Испивая твою печаль

2008-й год, конец июня Кендис была пьяна. Стены пульсировали, уставленный разнообразнейшими блюдами и дорогими закусками стол закручивался в воронку, а лица многочисленных представителей охренительно великого клана Годжо смазались, растеклись и напоминали экспрессионистскую масляную живопись. Голоса, доносившиеся словно из-под воды, исказились настолько, что слов было не разобрать. Но именно этого Кендис и добивалась, влив в себя щедрую порцию элитного саке. Уныло и душно. Не от адовой июньской жары, а от убогих и стерильных разговорчиков уважаемых родовитых господ, пухнущих от осознания собственной важности. Воспоминания о родном Нью-Йорке неслышно прокрались в хмельную голову Кендис: когда-то шумные посиделки с американскими родственниками, через край наполненные атмосферой непосредственности, вызывали скорее неловкость, но неизменно согревали простотой и искренностью. Она бы всё отдала за то, чтобы ещё раз услышать, как кузен отца Стэн рассказывает пошлые анекдоты, за которые в присутствии ребёнка тотчас получил бы по шее от тёти Элейн. На ней самой клейма было негде ставить — как-никак дитя разбитных шестидесятых и хипповых семидесятых. Однако сцепиться со Стэном было для Элейн почти праздничным ритуалом, без которого не наступят ни Рождество, ни День благодарения. Расспросы о «женихах», сальные шутки, сплетни и обсуждение очередных муниципальных выборов смешивались в причудливую смесь и били ключом. Живые, настоящие. В пресноводной реке разговоров семьи Годжо впору было утопиться. Фальшивая учтивость, фальшивые улыбки — всё фальшивое. Прямо как её брак с их сильнейшим наследником. Пересилив головокружение, Кендис повернулась и посмотрела на Сатору: хмельной и розовощёкий, он легонько подбрасывал рисовые шарики в кляре, высовывал длиннющий язык и пытался поймать их. Даже неодобрительный пристальный взгляд главы клана, седовласого бровастого старика с пронзительными тускло-голубыми глазами, не смущал его. Уронив на колени один шарик, Сатору с досадой уставился на заляпанные брюки, а затем перевёл взгляд на Кендис и шкодливо улыбнулся. Нет, пожалуй, не всё в их семейке мёртвое и фальшивое. — … но с момента объявления пророчества прошло уже ни много ни мало три месяца, а значит, времени для его исполнения осталось столько же, — грозно прозвучал голос Достопочтенного главы клана. — Сатору, — отчеканил он, — ты женат на Кендис уже больше месяца, но она до сих пор не понесла от тебя. Надеюсь, тебе не нужно напоминать, что ваша обязанность — зачать будущего спасителя? «Опять это древнее изваяние обращается исключительно к Сатору, — насупившись, заметила Кендис. — Будто я мебель или, не знаю, лошадь, которую должен покрыть породистый жеребец. Слово-то какое вспомнила! — она невольно прыснула. — Будто мы в дешёвеньком дамском романчике, не иначе. А породистый Годжо-жеребец должен осеменить безродную кобылу-Джонс. Ну, и абсурд». — Да-да-да-а-а, — протянул Сатору, имитируя покорность и вместе с тем выказывая пренебрежение, — мы в глубочайшем процессе, работаем не покладая… чего-то там! — Он натянул шутовскую ухмылочку, а затем вновь бросил короткий взгляд на Кендис и озорно подмигнул. — Так ведь, госпожа Годжо? Залившись краской, Кендис сконфуженно открыла рот. — Недостаточно стараешься, Сатору, — вклинился глава клана. — Не забывай, что от этого ребёнка зависит будущее всего шаманского сообщества. Да что этот старый хрен себе позволяет? Кендис нарочито громко прочистила горло и обратилась через весь стол к главе клана: — А меня не хотите разве отругать, м? — Она случайно пролила саке из дорогой керамической стопки прямо в пиалу с супом из осьминогов. — Ну, что плохо стараюсь. Или я для вас невидимка? За столом воцарилась многозначительная тишина, взгляды присутствующих устремились прямо на неё. Да неужели! — Сатору, проследи, чтобы твоей супруге больше не наливали, — ровным тоном произнёс глава клана, напрочь проигнорировав выходку Кендис. — И впредь следи за её рационом: она должна выносить и родить здорового ребёнка. «Пиздец», — шёпотом выругалась Кендис по-английски и, покачнувшись, поднялась с дзабутона. Она раздвинула сёдзи и вылетела в коридор: её душили слёзы. Это у судьбы такие изощрённые приколы, что ли? Как будто недостаточно брака с парнем, разбившим ей сердце, обязательно нужно пройти через унижения его многочисленных чванливых родственников. — … не обращайте внимания на выходки этой девочки, Достопочтенный господин Годжо, — толкнулось ей в спину из не до конца закрытых дверей, — как только она исполнит свою единственную задачу, подыщем ей достойную замену. В конце коридора появился официант, и Кендис юркнула в чайную комнату. Как воровка какая-то или самозванка. На подрагивающих ногах она подошла к окну и уставилась на умиротворяющий цветущий маленький сад, разбитый прямо перед рестораном. Пение птиц утопало в городском шуме — райскому островку всегда будет тесно и душно в мегаполисе. Кендис сдавленно всхлипнула, шмыгнула забитым носом и тихонько заплакала. Хорошо, что Достопочтенный глава клана душнарей не догадывается, что они с Сатору превратили свою женитьбу в фарс, иначе рассвирепел бы окончательно. Ни она, ни он не желали этого брака — по крайней мере, так думала Кендис, — и всего-навсего пытались выиграть время, чтобы обмануть дурацкое апокалиптическое пророчество, привезённое дурацкой почитаемой провидицей из далекой загадочной Эфиопии. Ни о каком «зачатии спасителя» даже речи не шло: Кендис ждал новый парень, а Сатору… наверное, приключения из койки в койку? Да плевать. Её не касается его личная жизнь. Их вынужденный союз — сделка и только. Тогда отчего её сердце разорвано в клочья? Разве не должно ей быть всё равно, что о ней говорят его родственники и на кого желают заменить? Вжикнули двери, за спиной раздались лёгкие шаги. Длинные руки упёрлись в оконную раму, обставив Кендис с обеих сторон, по шее мазнуло горячее хмельное дыхание: — Конфетка, ты чего? — непривычно виноватый, непривычно извиняющийся тон. — Расстроилась? — Нет, — прогнусавила она. Сатору смотрел в бежево-медовую макушку, по которой печально перекатывалось вечернее солнце, и в груди ныло от боли и тоски. Его руки соскользнули с шершавого дерева рамы, сплелись вокруг крепкой талии. Годжо прикрыл веки и опустил усталую снежную голову на тёплую макушку, пахнущую карамельным шампунем. С улицы доносился стрекот цикад, припекало солнце, ноздри щекотал запах нагретой листвы и цветов. Крохотные призраки прошлого лета впорхнули через открытое окно, закружили под потолком вместе с мерцающими пылинками. «И я люблю тебя, Кенди», — мысленно произнёс Сатору, трепетно поёрзав щекой по чуть вьющимся мягким волосам. Запоздалый, бессмысленный ответ на её нежное признание, истлевшее под грузом времени и обиды. Неужели она никогда не простит его? Сатору нехотя отстранился и развернул Кендис к себе лицом: замученная, пьяная и грустная. Униженная и уязвлённая. Да какого чёрта?! Она — девушка его мечты. К дьяволу главу клана. К дьяволу весь клан Годжо, если Кендис в слезах! Бережно утерев большим пальцем слезу, поблёскивавшую на кончике чёрных ресниц, Сатору медленно опустился перед Кендис на колени. Пылающие руки сминающими движениями прошлись по загорелым бёдрам, задрали ситцевый подол коротенького летнего платья и приспустили белые хлопковые трусики до колен. Кендис испуганно посмотрела на тонкую бумажную перегородку, за которой мелькали очертания голов саторовой родни, и вжалась в стену. — Моя госпожа, я здесь, — игриво пропел Сатору. — Чего?! — Кендис скептично изогнула тонкую бровь и тихонько прыснула. — Вот дурачело, — прошептала она снисходительно, и её безвольная рука коснулась снежной макушки, потрепала пушистые взъерошенные пряди. Дурак дураком! Очаровательный бесёнок с шаловливой, солнечной улыбкой. Такой ненавистный. Такой любимый. — Услышат же, перестань… Но проворный широкий рот уже чмокнул тоненькую медовую дорожку жёстких волосков на лобке, потёрся о неё длинным вздёрнутым носом. Удовлетворённо мурлыкнув, Сатору вобрал торчащие тёмные малые губы, будто сочную мякоть фруктового плода, и стал шебуршить языком. Капюшон клитора натянулся, и Кендис задрала голову, издав хрипловатый стон. Сатору улыбнулся, стиснул в ладонях накачанные ягодицы, и, скользнув языком во влагалище, крепко вжался лицом между ног Кендис. — Ну же, госпожа Годжо, имей меня, — на миг отстранившись, вкрадчиво произнёс он, посмотрев в карие глаза с расширенными бездонными зрачками, а затем снова прижался ртом к истекавшей липкими соками промежности. — Какая сладкая… Щёки Кендис полыхали. В голове — мешанина из дичайшего возбуждения, грусти и страха быть застуканными. Вечно Сатору что-то учудит! В общем-то, в своём духе, чему удивляться? Но как же, чёрт побери, приятно! Грёбаная истома вгрызалась в низ живота, копошилась в утробе, отдаваясь щекоткой на нёбе. Кендис задвигала бёдрами навстречу годжовому языку, выписывая восьмёрки, как во время латиноамериканских танцев, которыми занималась многие годы. Мурашки электрическим разрядом опустились от затылка к пяткам, заставив содрогнуться. Приятно. Совсем не так, как во время проклятого первого раза. «Никто не видел, куда запропастился Сатору?» — донёсся из-за перегородки мужской голос. «Не знаю, вроде вышел на улицу», — ответил ему чей-то женский. — Сатору, — тихонько позвала его Кендис, ласково перебирая пряди на затылке. — Сатору, надо идти… А её бесёнок облизнулся, подмигнул ребячливо, вынул язык из влагалища, — смазка протянулась сверкающей паутинкой, — и присосался к пульсирующему клитору. Дразнил, посасывал, довольно причмокивая и постанывая от удовольствия. От удовольствия стоять на коленях перед своей «безродной американской девочкой», в которой проклятой энергии с напёрсток и единственная ценность которой для клана Годжо — стать послушным инкубатором. На хрен всех. Какое ему дело до того, что о ней думают родственники? Он давно не их ручная обезьянка. Наглый годжов язык шевелился всё быстрее и быстрее, высекал из напряжённого горла Кендис стон за стоном. Как ни старалась она сдерживаться, получалось скверно. Непослушная рука поднялась вверх по животу, стиснула упругую грудь и ущипнула напряжённый сосочек. Снова и снова. Сильнее, беспощаднее. Как же хорошо! Разомлев, распалившись остротой ситуации, Кендис сжала волосы на затылке Сатору, требовательным движением руки подтолкнула его голову вперёд и стала скользить вульвой по лицу. Сатору и не думал возражать — послушно подался навстречу. Шаги в коридоре, возня за перегородкой — да плевать! Пускай видят, как им хорошо. — Иди ко мне, — пьяно прошептала Кендис. Нереальная, будто из страны грёз. Самых несбыточных, самых драгоценных грёз. Развернулась к нему спиной, нетерпеливо вильнула задом и склонила голову к сложенным на оконной раме рукам. Дескать, бери скорее, чего ждёшь-то, особого приглашения? Вообще-то, проникнуть во что-то узкое и горячее хотелось уже нестерпимо: от мошонки до мокрющей от предэякулята головки всё свинцом налилось. Сатору набрал в ладонь смазки Кендис и наскоро размазал влагу по стволу, испещрённому вздутой веной. Скорее, скорее внутрь её тела! Погрузившись в утягивающую тесноту, Годжо удовлетворённо простонал. Сгрёб свою сладенькую жену в крепкое размашистое объятие, чуть навалился и потихоньку проталкивался внутрь. Главное плавно, осторожно, чтобы не навредить. Он ни за что не сделает ей больно. Только не снова. Неспешно наращивая скорость, Сатору успокаивающе целовал плечи и шею Кендис — уверял, что всё будет хорошо. А она мерно поскуливала да покорно насаживалась на его член — поверила. Наконец её тело освоилось, растянулось как надо. Толчки Сатору стали увереннее, глубже, жёстче. Комната наполнилась звонкими шлепками бёдер о ягодицы. — Девочка моя… — сбивчиво бормотал Сатору, покусывая мочку Кендис. «Твоя, твоя!» — мысленно кричала она ему в ответ, но так и не смогла произнести вслух. Лишь податливее задвигалась, вжалась спиной в его торс да прильнула щекой к щеке. В коридоре раздались шаги, и сёдзи в чайную комнату, сухо проскользив, распахнулись. Но Сатору и Кендис, растворившись в неге оргазма, уже не слышали ничего, кроме собственных стонов.