, по радио с него негромко играла заслушанная до дыр "Big Iron". Кто-то потряс флягу, проверяя, как много осталось. Оружие сложили не дальше расстояния вытянутой руки. Разговоры текли лениво, как густая смола. О том, что кто-то из них служил и насмотрелся, хватило с него. О том, где видели рейдеров. О том, что кто-то слышал, что Легион снова распял очередной городишко под флагом двуглавого медведя. О том, что НКР опять потеряли караван по дороге, как будто караваны сами заимели привычку исчезать.       — Не, караван не пропал, ему помогли, эти скоты никогда не дают всю сумму наперёд, как раз чтобы недобросовестные не слиняли под шумок, — крошки посыпались изо рта караванщика, активно поддерживающего обсуждение.       — Ненавижу такие маршруты… В пяти часах езды, за три пизды, тьфу.       — Они тебя тоже, не переживай. Взаимные чувства, романтика! Сухой смешок.       — Ладно, давайте не начинать… У меня с собой колода, у кого-то есть своя? Можем в караван перекинуться.       — Обижаешь! Конечно есть, давай доставай.       Кто-то расстелил на земле пальто, чтобы разложить на нём карты, довольствуясь теплом от костра. Джозеф решил первую пару раз просто понаблюдать, достал свою скромную колоду, пересчитывая карты с разными рубашками. Тридцать штук. Игра шла быстро, помогала занять мысли и руки, отвлечься от осточертевшей дороги.       — Давай, ковбой, присоединяйся, покажи на что способен.       Джозеф пожал плечами, подсаживаясь ближе. И тут началось… Первая победа, вторая, третья, четвёртая. А он даже усилий особо не прикладывал.       — Удачливый ублюдок! Ты как это делаешь? — Ставки были совсем смешные, чисто символические: не больше десяти крышек, пара патронов, отмычки — так, по мелочи. Но четыре настолько простые победы к ряду!       — Мне просто везёт, карты ложатся, всегда так, — и это было правдой. Как говорили тестирования в убежище, его удача равнялась гордым девяти баллам. Казалось, что тот самый "один балл неудачи" он растратил несколько лет назад, когда ему оставили шрам на щеке и разбили нос. Впрочем, даже тогда чужой револьвер дал осечку и он легко отделался. Дьявольскую удачу, впрочем, с лихвой компенсировали три балла харизмы и четыре балла интеллекта. Не оратор и не гений — просто человек, что может разрешить конфликт, и обладатель естественной смекалки. В шестнадцать лет экзамен "Система Оценки Внешней Адаптации" (в простонародье СОВА), в свою очередь, сказал о предрасположенности к успешным торгам, неплохому обращению с оружием и взлому.       Он хорошо помнит, как сдавал экзамен. Его отвели в уютную комнатку, усадили в плюшевое кресло напротив улыбчивого психолога. Юноша не нервничал, просто знал, что отвечать нужно честно, а по-другому он и не умел. Плохо врал.       — Я задам тебе ряд вопросов, тут нет неправильного ответа, просто отвечай, что думаешь, хорошо?       — Хорошо, — мальчик кивнул, подёргивая ногой.       — Приступим… Джозеф, представь, что у тебя есть набор инструментов. К тебе подходит жительница, которой очень нужен желатин, а ещё у неё есть книга, которую ты давно хотел, но набор инструментов ей не нужен. Что ты будешь делать?       — Найду кого-то с желатином, кому нужен набор инструментов. Выступлю последователем в сделке, чтобы все остались довольны и я — тоже.       — Ты имел в виду "посредником"?       — Да, посредником… извините, — он потупил взгляд.       — Всё в порядке, давай двинемся дальше… — женщина сделала какие-то записи и подняла взгляд на него, — В оружейной авария. Сигнал тревоги ложный, но все вокруг в панике. У тебя в руках заряженный пистолет. Что ты делаешь?       — Держу его при себе. Не угрожаю, не пытаюсь стрелять в воздух и привлекать внимание, но если тревога окажется не ложной, я буду готов.       — Ты пытаешься успокоить людей?       — Нет, я думаю, все сами успокоятся быстрее, если увидят, что кто-то вооружён и спокоен. Да и я не уверен, что знаю как.       — Хорошо… Тебе предлагают очень выгодный обмен, но ты понимаешь, что вторая сторона теряет больше. Ты согласишься?       — Если она понимает условия — да. Если нет — объясню.       — А если после этого она откажется?       — Тогда помимо того, что предлагаю, скажу, что готов помочь ей с чем-нибудь. Если обмен выгодный, то сделка должна состояться.       — Поняла… Если ты ранен, ты сразу обратишься за помощью? Если да, то к кому?       — Если мешает двигаться, то да. Скажу маме, если она не знает, что делать, то к доктору.       — А если не мешает?       — Подожду, пока само пройдёт.       Женщина кивнула, снова делая записи. На пару минут повисла тишина. Настенные часы тихонько тикали, отмеряя секунды разговора, и всё было так спокойно. Никто не требует большего, чем он может дать, мир вокруг пока что такой уютный, спокойный, предсказуемый и родной. За дверью комнаты его ждёт мама. Он называл так не одну женщину, а они приняли его как сына, это давно стало чем-то больше кровного родства. Он был единственным парнем в убежище, никакой неловкости, он рос в этой обстановке, привык к такому укладу. Помнит только в раннем детстве кто-то из пожилых жительниц удивлялся, как от очередной настолько понятной и предсказуемой процедуры эко впервые за столько лет родился мальчик.       — Во время технической проверки одну из дверей заклинило. За дверью — склад с припасами, до другой еды далеко, все поблизости голодны, ты знаешь, к кому обратиться, но починить смогут только через несколько часов. Что ты будешь делать?       — Попытаюсь взломать дверь, если не получится, то буду ждать с остальными.       — На стрельбище тебе дают пистолет, чтобы поучаствовать в тренировке. Ты видишь, что рядом кто-то спорит, и ты явно разбираешься в теме разговора, что ты делаешь?       — Приступлю к тренировке, я люблю их.       — Смог бы выстрелить в человека?       — Смотря в какого и в каких обстоятельствах.       Ему всего шестнадцать, и он уже знает наверняка: его ждёт что-то большее. Однажды ему наверняка пригодится навык стрельбы, однажды он наверняка добьётся чего-то, о чём в этих стенах никто и подумать не мог. Однажды.       — Половина сейчас или всё потом?       — Половина сейчас.       — Почему?       — Не люблю откладывать. Потом что-то может поменяться.       — Во время работы в мастерской одной из жительниц придавило руку механизмом. Кость, возможно, сломана. Она кричит, вокруг собираются люди.       — Отгоню зевак и сразу помогу вытащить руку, времени на осторожность нет, а с остальным разберётся доктор.       — Поняла тебя… Смотри, кто-то говорит: "Ты мог бы остаться подольше". Что этот человек имеет в виду?       — Что не торопится.       — А если это не про время?       — Тогда нужно выражаться яснее, — после уточнения Джозеф отчего-то немного смутился. Наверное, почувствовал себя глупо оттого, что часто плохо понимал контекст сам. Психолог кивнула, вновь обращаясь к записям. Она задала ещё ряд вопросов, вполне стандартных для экзамена. Вопросы, кажется, меняли, чтобы ровесники не пытались советоваться и отвечать, как другие. Он спрашивал, как прошло у кого-то из сверстниц, и, из того, что он запомнил, вопросы были другими.       — Последний вопрос: как думаешь, для чего вообще нужна СОВА?       — Чтобы понять, где я проявлю себя лучше, а куда меня лучше не ставить.       — Очень хорошо. Помни, пожалуйста, что результат не значит, что ты плохой или хороший человек, что ты какой-то не такой. Ты молодец, можешь идти.       И он, радостный, пошёл рассказывать про экзамен мамам, сёстрам… Тогда семья была везде, куда ни глянь, и все родные, любимые.       Это было целых полжизни назад… А теперь он сидел на остывающем песке, смотрел, как пока совсем блёкло становятся видны первые звёзды. Сейчас дом остался тёплым воспоминанием. Надо будет послать им весточку, как закончит с доставкой.       Тёплые сумерки опустились саваном на пустыню. Пока не ночь, но уставшее за день солнце пряталось за горизонт, и розово-оранжевая акварель заката размывалась в более тёмные фиолетовые тона. Джозеф поднялся с насиженного места, сложив по карманам пальто свой честно выигранный скромный капитал.       — Куда?       — Скоро вернусь.       Пусть хотя бы раунд выиграет кто-то другой, пока организм выбрал время, чтобы напомнить о том, что Джозеф, на минуточку, живой человек с обыкновенными человеческими потребностями. Он отошёл от стоянки за скалистый выступ, фигура скрылась сначала в густеющей вдали от костра тени, а после за камнем. Песок под ботинками здесь уже остыл, видимо, даже днём тени этого выступа хватало, чтобы укрыть кусок земли, главное — в этой уютной тени не напороться на спрятавшееся под ногами гнездо радскорпиона или, чего хуже, касадора. Впрочем, слишком ему везло, чтобы так глупо получить жалом в рожу. Он расстегнул ремень, выдохнул.       Когда мужчина уже собирался возвращаться, чтобы продолжить удивительную череду выигрышей, что-то его остановило. Он замер, вслушиваясь в сумерки. Не было слышно ни редкого смеха, переходящего в кашель, ни громких разговоров. В воздухе густо повисла странная пауза, такая, когда даже лёгкий ветер пытается быть осторожнее. Когда воющие вдалеке койоты замолкают, словно дрессированные. Когда собственное нутро холодно замирает. Джозеф нахмурился, не понимая, почему вдруг стало тесно в собственной коже. Короткий звук. Послышалось, что ли? Он затаил дыхание, отчего-то не решаясь выглянуть, — чувство, сравнимое с инстинктом, контролирующее тело сильнее любой свободной воли. Он услышал приглушённый хлопок, ещё один. Ему не послышалось. Так стреляет пистолет с глушителем. Джозеф судорожно думал, и рука сама, по привычке, потянулась к месту, где он обычно носит револьвер. Оставил у костра. Мысли неразборчиво мельтешат в голове роем назойливых мошек. Отстреливаются от скорпиона или какой другой твари? Никто из его попутчиков не носил глушителя, с чего бы вдруг. Крик оборвался так же резко, как начался, как будто выключили радио. Прогремел выстрел, а за ним снова хлопок, второй, третий. И тишина. Тишина была хуже, чем стрельба. Стрельба — это хаос, паника, люди, которые ещё могут стрелять. А это…       Сердце не ускорилось резко — оно стало тяжёлым, как камень, который медленно тонет. Глухой звук, будто тело падает в песок. Брамины громко страдальчески замычали, звуки, как на скотобойне, но вскоре и они утонули в тишине. Джозеф закрыл глаза на мгновение, и мгновение это тянулось вечность. Открыл. За то мгновение ничего не поменялось. Всё те же густые сумерки, та же режущая слух тишина, тот же тяжёлый воздух. Это не рейдеры. Рейдеры бы беспорядочно палили, кричали, спорили, раскурочивали бы громко груз, а здесь выверенная точная работа, глушители. В конце концов, если рейдеров пришла не целая банда, от них бы отбились. Всё произошло быстро.       Мужчина затаил дыхание, будто боясь, что неосторожный вздох его выдаст, снял шляпу, чтобы не топорщилась в его силуете, опасливо выглянул. Трупы его попутчиков. Того караванщика в шляпе, того молодого говорливого наёмника, того мужчины, который нехотя отдал ему восемь крышек из кармана после проигрыша. Браминьи туши лежали на боку, зарезанные точным движением. Он не думал, что будет делать дальше, ведь, что хуже, он не знал, что ему делать сейчас. Джозеф попытался всмотреться в фигуры нападавших, не высовываясь. Не легионеры, не, тем более, НКРовцы. Никаких отличительных признаков на фигурах, вскрывающих груз. Тёмная неприметная одежда. Никаких переговоров, действуют отточенно и слажено, там было человек семь и каждый был при деле. Кто-то открывал ящики, кто-то методично уничтожал их содержимое, другой паковал малую неповреждённую часть в сумку, кто-то проверял пульс на телах, кто-то с оружием обходил периметр. Джозеф тут же пригнулся, припадая к камню. Ему тут же вспомнилось материнское лицо. Такие же, как у него, веснушки, такая же горбинка на носу, светлые добрые глаза… Сейчас он как никогда раньше понимал, что не может погибнуть. Не так. Что-то внутри холодно липко сжималось от одной мысли, что все они даже не узнают наверняка, что с ним. Умер? Решил сжечь мосты? Если бы мама узнала, что он так бесславно погиб. О, как она переживала, когда он покидал убежище, неужели не напрасно? Неужели он никогда больше не увидит того лица?       — Чисто, — коротко, со сталью в голосе. Где-то совсем рядом.       Джозеф задерживает дыхание, потому что знает: если не сделает этого, оно непременно участится, выдаст его. Горло спирает, коротких тихих вдохов критически мало, чтобы насытиться воздухом. Неужто пронесло?       Он сидит в своём укрытии низко, чувствует спиною холодную, ту, что весь день была в тени, сторону камня. Взгляд невольно устремляется в ровную линию горизонта, на потемневшее небо. Джозеф считает. Это единственный способ удержать мысли в порядке сейчас, больше сделать он не может ничего. Только считать и ждать. Он ждёт полной темноты, чтобы только бледная луна и россыпь звёзд тускло освещали пустыню. Пустошь обычно промедлений не любит, но он ждёт, потому что сейчас торопиться — самоубийство.       Он вновь выглядывает, когда ночь заволокла собою всё обозримое, когда времени, кажется, прошло достаточно. Сначала просто аккуратно смотрит, потом наконец подходит к тлеющему костру. Первое, что бросается в глаза — его пип-бой. Блядь, нет… Прострелен, так ещё и не единожды, старательно. Сломанный экран не горит, радио даже не пытается хрипеть. Джозеф панически крутит устройство в руках, ощупывает, крутит переключатель судорожно — всё тщетно.       — Сука, нет! — выпалил, забыв про всякую осторожность. Вся его жизнь с детства в этом устройстве — единственный способ вернуться в убежище однажды "на огонёк", удержать все координаты и данные для связи. А теперь оно было бездушным куском металла и электроники. Если бы у каждого человека была возможность лишь раз в жизни попросить о чём-то Бога, сейчас он бы взвыл с мольбой о возможности починить пип-бой.       Точно… Сейчас скоординируется по листу, доложит в ближайший пост НКР о случившемся и пойдёт искать мастера, не пожалеет никаких денег. Он обещал связаться с ними, когда закончит…       Глубокий рваный вдох. Сейчас он не может позволить себе плакать по своему положению. Сейчас есть дела куда более приоритетные.       Карты рассыпаны на земле, чей-то недоеденный ужин неподалёку. Если бы не бездыханные тела вокруг, можно было бы подумать, что все просто разом куда-то отошли.       Джозеф ищет на земле револьвер. Странно… оружие не тронули. Подходит к трупам без показной скорби: это печально, это страшно, но это случилось не с ним. Забирает у караванщика из сумки маршрутный лист со всеми пометками. Забирает всё, что считает необходимым: чья-то фляга с недопитой чистой водой, пара стимуляторов. Это не аморально, если завтра эти два стимулятора могут стать разницей между "жив" и "был". Берёт патроны, наощупь натыкается на гильзу другого калибра и отчего-то тоже суёт в карман. Он подошёл к ящикам на земле, проверил. Полупустые, то, что осталось, по большей части повреждено и повреждено достаточно точно, намеренно. Медикаменты и оружие — всё без маркировок, безликое.       В последний раз он проверил тела. Не на предмет ценностей — на предмет жизни. Ничего. Костёр медленно догорал, превращаясь в пепел. В его свете лица казались восковыми, почти спокойными. Джозеф отвернулся. Он знал: если задержится ещё хоть на минуту, мозг начнёт искать смыслы. А сейчас ему нужно было только одно: уйти.       Он пригнулся к тусклому свету умирающего огня, развернул карту. До ближайшего поста четыре с половиной мили, не меньше. Ночь вокруг была глубокой, почти ласковой. Звёзды смотрели сверху так равнодушно, как будто всё это происходило уже тысячи раз. Джозеф в последний раз сверился с направлением и пошёл. Он не верил НКР. Но он верил в протоколы, отчёты. Если где-то и можно было оставить след, который будет слишком заметен, чтобы его сразу стерли, то там.       И за его спиной пустошь снова стала пустой.