Драма в голубых тонах

К октябрю Борису Кокину было абсолютно ясно: если у него и осталось два месяца, то не до премьеры чеховской «Чайки», а до полного, как в анекдоте про кафедру русского языка, краха всех надежд, шесть букв, вторая И. Продолжая тему филологии в отдельно взятом театре, стоило признать, что на сцене царил чистый незамутнённый кринж. Больше всего на репетициях режиссёру хотелось очутиться от будущего шедевра как можно дальше, желательно там, где Интернет не ловит, где-нибудь в горах Непала или джунглях Новой Гвинеи. Видит бог, кто угодно из шерпов или папуасов справился бы с ролью Нины Заречной не хуже Маши Волковой, а постановке это бы знатно прибавило изюминки. Борис намеревался поговорить по душам с Щербаковым, но это стало громадной ошибкой – не было у Щербакова никакой души, так что понять внутренний конфликт Кокина он не мог. Да и в принципе, это не тот человек, который бы выслушал хоть какие-то аргументы против своего решения. Особенно, если речь идёт не просто о деньгах, а ещё и о женщине – молодой, красивой и, на беду режиссёра, тупой, как сибирский валенок. По чести сказать, Маше Волковой кроме «Кушать подано!» не светило ничего даже в Рыбинске, если бы не её хахаль. Он ей всё на блюдечке с голубой каёмочкой преподнёс. Георгий Маркович, вышеупомянутый хахаль, чуть не сожрал Бориса на десерт и вместо «До свидания» рявкнул, что за обед платит Кокин. Конечно, приглашать его на деловую встречу в тот же ресторан, где весь этот фарс с «Чайкой» и начался, было глупо, но Борис наивно надеялся на символизм и натуру бизнесмена. Ведь с Волковой в главной роли не отбить потраченные на спектакль шесть миллионов. Однако для Щербакова важнее бабок оказалась баба. И это грозило Кокину крупными неприятностями. Терять было уже нечего. Борис попросил коньяка и счёт. Как он хотел отпраздновать в следующем сезоне двухсотлетие со дня основания городского театра прорывной работой! Это была его голубая мечта, шикарный подарок всему коллективу и зрителям. А теперь от его доброго имени и репутации – пусть и на уровне Ярославской области – и самоуважения осталась лишь призрачная тень. Из тёплого зала ресторана Кокин вышел на ветер и промозглые восемь градусов, отчего его пробрало до костей. Мысль о том, что Волга ещё не замёрзла и, раз уж у него не задалось с Ниной Заречной, можно прямо сейчас воплотить образ Офелии или Катерины Кабановой, становилась всё более привлекательной. Борис почти свернул к набережной, когда его взгляд зацепился за вывеску магазина одежды. В историческом центре Рыбинска все вывески и витрины сделаны под девятнадцатый век. Тем самым создаётся уникальная атмосфера купеческого города в расцвете его славы и богатства, к тому же такое оформление гармонично вписывается в архитектуру. Многие учреждения стараются использовать подходящие материалы: не пластик и синтетические полотнища, а деревянные доски, кованые элементы и ручную роспись. Вывески с ятями на «Магнитъ Косметикъ», «Вкусвиллъ» и «Санлайтъ» давно были достопримечательностями сами по себе, но последней каплей для Бориса стал «Щитъ распредѣлительный №3». Дабл-ять – категорически необходимая буква в русском алфавите. Борису было прекрасно известно, что подавляющая часть вывесок была делом рук одного человека. Ибо этот человек официально числился у него в театре художником-оформителем, но охотно хватался за любые халтуры и левые заказы. Антон был тихий и работящий. Эти качества характеризовали его исчерпывающе. Внешность не позволяла ему ввязываться в грязные истории с женщинами. Необузданной тяги к зелёному змию у него не было – что странновато для глубоко провинциальной богемы, к которой он мог себя относить. В споры на почве творческих разногласий он тоже не лез, что, по сути, являлось ещё большей редкостью для театральной сферы, чем равнодушие к алкоголю. Ему было чуждо тщеславие. Антон делал ровно то, о чём его просили, и делал это очень даже качественно, как будто подсознательно считывая невысказанные задумки и хотелки заказчиков. По крайней мере, у Бориса создавалось именно такое впечатление. На фоне порой не к месту креативных артистов и разномастного начальства с не менее экзотичными запросами Антон выглядел разумным и компетентным. Сотрудничать с ним Кокину нравилось. Декорации к «Чайке» – единственное, за что он не переживал. Ноги понесли Бориса обратно в театр. Он и сам до конца не знал, чего хочет, но желание не просто выговориться, а ещё и быть услышанным, давило на него с мощью всего Рыбинского гидроузла. Антон – кто бы сомневался! – оказался в мастерской и за работой. На широкой доске красовалась почти готовая стилизованная надпись «Цирюльня», художник обводил буквы золотистой краской. Он, конечно, не в курсе всей подноготной трагедии с Волковой, но достаточно разбирается и в искусстве, и в микроклимате труппы, чтобы понимать, что спектакль с такой звезданутой актрисой на ведущей роли приведёт к проблемам. Мастерская не была только мастерской, она также выполняла функции хранилища реквизита. Кое-какие крупногабаритные и многофункциональные декорации ютились по углам: что-то распихали по коробкам, что-то пристроилось на подоконниках, что-то пряталось в потрёпанных чемоданах. Короче, тут складировали то, что на сцене использовать уже стыдно, а списать с баланса пока нельзя. Пару ящиков занимали материалы для костюмеров. Вскоре здесь же, с размахом, начнётся пошив занавеса для сцены, который решили под шумок обновить за счёт выделенных на «Чайку» средств. Просторное, но изрядно захламлённое помещение сейчас заливало холодное осеннее солнце. Окна выходили на запад, в узкий проулок, и ближе к вечеру мастерскую пронизывали мягкие предзакатные лучи. – Добрый день, Евгенич, – сказал Антон, когда Борис ввалился к нему. – День! – откликнулся Борис. Кровь бурлила. До стадии «рыдать над никчёмностью своего бытия» ему было далековато, а вот для малоадекватного самовыражения настроение было ещё то. – День – это всё, что осталось доброго в нашей отвратительной реальности. – Что-то случилось? – Жопа! – объявил Борис. Пошатываясь, он прошёл к пианино в углу, поднял крышку, тронул клавиши, в порыве вдохновения заиграл знаменитую композицию Мишеля Леграна из «Шербурских зонтиков» и через несколько тактов запел на этот мотив: – Это просто жопа, это нам кранты, всех надежд крушение и облом мечты, остров невезенья в океане есть, скоро нам пиздец полный настанет! Антон растерянно поморгал, откровенно принюхался, ухмыльнулся и выудил откуда-то из недр старинных напольных часов с маятником, извечно показывающих без десяти три, непочатую бутылку водки. Борис ободрительно дёрнул бровями: – Наливай! – и переключился на другую мелодию. – Эх, жизнь моя жестянка, да ну её в болото, живу я как поганка… После первой рюмки, а точнее, кубка – Антон налил ему в чарку, оставшуюся с «Короля Лир», – Борис вдарился в сентиментальность. Он затянул «Гори-гори, моя звезда», а затем руки сами, без какого-либо участия мозга, выдали романс на стихи Лермонтова «Белеет парус одинокий». Тем временем Антон вернулся к своей вывеске. И Борис разнылся. Обычно алкоголь на него так не действовал, но, во-первых, начал он ещё в ресторане, а во-вторых, с его точки зрения ситуация была тупиковой. Позорище, и пожаловаться больше некому. Борис краем уха слышал о болезни его матери, о том, что на операцию ей нужна куча денег, но сам Антон, хотя ему было тяжело и морально, и финансово, держался и сохранял человеческое достоинство, в отличие от некоторых слюнтяев. – Нет, всё, это конец! – Борис вёл себя как размазня и нервно метался по мастерской. – Я потерял свет, я потерял себя. «Я – не чайка», – повторил он проклятую реплику из пьесы. – Сука! Всё из-за долбаной Волковой! Она превратила его в тряпку. Он предал театр, он предал себя, предал своих актёров, предал доверие публики ради денег, но они не принесли ему счастья. Цена падения оказалась слишком высока… Борис страшно разозлился на свою трусость и в гневе опрокинул вывеску на пол. Ему тут же сделалось мерзко от своей истерики, но он никак не мог взять себя в руки. – Красиво поёшь, Евгенич, – вздохнул Антон. Поднимать вывеску он не стал, вытер кисть, отошёл от мольберта и налил водки в пластиковый стаканчик. – Блядь! – едва не расплакался Борис. – Блядь нахуй! Он понимал, что должен извиниться перед Антоном, но мог только рухнуть в кресло, закрыв лицо. Он заслужил оплеуху. Где-то в душе он её хотел. Вместо этого на плечо опустилась тёплая ладонь и сжала, подбадривая. Борис вскинулся, зажмурившись, повёл подбородком и … встретил сухие дрожащие губы Антона своим ртом. Он не ждал этого. Даже не представлял, что такое может с ним произойти. Но когда оно произошло, накатило радостное возбуждение, будто бы он давно думал об этом, но не знал, как своё желание сформулировать словами. Поцелуй был мягким, медленным и глубоким, и привкус спирта не мешал ему быть идеальным. Сердце забилось быстрее. Борис протянул руку, наощупь цапнул Антона за воротник изляпанного краской рабочего халата, притянул к себе, вынуждая наклониться. Тот позволил, только оперся на подлокотник кресла. Борис всё-таки приоткрыл глаза. У него чуть-чуть покалывало губы, а ведь по сравнению с его бородкой и усами с закосом под Сервантеса Антон был всего лишь слегка небрит. Ему, наверное, немного неприятно, хотя по нему не скажешь. Антон молча глядел на Бориса сверху вниз и облизывался. Борис убрал длинную неряшливую чёлку с его лба, провёл пальцем по щеке и прошептал: – Иди сюда. Антон смущённо улыбнулся и встал на колени между его бёдер. В трусах сделалось тесно. С этого момента Борис ничего в своей жизни не контролировал – если он над собственным членом никакой власти не имел, что уж говорить обо всём прочем. Оставалось только капитулировать. И эякулировать.

***

Главный редактор «Волжского вестника» напирал на Мальцева, не стесняясь присутствия других сотрудников газеты: – Куда ты пойдёшь тогда, в таксисты? – Лёня всем понятным жестом стукнул по шее ребром ладони. – Не возьмут! Юрий хотел ядовито возразить, что ему, именитому журналисту области с наградами и званиями, не требуется настолько кардинально менять свою сферу деятельности, как вдруг его захлестнула уже знакомая слабость – точь-в точь такое же вязкое марево, как утром в ванной. Всё расплывалось, ничего толком нельзя было рассмотреть. Воздух не проходил в лёгкие. Тело прошило одним сплошным спазмом, как от удара электрическим током. И Юрий Николаевич провалился внутрь себя и начал видеть не своими глазами. Теперь это было конкретное место: не абстрактная машина на пустом шоссе, а Волжский мост, где сейчас – уже полгода как – проводится плановый ремонт. Замена железобетонных конструкций легендарного сооружения, ставшего визитной карточкой Рыбинска, шла ни шатко ни валко и существенно отставала от заявленного графика. В целом по России, как правило, соблюдалась безупречная логика: чем масштабнее и значимее для народного хозяйства объект, тем больше чиновники и строители могут попилить на его ремонте, так что торопиться было незачем. Вон, к примеру, Городецкие шлюзы аж трёх губернаторов прокормили и трёх прокуроров, которые потом расследовали дела о коррупции и хищениях, а конца реконструкции всё нет и нет. В видении Юрия была ночь или поздний вечер – зима, темнеет рано. Небо расцвечивало фейерверками. Где-то рядом пели пьяными голосами, но Юрий чётче слышал тревожное дыхание и громкое биение сердца. Они были чужие, однако ощущались как свои. «Чужой» всматривался в щелку между контейнерами со стройматериалами. По ступенькам спустилась девушка в кожаной курточке до пояса и обтягивающих джинсах, руки в карманах. Симпатичная. «Чужой» вышел из своего укрытия и сделал несколько шагов за ней. Девушка встревоженно оглянулась и воскликнула. – Чего тебе ещё, пидор? Лицо её исказила гримаса отвращения. Она явно знакома с тем, кого увидела. И «пидор» из её уст прозвучало не как обезличенное ругательство мимоходом, а как-то очень осмысленно. Это было персональное оскорбление. «Чужой» заткнул ей рот ладонью в чёрной перчатке и схватил за горло. Юрий чувствовал его гнев, его страх, его желание, чтоб она замолчала навсегда, чтоб её не было, и это было пугающе натуральным. Девушка портила ему жизнь, он желал, чтобы она умерла, потому что из-за неё умерло всё в нём и вокруг него. Она боролась, как могла – лягалась, дёргалась, смогла укусить нападавшего за предплечье, но он был сильнее, и словно подпитывался презрением и ненавистью к ней. Зато Юрию удалось заметить часы у него на запястье: не модные современные, напичканные электроникой, а наоборот, советские, «Ракета». И ремешок коричневый, не родной... В первое своё «видение» со сбитым пешеходом Юрий не сразу понял, что произошло убийство, а здесь оно совершалось его собственными руками, а его «я» растаяло и переплавилось с кем-то другим. Девушка обмякла. Пьянчужки на мосту горланили песни. Убийца накрыл тело брезентом, который оставили на стройке рабочие, и сверху положил дорожный знак. Он был счастлив и даже слегка подпевал себе под нос. Юрия опять выкинуло в настоящее. И буквально через пару часов он увидел её, эту девушку, в театре в роли Нины Заречной в контрольном прогоне «Чайки» перед премьерой. Для описания действа на сцене лучше всего подходила цитата из первоисточника: «Грубо, безвкусно, с завываниями». Культурная жизнь Рыбинска, судя по всему, катилась глубоко в тартарары. Новаторства в этом примитивном лицедействе не было ни на грош, разве что экзотический грим в стиле «Репостмодернизм» и впечатляющие по колориту декорации. Контраст шикарного задника с убогой актрисой в заглавной роли угнетал, и Юрий с энтузиазмом воспользовался шансом слинять с генеральной репетиции пораньше. А потом… Преследует эта девица его, что ли? Злой рок какой-то.

***

В ноябре в мастерской появился диван. У них в мастерской появился диван. Да, продавленный и с затёртой обивкой, но при определённых физических нагрузках он раскладывался. Антон подошёл к комфорту с рациональной точки зрения и крайне удачно приспособил старый занавес как покрывало. От него пахло пылью, но так диван сделался значительно мягче. Для Бориса шёл обратный отсчёт до локального апокалипсиса, и с каждым днём он становился всё бесшабашнее и всё сильнее жаждал любви. Поэтому следом за диваном мастерская обзавелась шпингалетом на двери. Чем ближе спектакль, тем дольше режиссёр задерживался здесь. Кресло, быстро ставшее излюбленным рабочим местом, переехало к розетке. В старом реквизите спряталась коробка с запасом презервативов, носков и белья, так как ночевал дома Борис всё реже. Влажные салфетки закупались большими пачками и практически прописались возле мольберта Антона, а среди его многочисленных красок притаился обмотанный строительным скотчем тюбик со смазкой. Чистое безрассудство, но только в пропахшей маслом и растворителями прохладной мастерской Борис чувствовал себя живым. Уходить отсюда в реальный мир, а тем более куда-то в район сцены и зрительного зала, не хотелось совершенно. В этом лёгком бардаке ему было уютно, как никогда. Антон стал его отдушиной. Кем он был Антону, Борис не знал и спрашивать боялся, а тот сам продолжал быть молчаливым и о себе по-прежнему не распространялся, только работал на износ. Борис не мог не задумываться, как оригинально Антон выполнил оформление типичных для «Чайки» декораций. В них читались надрыв, загадочность и предчувствие трагедии. И – что немаловажно – денег на это ушло не так уж и много. Концептуальность и изысканная лаконичность не отвлекали от актёров, но выглядели прогрессивно и неизбито. Благодаря декорациям у Рыбинска ещё осталась гипотетическая возможность взять «Золотую маску» в номинации «Лучшая работа художника». Борис искренне этого хотел для Антона. Большего он ему в профессиональном плане дать не мог. А что касается непрофессионального… В общем, их отношения были верхом непрофессионализма. Антон оказался удивительно нежным. Его крупные ладони с мозолями от кисточек и краской под ногтями творили что-то невообразимое не только на холсте, но и с Борисом. Да, это было безумие отчаявшихся, променявших свою жизнь на игру по чужому сценарию, пропитанному фальшью. И, конечно, они доигрались. Вечером накануне премьеры Борис был сам не свой. Его перманентно трясло. Антон даже решил, вероятно, чтобы расслабиться, ему снова потребуется алкоголь, и достал ту самую бутылку, где ещё оставалась водка. Борис налил в стакан и, сидя в кресле, наблюдал, как Антон трудится над очередной витриной. На ней красовался огромный в человеческий рост осётр, уже готовый, а Антон занимался симметричными завитушками по краям рамки: планировалась реклама сувенирного магазина «Дары Волги». Осётр ехидно усмехался и гостеприимно махал хвостом в нижний угол. За пределами театра шла жизнь, и это успокаивало. Борис отхлебнул водки и нашёл-таки в себе силы проанализировать видео с репетиций, но затем смирился. Жалкая попытка скрыть дилетантство Волковой в ключевых сценах изменением освещения на рампе и приглушением софитов. Гори оно всё синим пламенем! Антон не сразу заметил, что Борис смотрит не в ноутбук, а на то, как он рисует. Но в какой-то момент игриво обернулся через плечо раз, другой, потом отложил кисть и подошёл к Борису, который с радостью отвлёкся от артистических потуг Волковой, встал и поставил ноутбук на кресло. – Запри дверь, – попросил он, и пока Антон закрывал щеколду – звук предвкушения – вылез из своего свитера. Ему нравилось раздевать Антона самому. Тот поначалу хихикал от такой прелюдии, смущался и в шутку сопротивлялся, но всё же принял то, что Борис от этого кайфует. Рабочий халат Антона сшит из плотной тяжёлой ткани. Когда он скидывал этот халат, то дышал иначе, с ощутимым облегчением, а Борис наоборот – ему каждый вдох давался сложнее от осознания того, что Антон снял свою броню и теперь прижимался к нему своим горячим жилистым телом. Без халата и кисловатая вонь растворителей меньше слышна. Не то чтобы от этого антураж становился романтичнее, но так получалось забыть о внешнем мире и проблемах. Под халатом у Антона тёплая водолазка. Борис задирает её до подмышек, скользя губами по бледной коже, щекочет кончиком пальца красноватый сосок так, что он набухает и выпирает сочной горошинкой, вбирает его ртом и посасывает. Раскинувшийся по дивану Антон страдальчески мычит и расстёгивает ширинку своих брюк. Его член всегда готов, а Борис заводится с пол-оборота от одного вида его ствола, поблёскивающего мясистой головкой. Он не может не вспоминать, какова она на вкус, когда напряжённо пульсирует на языке. Наконец Борис избавил и себя, и Антона от одежды. – Лежи, – говорит он с ухмылкой и идёт за резинками и смазкой. Намазывать и растягивать Антона – отдельное наслаждение. У него необычайно чувствительная зона вокруг ануса, и от малейших прикосновений он просто теряется. Борис сходит с ума от его отзывчивости. Каждый раз, раздвигая ягодицы Антона шире, он думает о том, что не дотерпит и возьмёт его жёстко, грубыми толчками, без особой подготовки, почти силой. И каждый раз, глядя на эту нелепо-розовую дырку в окружении тёмно-рыжих волосков, он опасается, что зацепит их и сделает Антону больно, и принимается отводить их в разные стороны. И тем самым непроизвольно ласкает вход. Антон скулит в согнутый локоть и подаётся навстречу, насаживается на пальцы. Когда они обратили внимание на стук в дверь, бежать стало слишком поздно. Антон на миг недоумённо нахмурился, но прикусил губу и никак не показал, что его беспокоит этот шум. Борис же, кроме него, вообще ничего не замечал, и возмущённый женский вопль оказался для него неприятным сюрпризом. – Кокин, открывай! Я знаю, что ты здесь! Борис очнулся и замер. – Не останавливайся, – захныкал Антон и наподдал ему пяткой по спине. – Кокин! – разорялась в коридоре Волкова – а это была именно она. Принесла ж эту пизду нелёгкая! – Значит, я паршиво играю, не справляюсь?! – Нахуй! – простонал Борис и въехал так глубоко, что липкая от пота мошонка Антона елозила по лобку. Антон раскрыл рот в беззвучном крике и прихватил себя покрепче под коленями, давая доступ, покорно подставляясь удобнее. – Кокин, гнида! – выла Волкова. – Скажи мне в глаза, что я хреновая актриса, или ты зассал? – Ещё! – взмолился Антон. – А может, это у нас режиссёр – говно, сам не знает, чего хочет?! – Волкова замолотила кулаками, а потом, кажется, злобно лягнула дверь ногой. И хлипкая дверь, заставшая в своей биографии выступление в Рыбинске Леонида Собинова, не выдержала и слетела с петель. Шпингалет сиротливо повис на косяке. От грохота у Бориса заложило уши, он на мгновение упустил контроль и кончил. В резинке сразу сделалось мокро. Антон застыл, вцепившись ему в поясницу, и ритмично сжимался на его члене, выдаивая до дна. Борис понимал, что самому Антону до оргазма было далеко и в любой другой ситуации он бы додрочил ему, но сейчас стало резко не до удовольствий. Борис выпрямился, вынырнув из-за спинки дивана, и уставился на Волкову. Растрёпанная, она стояла с безумным взглядом и размазанной по лицу тушью, затем шагнула внутрь и вытащила бутафорский меч, торчащий из коробки с инвентарём к детскому спектаклю про древнерусских богатырей. – Финита бля комедия, – выдала она и направилась к дивану. Борис рывком схватил их импровизированное покрывало и набросил на ошарашенного Антона, пытаясь его полностью прикрыть, спрятать. Ладно, пусть эта тварь застукала его в компрометирующем положении, но вмешивать Антона было бы подлостью. Она не должна его увидеть! Антон ни в чём не виноват и к тому же не имеет никакого отношения к разборкам непутёвого режиссёра с бесталанной протеже богатого и влиятельного мудака, всех достоинств у которой сиськи да жопа. – Успокойся! – крикнул он, поднимаясь. Тут у взбешённой Волковой пелена ярости упала с глаз, и до неё дошло, что происходит. – Кто там у тебя? – презрительно прищурилась она и ткнула мечом Борису в грудь. – Валька? Или Трофимовна? Она-то для тебя достаточно талантлива? Или у тебя все роли только через постель? Девушка подскочила к дивану и сгребла в кулак покрывало. – Пошла вон! – Борис хотел оттеснить её, но меч неожиданно остро царапнул кожу, он на секунду испугался, что Волкова способна его зарезать. Этой секунды хватило, чтоб охламонка стащила с Антона спонтанный подручный камуфляж. Борис – тюфяк. Нормальный мужчина влепил бы этой сучке пощёчину, и дело с концом, а он не осмелился, и вот теперь… – Устроили голубой огонёк, чёртовы педики, – Волкову передёрнуло от брезгливости, словно к горлу ей подкатилась тошнота. – Ну вас, ебанашек, нахуй. Она отбросила меч и выскочила из мастерской. Борис встретился глазами с Антоном, испуганно прижимающим к себе покрывало, и отшатнулся. Не уберёг. Подставил. Ноги подкосились, и шокированный Борис, задев кресло, облокотился на столик обеими руками, чтоб не упасть, и уронил ноутбук. При этом там что-то сдвинулось, потому что ожило поставленное на паузу видео, и Волкова на записи протараторила: – «Меня надо убить»! – Вот! – осенило Бориса. – Я её убью! И он кинулся одеваться. Нужно успеть, пока эта блядь далеко не ушла. Решение казалось таким логичным и правильным! Как он раньше не догадался? Всё просто кричало о необходимости убить эту дуру. Мир тогда точно станет немного светлее и добрее. Идея витала в воздухе. Пока вопрос касался только его одного, Борис боялся себе признаться, но когда под удар попало последнее, что держало его на плаву, это можно считать выходом. Пути назад для него не осталось. У него всё равно больше ничего нет. От этой мысли Борис даже как-то повеселел. Лучше ужасный конец, чем ужас без конца. И он готов положить конец своему ужасу – так. – Я её убью, – бормотал он. – Я убью её. Прямо сейчас. А куда ж ещё тянуть? Её пора убить. Я должен. Антон, едва застегнув на себе брюки, прошлёпал босыми ступнями к окнам и открыл на одном из них тугую задвижку, впуская морозный ветер. – Отсюда, – медленно проговорил он, – можно вылезти на крышу подсобного флигеля. Зайдёшь налево за угол, соседнее здание – какая-то рекламная контора, они уже закрыты. Там пожарная лестница идёт к мусорным бакам. До Крестовой двадцать метров. Зато не запалит камера в фойе. Вернёшься так же. Если что, я буду твоим алиби. Покинем театр вместе. – Наверное, придётся долго ждать, – засомневался Борис, застёгивая куртку. – Подожду, сколько надо. Только обязательно возвращайся, – печально сказал Антон.

***

День-пиздень заканчивался, а Юрий Николаевич не спешил ехать домой, на что-то хорошее для него там рассчитывать не приходилось. И без машины было сложно добраться. Некоторые надежды внушал арендованный самокат, но потом Юрий притормозил на повороте возле пекарни, где продавали самые вкусные в городе пирожные, опять столкнулся с этой актрисулькой Волковой и не смог остаться в стороне. Как оказалось, незатейливое «Маша» очень ей подходило. Она была милой. Особенно без своего волчонка-телохранителя недоделанного. Актриса из неё, конечно, вышла никудышная, но человек она неплохой. «В глуши, без денег, без положения, без будущего» – простая девчонка, каких полно, с большими мечтами и небольшими тараканами, но у кого их нет? Они посидели на набережной и чуть-чуть выпили, и тогда Маша засобиралась домой. Юрий рискнул её предупредить – слишком уж его видение днём в редакции напоминало реальность: вечер, песни, мост ещё этот, прозванный в народе «Чайкой» из-за двух арок, по форме напоминающих летящую птицу… Но, к сожалению, Маша ему не поверила. Да в тот момент, в общем-то, он и сам себе не верил.

***

Кокину даже не пришлось стучать по стеклу. Антон действительно ждал его в тёмной мастерской и, как только Борис вывернул из-за угла, принялся возиться с окном, чтоб впустить его побыстрее. Борис спрыгнул с подоконника в его объятия и шепнул: – Всё будет хорошо. Антон снял с него шапку и ткнулся носом в его волосы, согревая дыханием. – Знаешь, – добавил Борис, вжимаясь в его костлявую грудь. – Я спас этим не только нас, но и спектакль. Только теперь я до конца понял, что означает фраза «Искусство требует жертв». Нашей постановке нужна настоящая жертва, чтоб сделать её искусством, а не калякой-малякой для посредственностей. Антон кивнул: – Love hurts, – и жадно поцеловал его.