Отданный Богом

Смерть Эндрю больна не счастьем, сердце колко, а в горле хрип. Он знал, что смерть близка, что догонит она. Она возьмёт всё и вся, руки, ноги сожрёт, переломит, но будет страшна. Он знал, всё он знал! Поведали ему, а он поверил, и не зря. Не готов он к жизни, к новой жизни после смерти таковой. Первым делом кровь, что стекает с рук на голый пол, а после надпись кровью, а потом он на коленях! Не смог он встать, смотрел в глаза... Кому? Был ли это дьявол? Ангел? А может, даже Бог? Не смог он сразу в толк и взять, что стоит, кланяясь, точно душу открывая, а тот всё смотрит, изучает, не давая рот разинуть. А после голос шепчет, будто спрашивает, для чего он, зачем он здесь передо мной, а Эндрю шепчет так же, что знает всё. Что жизнь ужасна да и так, а после смерти — да куда уж хуже. Вот и договор. Бог дал он Эндрю силу велику, что сразит того, кто одобрен богом, кто прописан, словно дьявол так велел. Такова судьба, что жизнь жестока, а клинок, что сердце выбил из грудины, болен, ах, как же болен он своей судьбой, поклоняясь богу одному. И даже после смерти верен он, точен на бою, поднёс он сердце на коленях в знак веры, правды и любви. И вот стоит он верен, честен перед богом, с косой наперевес, что кровью вся облилась, но она остра и как же хороша в своей великой красотой. Эндрю не верен страху, боли, он верен своей он воле. Он обрёл того, чего желал, жизнь при Боге, слушать гордый голос, что велел ему убить во блага мира! Первый раз он страшен, как всегда, а следом как легко! Срубает тело, молит за него, а после снова. Эндрю мёртв, но так прекрасен в красоте и в жизни он своей, что аж другой живой точно так же скроет вены, а потом вина за тупость он свою, отдаст всё, что есть, но грешен тот, и всё напрасно. А Эндрю в смех и хохот. Как глупы они, что не знают правды таковой. Век за веком Эндрю верен Богу, чист в своём он нраве, а в груди и сердца нет. Что значит лишь одно, что нужен Богу своему. И вот стоит он облачённым в ткань белую, а в руке коса, длиной как жизнь, что так мала. И он уверен, что легко и мягко коса пройдёт насквозь, вырвет сердце, перережет горло, вскроет вены — всё как желал тот самый, а Эндрю только верен, беспрекословный, он сделал это сотни раз, не давая слабину не раз, как он сам желал того ни раз. Уверен в благо дельца своего, что мир ясен, весел, а он и рад. И вот стоит он Эндрю перед телом тёплым, спящим, в ком жизнь течёт, но взмах рукой — и в сердце дырка, что кровью льётся, оставляя след кровавой красный. Дальше руки, а точно вены, так прекрасны, словно нечто, что бьётся о прибой. Взгляд в лицо, он мёртв, гласит весь вид. Замах косой в руках сильнейших, стой, велит голос таковой, приятный, нежный, будто всё на свете стало ясно. Он верен, честен Богу, отдан сердцем. Век за веком одна лишь мантра, но так красива и проста, что так желанна. Эндрю знал, что люда нет, кроме ж одного, за кем он послан. Он знал, был уверен! А вот младое тельце, чья грязь спадает с ходу, сыпя на полу. Взгляд вверх, а видит мертвеца, чьё сердце проколол сейчас же! Он молчит, выжидает точно, а после тянет руку. Эндрю верен, честен Богу, но почему в ответ он тянет руку, почему даёт свою косу, что хранил как жизнь свою? Как он посмел срубать тому руки, ноги, да и шею тоже! Как он позволил, разрешил тому! И вот стоят, смотря в глаза друг друга. Он отдал косу, сказал «спасибо», а тот кивнул. Взял в толк он всё! Мертвец он, вот он кто! Он шептал, нежно, тихо, будто знал он всё и вся, а после слов «Я Нил» он исчез и вовсе.