Things We Still Burn About

Я очнулась на полпути, как сообщил повозчик, хотя я не была уверена, что по настоящему задремала. Хотелось остановить карету, осмотреть британские просторы и вообще отдохнуть от тряски, но тучи сгущались и мы решили, что лучше успеть до темноты. А может мне просто хотелось оттянуть время до встречи с Бароном Франкенштейном — нет, никаких страшилок о нем я не слышала, но каждый раз, когда меня пытались лечить новым способом, во мне нарастала тревога, обхватывала за горло, не давала дышать. Собрав последние капли оптимизма, я буквально заставила себя поверить, что на этот раз всё будет по другому. Так оно и вышло. Правда, это не совсем касалось моей болезни, которая не позволяла мне нормально двигаться, внятно объясняться и вообще… жить. Барон Франкенштейн, с которым мы мельком виделись в Эдинбурге, встретил меня довольно тепло, щеголяя по башне в изумрудном халате и бежевых лосинах, смущаясь, сказал, что не ждал меня сегодня. Очень гостеприимно пригласил нас с повозчиком в столовую, разлил чай. Только сразу спросил знаю ли я, что он занят своим основным экспериментом и мной будет заниматься по мере возможностей. Осмотр был на следующий день и у меня было время обставить свою комнату, постараться утеплить ее от ветров, только начавших бушевать на севере. Вся наша надежда с Виктором была на электричество — он верил, что если правильно вставить электроды в нужные места моего тела, то я лучше смогу контролировать свои движения. Он был заинтересован изучить этот момент на живом человеке, чтобы потом… Об его эксперименте я слышала немного и за ужином он всё детально мне объяснил. От страха у меня пошли мурашки по всему телу. Оживленное существо, если все удастся, да, будет дышать, двигаться, даже может быть *ощущать себя*, но будет ли у него душа? Как возможно зажечь этот огонёк в чем-то, что буквально собрано из частей тел убитых на войне? Признаться, я не смогла доесть свой ужин после всех этих… подробностей. Виктор этого даже не заметил, его глаза горели мечтой, целью, и, будучи такой же мечтательницей, я его понимала. Так начались недели в его лаборатории, лечение и отсутствие других занятий, не полностью, но помогли мне. Конечно, своему главному детищу Виктор посвящал больше времени, чем мне, но тревожило другое — за работой он постепенно перестал нормально питаться и, честно говоря, в принципе следить за собой. После приезда я как могла навела порядок в так называемой кухне и договорилась с местными фермерами о поставке мяса и других продуктов, однако ела их только я — Виктор умудрялся обходиться только хлебом и молоком. Но со временем он перестал есть даже хлеб. Я заглядывала в лабораторию когда он работал над этим… Существом, резал конечности, размышлял куда прикрепить электроды. Все это он делал с неистовой страстью, какой я почти ни у кого не видела, его разум горел работой, что он так сильно любил. Как оказалось, это было моим слабым местом. Я смотрела в окно, на бездушные просторы и вдруг… Мысль, что была неосязаема последние дни, блуждая в моем теле, душе, сформировалась, перехватив дыхание, когда в облаках мне почудились знакомые кудри. Спустя несколько выдохов я вскочила со стула, уронив альбом с прописями — я неудачно пыталась писать ровно. Осознание влюблённости никогда не давалось мне легко, мне казалось это слабостью, еще одной, что стыдило меня, ещё одной вещью, над которой я боюсь потерять контроль, помимо своего непослушного тела. Следующие дни я будто притихла, больше не приходила к Виктору вне наших процедур, больше не болтала о всякой ерунде в те редкие моменты, когда он спускался за молоком. Как и все мужчины, он ничего не замечал. Все, о чем я только мечтала, случилось одним прекрасным утром. Начиная от моих пламенных поцелуев и заканчивая всеобъемлющим его присутствием во всем моем теле. Но после — почти ничего не изменилось. Только иногда я стала приходить ночью к нему в спальню, ложиться рядом, обнимать сзади, чтобы он хоть как-то расслабился и отдохнул — со сном у него тоже начались проблемы. Общались мы более-менее как и раньше, только опять-таки иногда, я чмокала его в заросшую щеку, и гладила по спине. Время от времени я ловила его взгляд, он будто бы хотел поблагодарить меня за все это, но не мог выразить это ни словами ни действиями. Ближе к осени все чаще стал наведываться Харландер — инвестор, давший Виктору средства на лабораторию. По началу он принял меня за нерадивую служанку, а когда узнал про лечение, нахмурился и, по тому, что я могла расслышать из их разговоров с Виктором, чуть ли не приказывал отослать меня домой, чтобы не отвлекаться от работы над Существом. С каждым визитом я чувствовала, ощущала кожей, что тот на грани этого решения, но когда Харландер уезжал, я подходила к любимому мужчине, ничего не говоря смотрела в глаза, а затем обнимала. В один день его осенило и он понял наконец, куда вставлять электроды, чтобы существо ожило. Оставалось только дождаться грозы… Но она будто бы уже бушевала, у меня в душе или где-то еще, раз уж она не важна. Меня трясло, пусть физически я чувствовала себя неплохо. У меня было предчувствие. Всё начало греметь, дребезжать и Виктор отправил меня в подвал, а сам с Харландером остался наверху. Я забилась в кресло и укрылась мягким пледом. В ту ночь было много молний, но одна ударила сильнее всех, казалось, в тот самый момент башня раскололась надвое и я поняла, что у Виктора все получилось. Весь день прошёл как во сне — Виктор пришёл только ближе к обеду и вывел меня из подвала, осторожно, будто бы не хотел, чтобы я не заметила… Тело Харландера, однако я все же догадалась обо всем. Виктор был нарочито внимателен во время так называемого завтрака, в то время как мне и кусок в горло не лез. — У тебя получилось, да? Я слышала молнию. Он посмотрел на меня этими красивыми глазами, с грустью, кивнул и закрыл лицо руками. Внезапно из лаборатории донесся рык, Виктор вскочил и быстрым шагом направился туда, но по пути дотронулся рукой до моего плеча и от неожиданности я вздрогнула, обернулась к нему. Это был чуть ли не первый раз, когда он проявил инициативу прикосновения после того утра и я поняла, что он ищет поддержки, кого-то, чтобы не оставаться один на один со своим творением. Я же, к сожалению, боялась Существа больше его и поспешила закрыть дверь. Во мне полностью отсутствовал интерес к оживленному трупу, а где-то в глубине души с каждой секундой нарастал страх — и за Виктора, и за себя, ведь в случае чего, мне будет намного сложнее защититься. Его не было несколько часов, долгих и томительных, но от паники спасал его голос, временами громко говоривший что-то Существу. Он вернулся и снова сел за стол, в той же позе. — Жаклин, — тут он подвинулся ближе и положил руку на мою, взглянул своими тёмными глазами на меня. Я вздохнула — вместо привычного огня, что так привлёк меня, впервые в них виделась обречённость. — Тебе нужно уехать. Оно пока неразумно, возможно даже опасно, мне нужно его обучить… Я не знал, на что шёл, я просто… Он расплакался в грязный рукав сорочки. Я встала и обняла его со спины. Мне хотелось поспорить, сказать, что не брошу его одного, но мы оба понимали всю опасность. До самого отъезда я не верила в происходящее, все казалось дурным сном. С одной стороны, я старалась не отходить от Виктора, провести каждую минуту рядом, с другой — не показывать как много на самом деле он стал значить для меня. Он молчал и только когда я встретила их с повозчиком, найденным в ближайшей деревне, позволил себя обнять меня за талию, взглянуть в глаза, а потом и вовсе коротко поцеловать в шею. — I'm so sorry. Я смогла лишь покрепче обнять его, вцепиться в то, что ещё оставалось в нем живым, ещё не покинутой надеждой, и заставить себя поверить, что я ещё увижу, почувствую этот огонь, что притянул меня… Я уезжала, уже садились сумерки с густым туманом, меня мутило, будто я делаю неправильный выбор. Но что мне ещё оставалось, кроме того чтобы на подъезде к Эдинбургу совсем не развалиться и не переставая плакать, чувствуя, что все мое существо, все переживания остались на севере, в холодной башне, где совсем недавно горел огонь. И не только в глазах Виктора. Через неделю ко мне заехали Уильям и Элизабет, осведомленные о моем лечении. Я не стала отвечать на их вопросы, боялась поднять глаза, красные от бесконечных слез. Видя моё состояние, тётя поспешила выпроводить их и я даже не знала, что они сразу же направилась туда, а когда сообразила, было уже поздно. Они вернулись почти сразу. Они — Виктор с Элизабет, потому Существо напало на Уильяма, приревновав его невесту, и убежало в лес, когда Виктор обезумев попытался обуздать его, а Уильям остался в горящей башне, куском которой тяжело ранило Виктора. Всё это я услышала от Элизабет — она сбивчиво рассказывала всю эту историю рыдая у меня на плече. Нас двоих трясло, но я не могла не радоваться в глубине души, что мой Виктор жив, хотя и без сознания, ему нужно будет восстанавливается, а я буду рядом. Всегда. Но… Но мужчины — упрямые козлы. Еще будучи совсем слабым Виктор шептал, что пойдёт на поиски Существа, но мы не обращали на это должного внимания. Лишь когда он смог более-менее самостоятельно передвигаться, я начала замечать, что он что-то задумал. Внешне ничего не поменялось — он также особо не проявлял инициативу, только подолгу держал мою руку под своей, но мыслями явно был где-то далеко. Мало-помалу, ухаживая за ним, я стала лучше контролировать свои движения, отчего я будто светилась. Хотя старалась не показывать это ему, потому что… День за днём он все больше уходил в себя, погружаясь в тревожные мысли, что мучили его по ночам. Нужно было любым способом вытаскивать его из этого состояния, дать понять, что, несмотря ни на что, он важен и любим, но… Все случилось также, как и в моих предрассветных кошмарах — холодная постель, я бегу по особняку задыхаясь, попутно бужу прислугу, Элизабет, и нигде не нахожу ни его, ни его вещей. Конечно, он не вернулся ни днем, ни следующей ночью. Только назавтра мы додумались опросить соседей и то, что они рассказали не укладывалось у меня в голове — они видели существо два метра ростом, заглядывающее в окна зданий. Но самое страшное — он шептал имя, и не своего создателя, а Элизабет. Ей довелось услышать это из первых уст и бедная девушка задрожав, прижалась ко мне. Первое время было почти что невыносимо вздрагивать от каждого шороха, каждую секунду чувствовать необъяснимый, почти животный страх. Элизабет, конечно же, отправилась на континент к семье и мне невозможно было представить, как ей теперь придется жить… Я же осталась в Эдинбурге, одна наедине со всем этим. Со страхом, сковающим мое горло, почти как в дороге к башне, только в сто раз сильнее, с безвыходным ожиданием, когда не можешь сделать ничего. Но во мне жила и Надежда — что Виктор вернётся живым. А еще Вера — ведь что ещё могло держать меня на плаву, что могло заставить меня вглядываться а пустошь леса, ожидая что он вот-вот выйдет оттуда. Любовь же позволяла мне гореть, не опускать руки, когда казалось надеяться и верить сил больше не было. А самое главное, что, благодаря ей, я посылала силы Виктору, словно электрические заряды, надеясь и веря в чудо…