«Не по понятиям»

Май 1996-го, учеба уже вот вот кончится, остались последние экзамены и вот оно, долгожданное лето.  Все началось из за ерунды, Димка решил оставить «автограф» на стенке нового коммерческого ларька. Не успел он дописать вторую букву, как из за угла вывернул патрульный УАЗик. Пронзительный свист разорвал тишину дворов. — Стоять, щенки! — орал из окна машины сержант  — Ходу, Чиж! Рвем! — Димка в ужасе бросил баллончик  Они бежали через проходные дворы, перемахивая через покосившиеся заборы детских садов. У Антона в боку кололо так, будто туда засадили нож, а легкие горели от раскаленного воздуха.  В какой-то момент за спиной послышался топот — один из милиционеров выскочил из машины и погнался за ними пешком. — Сюда! — Антон на ходу схватил Димку за локоть и буквально втащил в узкую щель между двумя гаражами-ракушками, заваленную старыми покрышками и мусором. Они вжались в холодный металл. Пространство было настолько узким, что они стояли вплотную. Антон слышал, как бешено колотится сердце друга — или это было его собственное? Тяжелое, рваное дыхание Димки обжигало шею Антона. Шаги патрульного прозвучали совсем рядом. Хруст гравия, звук рации: «Прием, ушли в сторону промзоны...» Антон замер, боясь даже моргнуть. В этот момент Димка, задыхаясь, поднял глаза на него. На его лбу блестели капли пота, а в расширенных зрачках читался первобытный пацанский восторг пополам с испугом. Димка невольно схватился за плечи Антона, чтобы не соскользнуть на пыльный бетон, и прошептал одними губами: — Спас… Чиж, ну ты машина… В этот момент в голове у Антона что-то щелкнуло. Он смотрел на испачканное краской лицо друга, на его сухие губы, и внезапно осознал: если бы сейчас пришлось выйти под пули или сесть в «обезьянник» на всю жизнь, лишь бы Димка остался здесь, в этой безопасности — он бы сделал это не задумываясь. Это не была просто дружба. Это было что-то тяжелое, огромное и пугающее, чему у него в лексиконе не было слов, кроме тех, что он привык использовать как ругательства. Ему захотелось прижаться лбом к его лбу, но он лишь сильнее сжал челюсти. Когда шаги стихли, Димка с облегчением сполз вниз по стенке гаража и нервно хихикнул: — Прикинь, если б повязали? Батя бы меня убил. Спасибо, Тош. Ты реально за меня горой.  Антон вышел из тени первым, демонстративно отряхивая джинсы от пыли, чтобы скрыть дрожь в руках. — Заткнись, — бросил он, стараясь вернуть голосу привычную хрипотцу. — В следующий раз сам будешь отдуваться. Дебил ты, Димон. Но внутри него горел огонь. Он понял, что теперь он на крючке. Не у милиции, а у этого пацана в задрипанной футболке. И этот «срок» — пожизненный.. Знакомьтесь, Это Антон Чистяков(Чиж), 15 лет. Антон — «правильный парень» с обостренным чувством справедливости, который патологически боится выглядеть слабым. Его уникальная черта - «синдром защитника»: он лезет в драки за своего друга детства, Димку, даже когда тот не просит, лишь бы оправдать свою потребность быть рядом и касаться его (хотя бы за плечо, якобы проверяя, всё ли в порядке).  А это Дима Соколов, ему тоже 15, он учится с Антоном с 1 класса. Дима — душа компании, но без агрессивного лидерства. Он из тех парней, которые могут разговорить даже. угрюмого вахтера. У него отсутствует «фильтр» страха, который есть у Антона: Дима часто говорит то, что думает, лезет в авантюры и не задумывается о последствиях. Он тоже имеет уникальную черту — У него феноменальная память на детали. Он помнит, какую конфету Антон подарил ему в первом классе и в какой день у Антона умерла собака. Эта внимательность и «добивает» Антона, заставляя его чувствовать себя особенным. Майское солнце плавило подоконники школьных коридоров, затянутых в казенную краску цвета морской волны. Воздух в школе был плотным: смесь мастики для полов, хлорки и дешевого дезодоранта. Антон стоял у окна на третьем этаже, делая вид, что увлеченно изучает трещину на стекле. На самом деле он ждал. После той погони у гаражей они не виделись три дня — Димка «затихарился» дома, якобы доделывая уроки, а Антон за эти три дня успел прокрутить в голове тот момент в узком проходе тысячу раз. Каждый раз он убеждал себя, что ему всё показалось, что его просто «переклинило» от адреналина. — Чииииж! — звонкий голос разрезал гул перемены. Димка летел по коридору, перепрыгивая через сумки одноклассников. На нем была та самая ветровка, расстегнутая настежь, и дурацкая кепка козырьком назад. Он выглядел так, будто никакой милиции, страха и «пожизненных сроков» никогда не существовало.  Он подлетел к Антону и, вместо обычного рукопожатия, с разбегу навалился плечом, едва не сбив того с ног. — Ты чё, вымер? Я заходил вчера, твоя мать сказала — ты на тренировке. Совсем в качка решил заделаться? Антон почувствовал, как к горлу подступает знакомый комок. Близость Димки — этот запах его порошка для стирки и чего-то сладкого, вроде жвачки «Turbo» — заставила его сердце сбиться с ритма. — Да так, — буркнул Антон, грубо отпихивая друга локтем. — Дела были. Не всё ж с тобой по помойкам шариться. Димка не обиделся. Он запрыгнул на подоконник, болтая ногами.   — Слышь, Антох, я тут подумал... Тот ларек... Мы же его не докрасили. У меня баллон в кустах остался. Давай сегодня вечером доделаем? Чисто назло тем ментам. Антон посмотрел на него. В глазах Димки плясали чертики. Он был абсолютно, непростительно безрассуден. — Ты дебил, Соколов? Тебя в прошлый раз чуть не замели. Хочешь в спецприемник? — Антон сделал шаг ближе, понижая голос до хриплого шепота. — Я тебя вытаскивать не буду. — Будешь, — Димка широко и уверенно улыбнулся, глядя Антону прямо в глаза. — Ты всегда меня вытаскиваешь. Антон замер. В эту секунду мимо них прошла стайка парней из параллельного «Б» класса — местных «быков», которые держали в страхе младших. Один из них, замедлил шаг и сально ухмыльнулся, глядя на то, как близко стоят Антон и Дима. — Опа, Чиж, чё это вы тут так воркуете? — Сплюнул он на пол. — Не знал, что ты у нас по мальчикам специализируешься. Гляди, Сокол у нас пацан симпатичный, аккуратнее там. Хохот его свиты ударил Антона по ушам, как хлыст. Многолетнее опасение, что его секрет раскроют, сработал как детонатор. Этот страх сейчас был сильнее преданности.  Антон резко отвернулся от Димки, его лицо исказилось в презрительной гримасе. — Завались, еблан, — громко, чтобы слышали все в коридоре, крикнул он. — Я этому придурку просто объясняю, что он косячит много. Нахуй он мне сдался, шестерка мелкая. Он увидел, как у Димки дрогнула улыбка. Веселые искры в глазах сменились непониманием и тихой, острой обидой. Дима медленно слез с подоконника. — Понял, — тихо сказал Димка, поправляя лямку рюкзака. — Понял, Чиж. «Шестерка», значит. Димка развернулся и быстро пошел прочь по коридору, не оглядываясь. Антон остался стоять у окна. Ему хотелось догнать его, встряхнуть за плечи и сказать, что он это не всерьез, что это всё ради их же безопасности! Но вместо этого он достал из кармана мятую пачку сигарет, хотя в школе курить было нельзя, и с такой силой сжал её, что картон хрустнул. Весь оставшийся школьный день он дико сожалел, что ляпнул подобное, но выбора тогда не было. Дима в свою очередь сильно обиделся на Антона, он ушам своим поверить не мог. «Шестерка»? То есть вся их долгая дружба это так, фигня? Дима весь день сидел один за партой, потому что видеть Антона не хотелось, после таких то слов.  Вечером того же дня, Антон, которого мучала вина, решил пойти к ларьку, надеясь, что там будет Дима, решивший пойти туда один. 18:21. Антон идет быстрым шагом к тому ларьку, перебирая в кармане пальцами пачку сигарет и только что купленную, любимую жвачку Димы.  Он до сих пор прокручивал свои слова в голове. Антон ненавидел себя за них так сильно, что сводило челюсти. У ларька «Союзпечать», было тихо. Антон завернул за угол, и сердце пропустило удар. На корточках у стены сидел Сокол. Его светлая голова ярко выделялась на фоне железного ларька Рядом стояла банка с краской, а из маленького кассетника тихо, почти на грани слышимости, доносился тягучий голос Дэйва Гаана. Антон замер. Ему хотелось развернуться и уйти, скрыться в привычной агрессии двора, но ноги сами шагнули вперед. Хрустнул гравий. Дима не обернулся, только плечи его едва заметно напряглись.  — Пришел всё-таки? — голос Димы был ровным, без привычной теплоты. — Я думал, ты не хочешь общаться с «Шестерками», как я.  Антон подошел ближе, остановившись в паре метров. Он смотрел на надпись, которую они выводили вместе: корявые, но старательные буквы названия какой-то группы, которую Дима притащил на кассете. — Дим, я это... — Антон запнулся, — Я не то хотел сказать. Пацаны насели, понимаешь? Уебок этот, с третьего этажа, начал вякать, что мы слишком часто вдвоем...  И ты решил показать, какой ты правильный? — Дима наконец повернулся. Глаза его блестели в сумерках. — Ударить словом больнее, чем кастетом, Чиж. Ты же знаешь. Антон молчал. Внутри него боролись два человека: один хотел разбить этот кассетник к чертям, чтобы не слышать эту «чужую» музыку, а другой — сесть рядом и прижаться лбом к плечу друга, просто чтобы этот кошмар кончился. Он медленно опустился на корточки рядом. Протянул руку к банке с краской, макнул в неё кисть.  Давай допишем, — глухо произнес Антон. — Ты же хотел, чтобы тут было... как там? «Enjoy the Silence»? Дима внимательно посмотрел на него. Напряжение в воздухе было таким плотным, что его, казалось, можно было потрогать рукой. — «Наслаждайся тишиной», Тош, — тихо перевел Дима. — Ты хоть понимаешь, о чем это? — О том, что слова иногда только всё портят, — ответил Антон, не глядя на друга, и нанес первый неровный мазок на холодный металл ларька. Тишина вокруг ларька стала другой — не давящей, а хрупкой, как первый лед на лужах в марте. Музыка из кассетника тянулась тонкой нитью, сплетаясь со стрекотом каких-то ранних насекомых в траве. Антон старательно выводил букву, чувствуя, как Дима внимательно следит за его движениями. Пальцы Антона подрагивали. Он привык сжимать их в кулаки, привык к тяжести арматуры или захвату на куртке противника, а здесь нужно было быть... аккуратным. Почти нежным. Это пугало его больше, чем любая стрелка за школой. — Ты букву «S» завалил, — негромко сказал Дима. Он придвинулся ближе. Совсем близко. Антон почувствовал запах его куртки — смесь дешевого стирального порошка, старого железа и чего-то неуловимо «димкиного», домашнего. — Исправь, — Антон протянул кисть, но Дима не взял её. Вместо этого он накрыл ладонь Антона своей. Его кожа была прохладной, а пальцы — тонкими и мозолистыми от возни с микросхемами. Антон замер. В любой другой ситуации он бы отдернул руку, выплеснул бы дежурную шутку про «голубятину», но сейчас... в тени этого ржавого ларька, под прикрытием майских сумерек, он просто перестал дышать. Дима мягко направил его руку, исправляя линию на металле. — Вот так, — прошептал Сокол. — Видишь? Если не давить, получается ровнее. Антон сглотнул ком в горле. Его взгляд замер на их сцепленных руках. На фоне грубого турецкого свитера и сбитых костяшек рука Димы казалась чем-то из другого мира — мира, где не нужно было вечно ждать удара в спину. — Дим... — Антон наконец нашел в себе силы повернуть голову. Их лица оказались в нескольких сантиметрах друг от друга. В глазах Сокола не было торжества или насмешки. Только та самая открытость, от которой у Антона обычно болело где-то под ребрами. — Я не буду больше так говорить, — вытолкнул из себя Антон, и это признание весило больше, чем все клятвы на крови, которые они давали в детстве. — При пацанах... я просто... я не знаю, как иначе. — Знаешь, — Дима не убирал руки. — Просто ты боишься, что если перестанешь рычать, тебя съедят. Но я-то не съем. Он улыбнулся — совсем слабо, одними уголками губ. Антон почувствовал, как внутри него что-то с треском ломается. Весь этот возведенный из бетонных плит «авторитет», вся эта напускная агрессия посыпались пылью под ноги. В этот момент над районом зажглись первые редкие фонари, но здесь, за ларьком, они были в безопасности. В этой маленькой капсуле из меланхоличного синти-попа и запаха дешевой краски «понятия» больше не имели власти. Антон не убрал руку. Впервые за долгое время он позволил себе просто сидеть на корточках в грязи и не чувствовать нужды бить первым. Антон почувствовал, как всё его тело, до этого натянутое, будто струна, внезапно обмякло. Сопротивляться этой тишине и близости Димы было выше его сил. Это было как в песнях Цоя — когда «смерть стоит того, чтобы жить», а этот момент стоил любого позора, который мог бы обрушиться на него завтра. Он медленно, словно боясь испугнуть собственную смелость, склонил голову. Колючий край его короткой стрижки коснулся плеча Димы. Ощущение мягкой ткани адидасовской олимпийки под щекой показалось Антону самым правильным, что случалось с ним за все пятнадцать лет. Дима не вздрогнул. Напротив, он чуть заметно качнулся навстречу, принимая этот вес, становясь для Антона той самой опорой, которой Антон всегда пытался быть для него. — Тох... — выдохнул Дима. В этом коротком имени было всё: и прощение за дневную обиду, и понимание того, как тяжело Чижу сейчас ломать себя. — Молчи, — глухо отозвался Антон, зажмурившись. — Просто... дай так посидеть. Пять минут. Пока кассета не кончится. Он слышал, как внутри пластикового корпуса плеера крутятся подкассетники. Музыка Depeche Mode теперь не казалась ему странной или «чужой». Она была похожа на сумерки — такая же обволакивающая и скрывающая их от всего мира. В этот миг Антон перестал быть «пацаном с района». Он был просто подростком в дурацком свитере, который впервые в жизни нашел место, где ему не нужно было сжимать кулаки. Здесь, у разрисованного железного ларька, под тихий шелест пленки, его «неправильные» чувства перестали жечь стыдом, превратившись в ровное, почти болезненное тепло. Дима осторожно, едва касаясь, положил голову сверху на голову Антона. Ключ на шнурке у него на шее звякнул, коснувшись металлической пряжки ремня Чижа — тихий, домашний звук в пустоте спящего пустыря. Майская ночь накрыла их окончательно, пряча в тени двух мальчишек, которые строили свой собственный мир на руинах старого, не зная, что ждет их завтра, но точно зная, что сейчас они — не одни. Солнце следующего дня было беспощадным. Оно высвечивало каждую трещину на асфальте, каждую кучу мусора у баков и пустые глаза парней, «сменявших караул» на лавочке у подъезда. Антон вышел из дома в десять утра. Свитер казался сегодня тяжелым, как кольчуга. На плече всё еще ощущался фантомный вес головы Димы, и это воспоминание жгло кожу сильнее, что либо.  Только он вышел из подъезда, как его прижала школьная стайка парней.  — О, Чиж выполз! — донесся хриплый насмешливый голос. Там стояло трое: Седой, Колян и Цыган. На лавочке была открытая бутылка «Жигулевского» и лежала газета с семечками. — Слышь, Чиж, — Седой, который был на три года старше и уже успел «отметиться» в детской комнате милиции, прищурился. — А чё это Сокол вчера к ларьку поперся с краской? Мы видели, как он там терся. Ты его вроде вчера приложил конкретно.  Внутри у Антона всё похолодело. Это был тот самый момент — проверка на вшивость. Если он сейчас промолчит или, хуже того, защитит Диму — «понятия» района перемелют его в труху. — Чё он там делал — его проблемы, — процедил Антон, подходя ближе и стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Я ему вчера всё сказал. Видимо, пацан непонятливый. — Да ладно тебе, — Цыган гадко ухмыльнулся, сплевывая шелуху. — Мы видели, как ты в ту сторону вечером уходил. Неужто пошел проверять, как он там художества свои малюет? Или, может, вы там... помирились как-то по-особому? Пацаны заржали. Этот смех был как удар под дых. Антон почувствовал, как кулаки сами собой сжимаются в карманах. В этот момент из соседнего подъезда вышел Дима. Он шел со своим неизменным плеером в руках, щурясь от яркого света. Увидев компанию у падика и стоящего к ним спиной Антона, он на секунду замер. Его взгляд встретился со взглядом Чижа. В глазах Димы еще теплилось вчерашнее доверие — он был уверен, что всё изменилось. — О, а вот и наш художник! — крикнул Седой. — Слышь, Сокол, Чиж тут говорит, ты вчера не всё понял. Подойди-ка, разъясним. Антон стоял между ними — между вчерашней ночью за ларьком и сегодняшним выживанием. Дима сделал шаг к ним, глядя только на Антона, ожидая, что тот сейчас всё прекратит. — Тох? — тихо позвал Дима. Антон знал: если он сейчас не сделает что-то радикальное, Цыган и Седой поймут, что он «поплыл». И тогда достанется обоим. — Чего тебе, Сокол? — Антон развернулся к другу, и его лицо было каменной маской, которую он так долго тренировал перед зеркалом. — Забыл, что я тебе вчера сказал? Или тебе реально добавить надо, чтоб дошло? Он видел, как у Димы застыло лицо. Как гаснет тот самый «киношный» взгляд. Антон почувствовал, как во рту пересохло. Каждый мускул ныл от желания развернуться и дать Цыгану в зубы, но закон двора был неумолим: один против троих, двое из которых старше — это не геройство, это финал. И для него, и для Димы. — Ты чё, оглох? — Антон сделал шаг к Диме, сокращая дистанцию. В глазах Сокола плеснулся не страх, а какое-то бесконечное, оглушающее разочарование. Он не понимал. Он всё ещё был там, в запахе краски и звуках Depeche Mode. — Тох, ты чего... — начал было Дима, но Антон не дал ему договорить. Он резко вытянул руку и рванул наушники с шеи Димы. Провод натянулся, кассетник едва не вылетел из кармана олимпийки. Пацаны в беседке одобрительно загудели. — Я тебе сказал: свали с глаз! — гаркнул Антон, хватая Диму за грудки. Он толкнул его к стене подъезда, наваливаясь всем телом, якобы в приступе ярости. Седой и остальные видели только широкую спину в турецком свитере и агрессивный напор. Но в этот момент, когда их лица оказались почти так же близко, как вчера ночью, Антон зашептал — быстро, одними губами, почти не разжимая челюстей: — Уходи. В заброшку у прудов. В шесть. Уходи, придурок, убьют же... А вслух, для «зрителей», выкрикнул: — Ещё раз увижу с этой шарманкой — об голову расшибу! Понял?! Дима смотрел на него в упор. Секунду, которая показалась вечностью. Он почувствовал, как пальцы Антона, сжимающие ткань его куртки, мелко дрожат. Сокол был умным. Слишком умным для этого района. Он увидел в глубине зрачков Антона не ненависть, а смертельный, животный ужас за них обоих. Дима резко дернулся, вырываясь. — Псих, — бросил он, и в этом слове была такая натуральная обида, что пацаны в беседке окончательно расслабились. — Подавись своими наушниками. Дима развернулся и быстро зашагал прочь из двора, не оборачиваясь. Антон остался стоять, сжимая в руке дешевые пластмассовые наушники. Сердце колотилось в горле. — Красава, Чиж, — Седой сплюнул шелуху и лениво хлопнул в ладоши. — А то мы уж грешным делом подумали, что ты под его дудку плясать начал. Совсем нефор берега попутал. Слышь, дай заценить, чё он там слушает? Седой протянул руку к наушникам. Антон нагло ухмыльнулся, хотя ладонь, сжимающая пластмассу, была влажной от пота. Он демонстративно поднес один наушник к уху на долю секунды и тут же скривился, будто хлебнул уксуса. — Да там мазня какая-то завывает, — бросил он, небрежно запихивая наушники в глубокий карман — Выть охота. Даже ломать западло — западлом испачкаешься. Дойду до мусорки за углом, скину этот хлам. — Гляди мне, Чиж, — Седой прищурился, вглядываясь в лицо Антона, словно пытаясь найти там хоть каплю лжи. — Слишком ты с ним возишься. Дружба дружбой, а позорить район не дадим. — За собой следи, Седой, — огрызнулся Антон, включая режим «лучшая защита — это нападение». — Я этого терпилу с пеленок знаю, сам разберусь, когда его щемить, а когда нет. Он развернулся и, не дожидаясь ответа, зашагал прочь от беседки. Спиной он чувствовал их взгляды — липкие, проверяющие на прочность. Каждый шаг давался с трудом, свитер словно стал свинцовым. Только отойдя на приличное расстояние, за гаражи, где его не могли видеть из окон, он вытащил наушники. Один из амбушюров немного треснул. Антон осторожно коснулся трещины. Перед глазами стоял взгляд Димы — тот момент, когда свет в его глазах погас, сменившись пониманием их общей беды. «В шесть. В заброшке у прудов», — повторял он про себя как молитву. Весь день прошел как в тумане. Антон слонялся по району, пару раз заходил в магазин «Продукты», просто чтобы убить время, и бессмысленно смотрел на витрины. В пять сорок он уже был на месте. Заброшенная лодочная станция у старых прудов была местом, куда пацаны заходили редко — слишком далеко от центральных дворов, слишком много комаров и гнилых досок. Майское солнце начало клониться к горизонту, запутываясь в ветках ив. Антон сидел на краю бетонного пирса, вертя в руках кассетник, который он всё-таки забрал у Димы в той потасовке. Он ждал. Хруст веток за спиной заставил его вздрогнуть и мгновенно вскочить, принимая привычную боевую стойку. Из зарослей вышел Дима. На нем была та же олимпийка, но вид был измотанным, словно он всё это время не ходил, а бежал. Он остановился в пяти шагах, не подходя ближе. — Пришел, — выдохнул Антон, опуская руки. Дима промолчал. Он смотрел на Антона своим «киношным» взглядом, в котором сейчас не было ни мечты, ни музыки — только усталость и немой вопрос. Антон медленно вытянул руку, предлагая кассетник. — На, — он старался звучать грубо, по-пацански, но рука предательски дрогнула. — Забери свой хлам. Дима не шелохнулся, чтобы забрать плеер. Он просто смотрел на протянутую руку Антона, на его сбитые костяшки, которые на фоне черного пластика кассетника казались еще белее. — Зачем, Чиж? — тихо спросил Дима. — Ты же вчера... мы же вчера сидели там. У ларька. А сегодня ты меня при всех в стену впечатал. Тебе так сильно нужно было их одобрение? Антон почувствовал, как внутри всё скручивается в тугой, болезненный узел. Маска «пацана с района» треснула, и из-под неё проступило что-то жалкое, загнанное. Он сделал шаг вперед, сокращая дистанцию, и его голос сорвался: — Ты хоть понимаешь, что там было? Цыган всё утро зудел Седому под ухо, что мы «слишком часто тремся вместе». Если бы я тебя не приложил, если бы не вырвал эту дрянь... — он тряхнул плеером в воздухе. — Они бы нас обоих живьем в этот асфальт закатали. Прямо там, у подъезда. Антон судорожно вздохнул, глядя Диме прямо в глаза. В его взгляде была почти животная мольба о понимании. — Я не за себя боялся, Сокол. За тебя. Они же звери. Для них всё, что не по их «понятиям» — это мусор, который надо выкинуть. Я не могу... я не могу смотреть, как они тебя ломают. Лучше я сам тебя толкну, чем дам им до тебя дотянуться. Он замолчал, тяжело дыша. Майский вечер вокруг них замер, наполненный запахом тины и остывающего бетона. Антон всё еще держал плеер, но теперь это выглядело не как возврат вещи, а как попытка передать Диме кусочек их общего, тайного мира, который он так отчаянно пытался защитить. — Ты думаешь, мне легко было? — Антон горько усмехнулся, глядя на свои руки. — Я весь день хожу и чувствую, как у меня кожа горит там, где я тебя коснулся, когда толкал. Это как... как будто я самого себя предал. Дима медленно поднял руку и осторожно коснулся пальцев Антона, забирая кассетник. Его пальцы на секунду задержались на коже Чижа — короткое, едва уловимое касание, от которого Антона прошибло током. — Значит, мы теперь так будем жить? — Дима опустил взгляд на плеер. — Днем — враги, а вечером.. Не успел договорить Дима как Антон выпалил — вечером кто? Кто, Дима? Дима промолчал. Антон сглотнул горький ком, который стоял в горле всё утро. Он посмотрел на Диму — на его светлые волосы, на эту олимпийку, которая в сумерках казалась почти серой, и на то, как бережно тот сжимал свой плеер. Весь мир вокруг — с его железными ларьками, серыми девятиэтажками и вечным страхом «быть не таким» — вдруг показался Антону тесной, душной клеткой. — Мы так не выживем, Дим, — глухо сказал Антон, и его голос больше не пытался казаться грубым. — Я не смогу завтра снова тебя толкнуть. У меня... у меня руки отсохнут. Я сегодня смотрел на Седого и понимал: я его ненавижу. Весь этот двор ненавижу. Он сделал шаг еще ближе, почти вплотную, так что запах пыли и майской зелени смешался с их дыханием. — Давай уедем, — выпалил он, и эта мысль, шальная и невозможная для 1996 года, вдруг обрела вес. — Прямо сейчас. Ну, не сейчас... соберем шмотки. У тебя есть заначка с починки видиков, у меня — то, что на рынке настрелял. Сядем на электричку до Питера. Там... там море, там Цой, там всем плевать, в каком ты свитере и с кем ты ходишь. Помнишь как ты мне прошлым летом рассказывал как хочешь поступать в Питер? Вспомним лето 1995. Вечер, серые бетонные коробки гаражного кооператива «Заря». На железной крыше, раскаленной за день и теперь медленно остывающей, сидят Антон и Димка. Под ногами хрустит старый рубероид, в воздухе пахнет пылью и дешевыми сигаретами «L&M», которые они купили в складчину. Димка увлеченно рассказывает, как хочет после девятого класса рвануть в Питер на звукорежиссера, и активно жестикулирует. Антон сидит чуть поодаль, обхватив колени руками, и смотрит на профиль друга. В сумерках Димка кажется каким-то неестественно правильным, почти кинематографичным. -- Слышь, Чиж, ты чё завис? — Димка толкает его плечом. — Поедешь со мной? Будем в общаге жить, кассеты писать. Кайф же! Антон резко отпрянул, словно от удара током, хотя внутри всё сжалось от невыносимого желания согласиться. — Какая общага, Димон? — голос Антона. звучит грубее, чем он планировал. — Ты там в своем Питере совсем опедришься среди этих художников. Тебе батя быстро голову на место поставит, если в ПТУ не пойдешь. Димка осекается, его улыбка гаснет. — Да ладно тебе, чё ты сразу начинаешь... Я просто мечтаю. Антон чувствует, как в груди закипает злость — не на Димку, на себя. Он замечает, что Димка замерз: тот сидит в одной тонкой майке, и по его рукам пошли мурашки. Антон хочет снять свой свитер и набросить ему на плечи, но вовремя одергивает себя. «Нельзя. Это будет выглядеть по-девчачьи. Подумает еще чё... » — На, кури, мечтатель, — Антон грубо вкладывает сигарету в пальцы друга, намеренно касаясь его кожи дольше необходимого. Его пальцы дрожат. — Замерз как собака. Иди домой уже, а то завтра на физре опять сдохнешь на кругах. Димка берет сигарету, внимательно всматриваясь в лицо Антона. — Ты какой-то дерганый в последнее время, Чиж. Случилось чё? — Ничё не случилось, — отрезает Антон, поднимаясь и спрыгивая с гаража в высокую крапиву. — Просто бесят эти твои сопли. Давай, шевелись, «звукорежиссер». Он идет впереди, пряча руки в карманы и до боли сжимая кулаки, чтобы не обернуться. Ему хочется извиниться, обнять, сказать, что он поедет куда угодно — хоть в Питер, хоть на край света, лишь бы Димка так на него не смотрел. Но вместо этого он сплевывает на землю и громко, чтобы заглушить тишину, начинает напевать «Пора домой» Сектора Газа.. Вернемся в май 1996 Дима поднял на него глаза, полные изумления. Для него Антон всегда был частью этого бетонного мира, его «ангелом-хранителем» с кастетом в кармане. Услышать от Чижа предложение о побеге было равносильно признанию в любви. — Ты серьезно? — прошептал Дима. — А как же школа? А мать? — Мать перетопчется, у неё сожитель новый, — Антон зло мотнул голдой. — А школа... чему они нас там учат? Как правильно в строю стоять? Я не хочу в строй, Дим. Я хочу, чтобы мне не было стыдно, когда я на тебя смотрю. Он осторожно, словно боясь, что Дима оттолкнет его после утреннего, взял его за свободную руку. Его пальцы, привыкшие к дракам, теперь едва касались ладони друга. — В Питере нас никто не знает. Будем жить в коммуналке, ты будешь технику чинить, а я... я на стройку пойду или грузчиком. Главное — там не будет этого гребаного «кодекса». Там будем только мы.. Дима молчал, но Антон чувствовал, как пальцы Сокола в ответ сжали его руку. Это было слабое, почти незаметное движение, но для Антона оно значило больше, чем любая клятва. Антон продолжал говорить — быстро, сбивчиво, выплескивая всё, что копил в себе месяцами. Его голос дрожал от смеси отчаяния и внезапно вспыхнувшей надежды. — Свалим, Дим. Я серьезно. У бати в гараже заначка была, я знаю, где ключ... Пересидим на вокзале, а там... там же свобода, понимаешь? Там никто не спросит, почему мы вместе, там... Он размахивал свободной рукой, чертя в воздухе контуры их новой, воображаемой жизни, пока не почувствовал, как пальцы Димы на его ладони сжались сильнее. — Тош, — тихо позвал Дима. — ...и плеер твой починим, я найду где детали достать, и кассет купим нормальных, не эту перепись в тридесятом ряду, а настоящие... — Антон. Но Чиж не мог остановиться. Слова были его единственной защитой от тишины, в которой страх перед будущим мог снова взять верх. Он открыл рот, чтобы сказать что-то еще про электричку, но Дима вдруг подался вперед. Это не было похоже на кино. Это было мягкое, почти невесомое движение, прервавшее поток слов на полуслове. Губы Димы — сухие, чуть обветренные майским ветром — коснулись губ Антона. Антон замер. Весь мир вокруг — шелест ив, запах мазута от прудов, далекий лай собак — схлопнулся до этой единственной точки соприкосновения. Его сердце, только что сорвавшееся в галоп, вдруг пропустило удар и затихло. Это был не просто поцелуй. Это был способ выключить шум района, заставить замолчать голоса Седого и Цыгана в голове, остановить время в пыльном 1996-м. Дима отстранился всего на пару сантиметров, но не отпустил его руку. Его дыхание щекотало кожу. — Тише, — прошептал Сокол, глядя в расширенные, ошалевшие зрачки Антона. — Ты слишком много говоришь, когда боишься. Антон стоял неподвижно, чувствуя, как по телу разливается странное, непривычное тепло, вытесняя многолетний холод и агрессию. Свитер больше не казался кольчугой. Пальцы Антона, еще минуту назад готовые сжаться в кулаки, расслабились и робко, почти неумело, коснулись щеки Димы. — Я не боюсь, — соврал Антон, но на этот раз его голос был мягким, лишенным привычной колючей брони. — Теперь — нет. Он притянул Диму к себе, пряча лицо в изгибе его шеи, и впервые за долгое время по-настоящему выдохнул. Завтра будет вокзал, электричка и неизвестность. Но сейчас, в густеющих сумерках у заброшенной станции, они наконец-то были дома.