Эскапизм

Илья не справляется. У него вместо трепетных бабочек внутри живота несчастные бабочки в прокате произвольной. Раненые и безнадёжные. Почти мёртвые. Его, кажется, даже подташнивает. Илья паникует. Он ведь чемпион и фаворит (или какой ещё титул на него там повесили), ему не положено быть не идеалом. Нельзя подводить команду, пусть и подарил им золото, нельзя не справляться, нельзя облажаться. Стране нужен двукратный, а не размазня, которая не может выдержать давление со всех сторон. Илья падает. Падает и совсем не хочет подниматься. Ему бы остаться пластом на льду, зажмуриться до пятен перед глазами и представить, что всё происходящее — дурной сон. Нельзя, правда. Да и на деле прошла всего секунда (а в голове накопилось мыслей на три бессонные ночи подряд). Что ж, поднимается. Его, в конце концов, никто никогда и не спрашивал, а чего же ему по-настоящему хочется. Он ведь Илья Малинин — драгоценный сын успешных фигуристов. У него будущее расписано каллиграфическим почерком и подано на блюдечке с ебучей голубой каёмочкой. Зато сальто выходит. Даже немного жаль: если бы не вышло, не пришлось бы докатывать. Ну и чёрт с ним. А у отца взгляд разочарованный. Взгляд тренерский. И результаты на табло — позор и полный провал. Восьмой. Даже топ-5 не взял. Малинину хочется истерически рассмеяться. Точно чемпион. Гордость нации. Илья, наконец, сбегает. В сознании туман и пустота, в номере — мягкая кровать и удручающая тишина. Прекрасно. Сначала глухие всхлипы в подушку, потом всё остальное. Первые слёзы горькие и противные, бледная кожа розовеет, напоминая разводы краски на фарфоре, а жгучая обида душит. Тошнота не исчезает, совсем наоборот: ещё чуть-чуть, и он обязательно опустошит свой желудок. Такая вот своеобразная вечеринка жалости к самому себе. Голова раскалывается. Ему бы уснуть и окунуться в фантазии, сбежать ещё разочек. Раз-два-три-четыре. В дверь ровно стучат. Ненастойчиво, на миг даже кажется боязливо. Словно человек по ту сторону знает, что видеть его не хотят. И всё же Илья почему-то открывает. — Выглядишь не очень. Петя говорит тихо, почти шепчет. И совсем не странно, что из всех здесь именно он. — I know, – у Ильи вот голос срывается, – Знаю, знаю. Чувствую себя ещё хуже, – с ним можно быть честным. Петя его утягивает обратно на кровать, обнимает так ласково-ласково и до безумия привычно. Перебирает пшеничные пряди слегка вьющихся волос, в макушку целует и просто... слушает. Слышит. Сопение, постепенно выравнивающееся дыхание, ритм сердца и каждое пророненное слово. Поглаживает по спине, стирает солёные дорожки с щёк, стоит слезам политься вновь. — Знаешь, я столько раз на соревнованиях лажал. Ошибался. Ты сам видел, – Гуменник усмехается еле заметно, – Но я здесь. На олимпиаде. И ты. Одна неудача не сотрёт твои достижения. Ты ведь у меня такой замечательный, – Петя замолкает, но в его взгляде любви столько, что Илье хочется расплакаться по новой, уткнуться сильнее в чужой бок и спрятаться от всего мира, так, чтобы рядом был только его Петя Гуменник и эти его стратегии поддержки, – Такой сильный. Я тобой горжусь. Любовь — не идеализировать. Любовь — принимать недостатки и неудачи. Илье это, конечно, не совсем знакомо, но он в это верит. Он Пете верит. — Засыпай. Я останусь. И вот тогда становится совсем спокойно. Комфортно. А от объятий ещё и тепло. Илья лениво моргает. В эту ночь он ни о чём не думает, проваливаясь в сон без переживаний.