Без слов

Многие не могут представить себе цикл зла Кальего, уповая на то, что он вечно хмурый, раздражительный и якобы агрессивный. Ровно так же многие даже представить не могут, насколько тяжело сдерживать цербера в таком состоянии и какую невыносимую ношу приходится ему нести в одиночку. Во время особенно сильных обострений Кальего и его, Балама, близко не подпускает, только окольными путями принимает подачки в виде целительных отваров и лекарств. После каждого такого инцидента в особняке неизменная разруха: некоторые подушки разодраны в клочья, на кровати и диванах виднеются длиннющие порезы, оставленные когтями. О былой мирной жизни здесь напоминают, наверное, только чудом уцелевшие вазоны с кактусами. Балам проводит пальцами в перчатках по грубому разрезу на диване, где характерно выглядывает обивка, и тихо выдыхает, украдкой поглядывая на хмурого Кальего с очаровательно растрёпанными тёмными волосами — видимо, всё ещё читает многочисленные сообщения от коррекционного класса. Как бы Кальего не старался делать вид, что ему плевать на этих детей, что они ничего для него не значат, Балам знает его слишком хорошо и долго, чтобы заметить разгладившуюся складку между бровей, опустившиеся расслабленно плечи и дёрнувшийся уголок губ. Этот мужчина безумно сильный — он сдерживает и перманентно подчиняет себе, без преувеличений, ужасающее, мощное создание, подавляющее даже фамильяров без особых усилий. Сдерживает зверя внутри себя, душит эмоции и чувства, не желая показаться слабым, обнажить перед кем-либо свои уязвимости. Потому, в том числе, и не показывается никому во время цикла зла и после — для него это непозволительная слабость. Кальего никогда не любил выглядеть жалким и беспомощным, менее собранным, чем обычно. Балам ничего не может поделать с теплом, распространяющимся в грудной клетке от осознания, что только его одного Кальего хочет видеть чаще всего, подпускает к себе настолько близко, насколько в принципе возможно, и позволяет приходить, как только минует весомая опасность. Этот мужчина безумно сильный настолько же, насколько и очаровательный. — Ты удивительный, — мягко хмыкает он, не особенно осознавая, что озвучил мысли вслух, пускай и малую их часть. Кальего отрывается от телефона, вопросительно вскинув бровь, но потом покачивает головой и манит его пальцем к себе. — Шичиро, — зовёт Кальего, хотя и нет в этом никакой необходимости, ведь Балам тут же подходит. Совершенно безрассудно в Аду, между прочим, демоны те ещё коварные твари. Учитывая его родословную способность, поражает, насколько Балам безоговорочно ему доверяет. — Так лучше. Кальего ловким, привычным движением снимает с лица Балама металлическую маску, слабо стукнувшись когтями о её поверхность, и бросает куда-то на диван, не отрывая внимательного взгляда от чужого лица, на котором закономерно появляется едва заметный румянец. Ещё со времён школы Балама, свыкнувшегося с тем, что многие пугались массивных выпирающих клыков и жуткой раны, смущало то, с каким рвением Кальего при каждом удобном случае пытался стянуть с него маску. В конце концов, Кальего никогда не пугали его увечья. Он помнит те беззаботные деньки светлого юношества так, будто это случилось мгновение назад — помнит, как по глупой случайности металл отлетел в сторону, перестав привычно прилегать к коже лица; помнит, как Кальего под настороженным испуганным взглядом подошёл к маске, наклонился и спокойно поднял. Балам помнит собственные переживания и сковывающий страх, потому что не смог бы вынести очередное напоминание про уродство от Кальего. От кого угодно, но точно не от него. Однако Кальего, следуя, кажется, уже привычке, не оправдал ожиданий, наоборот, превзошёл их. Балам так страшился увидеть в чужих глазах смесь пренебрежения с омерзением, но столкнулся лишь с личной тихой гаванью. Кальего смотрел на него так же, как и всегда, с тем же напускным холодом, который не ощущался обжигающим, наверное, для него в качестве исключения. Это всегда было неизменное «носи маску, не снимай на демонах», «твои клыки слишком пугающие», «твоё лицо уродливо», но никогда не «тебе без этой железки лучше» — и по иронии последнее сказал именно Кальего, хотя любой демон на его месте ожидал бы как раз что-то из первого. Возможно, в тот момент вся его сущность и вспыхнула пламенем — а, может, это случилось куда раньше, просто осознание пришло конкретно тогда. Длинные пальцы с выделяющимися косточками ползут дальше, минуя заострённое ухо, и подцепляют резинку, связывающую в небольшой нелепый пучок часть отросших волос. Волнистые пряди серебристым водопадом спадают на крепкие плечи и чуть сгорбленную спину. Славно, что отросли, тем более так быстро — хотя не сказать, что существует причёска, с которой Балам бы не выглядел, как огромный, милый, обнимательный птенец, сколько бы Кальего деланно над ним не потешался. То, что должно быть на месте сердца, сладко ноет и топится под теплом чужой шероховатой щеки, уязвимо прижавшейся к его раскрытой ладони. По правде, Кальего становится спокойнее при одном взгляде на него — и бред всё это, ведь нет внутри никакой души, которая могла бы испытывать такое неестественное для Ада умиротворение. — Я в норме, — твёрдо выдыхает Кальего, зная, что Балам беспокоится по этому поводу. В целом за него часто беспокоится, и если в студенчестве это воспринималось в штыки, как проявление непрошеного снисхождения, пренебрежение силой, то за годы, проведённые вместе, Кальего научился считывать истину, отделяя от заблуждений, научился разбирать на тона характер подобных переживаний. Балам качает головой, но ничего не отвечает, потому что знает, насколько бесполезно с ним спорить. — Покажи спину, — просит вместо этого и добавляет тоном слегка строже на всякий случай: — Кальего. Демоны могут бесконечно хвастать силой и статусом, однако на самом деле они сотканы из сплошных слабостей. Повиноваться без причины — слабость. Проявлять слишком яркие эмоции и к кому-нибудь привязываться — слабость. Показывать спину и соответственно основание крыльев — слабость. Последнее в некоторых случаях означает высшую степень уважения, и тем не менее, Кальего не назвал бы ни одного демона, перед лицом которого может обнажить спину. Это правило, неприкосновенное и абсолютное, продиктованное властью и гордостью, достойными семьи Набериус. И как известно, в каждом правиле есть исключение, закономерно, к слову, это самое правило подтверждающее. Он несколько секунд молчит, после чего всё же хватается за края чёрной обтягивающей футболки и стаскивает одним резким движением, из-за чего тёмные волосы становятся более пушистыми. Балам тут же заботливо прочёсывает непослушные пряди пальцами, рассматривая испещрённую шрамами спину и плечи. Цербер — невероятно сильная способность, многие назвали бы его даром, особенно в мире демонов, где большинство вещей решаются с помощью силы и влияния. Наивные глупцы. За всё приходится платить цену, рано или поздно, ни один успех не даётся никому легко и непринуждённо. Плата Кальего высока достаточно, чтобы Балам никогда не назвал цербера даром. Поставив для удобства баночку мази на согнутое колено, он окунает подушечки пальцев в прохладную вязкость и аккуратно размазывает по подсохшей кровавой корочке. Один вид этих шрамов делает с ним что-то такое, что собственный цикл зла кажется не таким уж недосягаемым. — Говорю же, нормально всё. Не болит уже. Для меня это мелочь, — беззлобно фыркает Кальего, будто действительно верит, что непринуждённый тон сможет изменить настроение Балама. — У тебя спина превратилась в кровавое месиво. Для меня это не мелочь. — Мази много уйдёт. — Это явно не то, что должно нас беспокоить. Балам вздыхает, продолжая щедро наносить на повреждения целительное вещество, и совсем ничего не способен с собой поделать — напряжение словно клубится вокруг него, отравляемое тёмным волнением. Его знания в области медицины хороши, одна мазь поможет шрамам как минимум затянуться и покрыться блеклым слоем кожи почти мгновенно, но сам факт их наличия чертовски удручает. — Шичиро, посмотри на меня, — спокойно просит Кальего и поворачивается к нему полубоком, обхватывая ладонью менее повреждённую щёку. Снова зрительный контакт, снова взгляд, прямой и непоколебимый, аккурат на лицо, как и всегда, как и в школьные годы, как и в тот день, когда Кальего впервые увидел клыки под маской. — У меня ничего не болит. К тому же, благодаря твоим травам, что ты мне заваривал, сам цикл прошёл вполне неплохо. И чувствую я себя отлично. Спасибо тебе. Этот мужчина никогда не ограничивается жалким оправданием ожиданий, никогда не довольствуется меньшим. Не то чтобы Балам об этом когда-либо забывал, однако он сильно сомневается, что Кальего спустя хоть сотни лет будет вызывать в нём меньше чувств. — Хорошо, если так, — негромко отвечает он и склоняет голову чуть вперёд, прижавшись лбом к чужому. Очередной вопрос не ожиданий, а скорее привычки. Жар, окутавший губы сразу после, ненавязчивое скольжение языка, прямо по повреждённой коже — это обыденность, как обязательный ритуал, тщательно ими соблюдаемый. Балам знает, что достаточно подхватить Кальего под бёдра и поцеловать в шею, дабы абсолютно отвратительное настроение и крайняя степень раздражения развеялись в мгновение ока. Кальего знает, что для устранения мрачных мыслей, периодически зависающих над белокурой макушкой, достаточно притянуть к себе за щёку и столкнуть губы вместе. Для совершенно нетактильного на первый взгляд Кальего, должно быть, дикость разговаривать таким образом — на языке прикосновения. Но, опять же, в любом правиле есть исключение, а они знают друг друга слишком давно, чтобы это не вошло в повседневность. В конце концов, когда Кальего медленно выцеловывает грубоватый шрам на лице, а Балам бережно проводит пальцами по усыпанной ранениями спине после буйства цербера — это тоже своего рода диалог.