Обычный человек

--- Обычный человек Помню, словно это было вчера. Знойное лето, озеро в деревне у бабушки. Мне двенадцать, или около того. Мы пошли купаться, и в голову ударило так резко, что мир поплыл. Терял сознание? Не важно. Подавать вида нельзя — мальчишки засмеют. Обычный день. Обычный, пока Сашка не подтащил к берегу палкой чёрный, плотно завязанный пакет. Сочилась зловонная жидкость. «Котята, — подумал я, — утопили котят». Бабушка говорила, в деревне так делают. Пакет порвался. Оттуда выпало нечто взбухшее, бесформенное. Позже, уже взрослым, я понял: это была детская рука. Тогда мы просто смотрели на кашу из человеческих останков. Взрослые говорили о маньяке по новостям, потом замяли. Тело в воде полгода, следов нет. Как поймаешь призрака? Родители, испугавшись, переехали. Прошло пятнадцать лет. Я так и остался в этом богом забытом месте. Образования не получил. Родители были разочарованы, но я — единственный ребёнок, поэтому никогда не говорили, что сын никчёмный. Чуть вырос — ушёл в армию. Был тощим, меня задирали. Было страшно: как трогали, как смеялись. Чувствую этот слой грязи до сих пор, хочется отмыться. После армии отец устроил меня на завод по блату. Отец запил после смерти матери. Один раз мы чуть не подрались. В те моменты он напоминал мне старшину. Ненавидеть не мог — он тоже потерял близкого. Когда стал самостоятельным, сдал его в дом престарелых. Навещал редко. Пару лет назад у него нашли опухоль, он перестал говорить. Уговоры лечиться игнорировал, только написал на бумаге, дрожащей от тремора рукой: «Похорони рядом с матерью». Ненавижу. С тех пор стал приезжать ещё реже. Совесть грызла, но я задумался над своей жизнью. Работа за копейки, комната в общежитии, доставшаяся от покойной бабушки. Остался оптимистом. Зарегистрировался на сайте знакомств. Да, глупо. Но чем я хуже счастливых пар на улице? Верил, что ещё всего успею. Наступала зима. Ненавижу зиму. Деревья лысеют, мир теряет краски, люди надевают недовольные гримасы. Впрочем, они всегда были на них. Я не меньше отличался. Вот идёт женщина: горбатая спина, старый пуховик. Только шапка — из натурального меха, реликвия. Она несёт тяжёлые пакеты. Сейчас будет кормить мужа, который поднимает на неё руку. А она терпит. Куда уйти? Иногда я представлял себя в её шкуре. Она не верит, что дочь шныряет по подъездам, а сын ворует пенсию у бабки. Она боится верить. Я тоже боюсь. Не хочу такую жизнь. Я буду другим. Вырвусь. Докажу, что я не мусор, не статистика. Буду радоваться жизни, даже если она не рада мне. Найду любящую девушку, построю дом, куплю машину, буду катать сына на рыбалку. Грезил этим. Казалось, вот-вот. Возвращался домой после смены. Темно. В воздухе — запах гари, выбросы с нашего завода. Людей это не беспокоило. Думаю, отец из-за этого заболел. Воздух — враг. Как будто заговор. Только кому мы нужны? Только я замечал, остальные думали, чем завтра накормить семью. Бетонный забор и колючая проволока, как зона. Поржавевшие, переполненные мусорки, где копошатся голодные собаки. Я любил животных. Они как дети. Чуть меньше любил кошек, но никогда не проходил мимо выкинутых котят. Жестокость поражала. Чем больше думал о несправедливости, тем глубже погружался в это болото. Шёл снег. Тяжёлый, мокрый, липкий. Ненавижу зиму. Погода в этом году была странной. В подъезде ударял знакомый запах. Не сырости. Запах твоего родного подъезда. Ржавая металлическая дверь, противный сигнал. Всё это было уже родным. Моя квартира — на окраине, без ремонта, зато один. Не надо делить плиту и унитаз с чужими. Поднимался на пятый этаж, ноги ватные. Чувствовал себя беспомощно, как будто я и те собаки с мусорки отличались лишь тем, что хожу на двух лапах. Засохшие цветы в окаменелой земле. Зелёная краска на ступеньках. Почему зелёная? Наверное, дешевле. Соседи справа — молодая семья, сироты, детей пятеро. Мужик не работает. Живут на пособия. Жалко. Напротив — пожилая женщина. Вставил ключ в свою дверь. Из соседской выскочила старушка. — Здрасье, баб Нин. Она мило улыбнулась. Седые, засаленные волосы, белый халат в цветочек, заляпанный. От неё пахло лекарствами и кошачьей мочой. Сегодня выглядела безумно, таращилась на меня пустыми голубыми глазами. Сжимало в груди — страх быть таким же одиноким. — Баб Нин, что-то случилось? Как кошечки? Она отмерла, улыбнулась по-живому. — Хорошо, милый. Старые уже, молюсь о них. Как я без деток-то... Пауза. — Я вот пирожков напекла. Тебе. Не дожидаясь ответа, скрылась внутри, вернулась с тарелкой, накрытой полотенцем. — Кушай. Работаешь много, кожа да кости останутся. Не одна девушка на тебя не посмотрит. Улыбка без зубов. Принял угощение вежливо. Умывался. В зеркале — мужчина с щетиной, мешками под глазами. Рубцы от акне, асимметрия лица. Ненавидел себя за впустую потраченное время. В подростковом возрасте думал: всё придёт само. Школа, учёба, красивая девушка, деньги, большой город. Жизнь как в рекламе. Но я здесь. Моя реальность — заляпанное зеркало, жёлтый свет, ржавая ванна, большое плесневелое пятно. Дом отравлен, как и люди вокруг. Закрывал глаза. Если не вижу — значит, нет. Так делали все. «Всё, что не делается — к лучшему». Верил в это. Верил, что счастливая жизнь скоро наступит. Немножко постараться. Почти не готовил. Покупал дешёвые сосиски. Кто-то шутил, что они недавно по улице бегали. Не любил такие шутки. Сыр был на вкус как пластик. Не пил — боялся стать как отец. Отец. Завтра приёмные часы. Скоро Новый год. Может, подарить что-то? Или забрать на праздники? Воспоминания: шум телевизора, мама, делающая тысячу дел одновременно. Отец на диване, помогать — не по-мужски. Она успевала всё: убрать, отмыть, нарезать салаты. Я помогал. Она рассказывала истории. В воспоминаниях она молодая и красивая. Не такая, как в последний раз. С возрастом многое понял. Мама не любила папу. А он — горы бы для неё свернул. Вот только проклятье, пьяное, не давало ей эту любовь разглядеть. Иногда он превращался в монстра, говорил на непонятном языке, оставлял сине-зелёные следы. Так она мне объясняла. Время шло. Вечно в воспоминаниях нельзя. Включил телевизор. Новости. Ненавижу новости, но смотрел. Телевизор — опиум для народа. Пожар, отравление, ограбление, в детсаду отравились... Потом в голову прилетел осколок — граната пробила насквозь, теперь дыра. Так ощущалась та боль. На экране — ориентировка пропавшего ребёнка. Мальчик. Тысячу таких видел. Красная шапка, зелёная куртка. Отбрасывал плохие концовки. Наверное, заблудился. Или нет. Глупости. Где заблудиться в своём дворе? Это он. Тот маньяк из детства. Или его последователи? Читал, что они делают. Тошно стало. Все вокруг стали врагами, подозрительными. Как будто он здесь, среди нас, следит. Вот-вот найду такую же находку. Нет, не хочу. Выключил телевизор. В кухне гудел холодильник. Живот ныл от голода. Снял полотенце с пирожков. Взял один, откусил. Он был абсолютно безвкусным. Белым — не по цвету, а по вкусу. Ни соли, ни сахара. Сухая субстанция во рту. Запил водой. Стало грустно, но был благодарен и за это. «Терпи», — говорил я себе. Терпи, и что-нибудь получится. Казалось, это истина. Пошёл в спальню. Жёлтые обои, старые подоконники, слой пыли, шкаф с сервизом, который никто не доставал. Лёг на матрас. Засаленный, прокуренный, пружины торчат. Не важно, где спать. Главное — в кровати. Отключился. Часы тикали в прихожей. Встал попить с просонья, хватался за стены. На кухне, на столе, стояла большая белая кастрюля. С нагаром. Когда я её туда поставил? В ней лежали куски мяса. Свежего. Мышцы дёргались. Хорошее мясо. Но откуда? Рядом лежал большой мясницкий нож. Откуда? В ванне кто-то копошился. В углу — пластиковое ведро. Полез в него рукой, сам не знаю зачем. Копался в липкой, холодной массе. Пальцы нащупали что-то влажное, упругое. Вытащил руку. В крови. В ведре лежала голова ребёнка. Закричал. Рвало. Знакомый сладковатый запах ударил в ноздри. Глаза закатились, лицо синее. Из кастрюли полезли мухи, жужжали, кусались. Ад. Не вор. Маньяк. Он пришёл ко мне. Свидетель. Спину прорезала острая, тихая боль. Мясницкий нож. Глаза закрывались. Всё. Проснулся в холодном поту. Кровь течёт, жизнь утекает? Потрогал себя. Цел. Страшный сон. Всего лишь сон. Так я успокаивал свой возбуждённый мозг, прокручивая обрывки мыслей. Не хочу вспоминать. Мерзкое, липкое чувство тревоги накатывало вновь. Хотелось рвать волосы. Наверное, со мной что-то не так. От этого стало ещё страшнее. Нет, я не такой. Я нормальный. «Вот продам коммуналку и на эти деньги уеду в столицу». С этой мыслью я собрался и вышел. Выпавший снежок прикрыл и грязную мусорку, и серые деревья, и разбитые дороги. Магазины украшали бумажными снежинками. Настроение поднялось. Несмотря на отходящую подошву ботинок. Я откладываю деньги на мечту, чтобы в будущем иметь какую-то подушку. Я дождался старого разбитого автобуса. Недовольная контролёрша встала передо мной. — За проезд передаём. Я протянул ей мелочь. Она почему-то недовольно закатила глаза, брезгливо принимая деньги от меня. — Что-то не так? — спросил я. Она зло поморщилась на меня, презрительно бросила оценивающий взгляд. — Если ты зашёл покататься и погреться, то я щас водиле скажу, он тебя отсюда выкинет. Я возмущённо поднялся со своего места. — Что вы говорите? О чём вы? — Да что непонятного, бомжара? — Я? Я бомжара? Да как вы можете так говорить! Гнев кипел где-то внутри. Как она смеет про меня так думать? Я не такой, как она. Да, куртка старая, да, обувь не модная, но я чистый, опрятный. Я не такой! Она, поняв, что дело может кончиться потасовкой, недовольно цокнула. — Ладно, сиди. Перепутала. И ушла на своё место, включив наушники. Я был возмущён. Я сел. Некоторые люди косились на меня. От этого стало так не по себе, душно. Захотелось открыть окно. Да как она могла меня перепутать, эта жаба? Чем она вообще лучше меня? Так я доехал до больницы. Это была почти конечная остановка. Людей в автобусе почти не осталось. В автобус зашла девочка, за спиной у неё была скрипка. Она села рядом. Я не обратил на неё внимание, а когда заметил, стал замечать, какая же она красивая. Она что-то писала в телефоне, наверное, маме. У неё были две заплетённые косички, а на концах — бантики. Она выглядела взрослой для таких причёсок, но это придавало ей ещё большей невинности. Я опустил глаза, отбиваясь от этих мыслей. Это просто ребёнок. Похожа на девочку, что нравилась мне в школе. Она вышла со мной на одной остановке, направилась ко входу. Я неспеша шёл за ней. Внутри что-то приятно заклокотало. Я переживал. Чуть выждав момент, спросил: — А ты к кому? Она остановилась, посмотрела на меня. Её голубые глаза казались самыми невинными в этом мире. От этого я улыбнулся, стараясь не напугать её. — К маме, — лишь сказала она со всей своей подростковой невинностью. Я не знал, что сказать. Повисла тишина. Мне стало неловко, но молчание прервал её вопрос: — А вы? Я замешкался. — А я? Я что? — К папе, — неуверенно произнёс я. Она рассмеялась. Почему она смеётся? Что такого смешного я сказал? Я вопросительно посмотрел на неё. — Вы такой большой. Наверное, вы тоже уже папа. Я… Да, хотелось бы. Стало почему-то тоскливо. Я стал скучать по своим несуществующим детям. — Да, — коротко ответил я, оставаясь на месте. Девочка зашагала дальше. — Стой! А как тебя зовут? Она обернулась и крикнула: — Оля! Оля… — проговорил про себя я, смотря ей вслед. Я пробовал это имя на вкус. Оно было таким знакомым. Откуда я его помнил?.. Точно. Олей звали девочку, которую тогда нашли у озера. Так звали девочку в классе, которая мне так нравилась. Я направился в больницу. В регистратуре сидела ярко накрашенная полная женщина. Она что-то обсуждала с другой медсестрой. Мы встретились глазами. Она улыбнулась мне. Я опешил. Не помню, когда в последний раз красивые женщины дарили мне улыбки. Я неловко улыбнулся. Но её коллега, отрываясь от чашки с чаем, сказала: — Чего надо? — А? А, да-да. Я к пациенту из шестой палаты. Я чётко произнёс фамилию и имя отца, потому что иногда их путали. — Идите. У него скоро процедуры. — Спасибо, — бросил я, в последний миг задержав взгляд на молодой медсестре. Интересно, станет ли она такой же? Уже не важно. Вряд ли я её когда-нибудь узнаю. Я направился на второй этаж. Пациенты в больничной одежде. Я оплачивал отцу нахождение здесь. Деньги были небольшие, но их приходилось собирать в течение месяца. Я никогда не брал деньги в долг, считал, что это низко. Достав деньги из заначки, я купил отцу фруктов, то, что он любил и что ему разрешали. Я поднялся, замер. Чего я жду? Чего боюсь? Как будто я маленький мальчик. Сейчас я зайду, а папа, как в детстве, будет ругать меня за то, что я гуляю до поздна, а мама крикнет с кухни. Но так уже не могло быть. Я открыл дверь. В палате было ещё шесть коек. Кто-то спал, кто-то читал. Я заметил своего старика. Седой, но волос уже почти и нет, одна седина. Задумчивый вид. Он что-то очень заворожённо писал, видимо, кроссворды. Да, он не мог говорить, но писать и читать не забыл. Да и руки… Болезнь. От этого руки скрючились, но он приспособился. Врачи не давали шансов, сказали, что жить осталось недолго, но каким-то чудом он вышел в ремиссию. После того как я сдал его сюда, он стал углубляться в религию. Наверное, думал, что молитвы смоют его грехи. Но, видимо, его Бог заметил его и позволяет пожить ещё подольше. Он заметил меня, улыбнулся. Я не понял. Это было мне? Какие-то сегодня все притворно добрые, не считая кондукторши. Как будто это взаправду и солнце стало светить ярче, и снег как-то по-особенному стал блестеть. Меня вновь одолела нервная улыбка. Я подошёл к отцу, поставил пакет. Он похлопал меня по спине. Стало так тепло. Чувство, что вот моя семья, мой отец. Всё как в детстве. Стало так хорошо, захотелось взлететь, но тело не давало. — Как ты? — вопросительно посмотрел я на него, хоть и знал ответ. Он кивнул головой. Всё хорошо. Это радовало. Я начал рассказывать о своей жизни, о некоторых соседях. Он внимательно меня слушал. Я вдруг стал совсем маленький. Мирские хлопоты я совсем забыл. Забыл о всём тревожащем. Мысли подводили меня к идее, чтобы забрать отца на праздники. Я медлил, боялся, что скажу что-то не то, и он меня прогонит. Так уже было много раз. Поэтому сегодня он казался мне каким-то ненастоящим, искусственным. — Пап… Хочешь, я заберу тебя на праздники, если врачи разрешат? Проведём Новый год вместе, как в старые добрые, а? Он посмотрел на меня. Я не мог его прочитать. Это было невозможно. Что он испытывал? О чём думал? Это же немой человек. Он поковырялся в столике и в старом пожелтевшем блокноте написал: с радостью. Немногословен мой отец был и без болезни. Я заулыбался совсем по-ребячески. Уже представил, как мы вместе режем салаты, по телевизору идут его любимые старые фильмы. За отцом пришла медсестра. Я попрощался. Моё внимание привлекла открытая дверь. Не знаю чем. Дверь как дверь. Но мне захотелось заглянуть. Я осторожно подкрался. В кабинете, залитом светом, сидела та девочка из автобуса и… медсестра, которая улыбнулась мне. Видимо, они делали уроки. Эта картина показалась мне такой невинной. Нет, я не мог подобрать слов. Как мне нравилось. Испытывал ли такие чувства папа? Снова это чувство. Безнадёга, которая была моим спутником последние года, как будто исчезла. Как будто одинокая бабка-соседка, больной отец, обшарпанная квартира и бредовые сны — этого нет. Или даже не так. Если оно есть, то это всё такое маленькое. Я постучал в косяк. — Здравствуйте, извините. Оля сразу узнала меня. — Мама, это тот дяденька утром! Молодая красивая девушка посмотрела на меня. Мама? Она так молодо выглядит, я думал, это сестра. А это её мать. — Да, извините, познакомился сегодня с Олей. Я думал, вы её сестра, а вы её мама. Неудивительно, какая она красавица. Девушка замешкалась, как-то вежливо посмеялась. — Ну что вы. Да, Оля рассказала. Я недавно здесь работаю, раньше вас не видела, поэтому на вас так таращилась днём, извините. Зачем она извиняется? Разве она таращилась? Может, со мной что-то не так? — Всё в порядке. Извините, а ваше имя? — Анна. — Будем знакомы, Анна. Голос стал странным, хриплым. Наверное, инстинкты. Попрощался, вышел. На душе было тепло. Купил мандарины. Сегодня решил себе ни в чём не отказывать. Жаль, на конфеты не хватило. И всё как-то было фальшиво нормальным. Каким-то предательски ненастоящим. Может, я просто привык к тому, что всё плохо. Может, это белая полоса? Я ждал подставы. У подъезда — толпа, милиция, скорая. На носилках вынесли тело. Бабушка Нина. И так пусто стало в голове. Только вчера она улыбалась. А сейчас… Я подумал: а куда же денутся кошки? Но откуда-то из толпы: — Да с ума сошла старая. Кошек поубивала и фарш накрутила. Мерзость. Как так? Она же их так любила. А может, знала, что скоро умрёт, и избавила их? Я схватился за рот. Тошнота. А вдруг те пирожки?.. Голова закружилась. Врач подошёл. — Всё в порядке? — Да-да, нормально. Ушёл. В нору. Нет, не могло быть. Я бы понял. Да и что я так переживаю? Это же не люди. Не люди. — Монстр. Монстр. Голос в голове был не мой. Кто-то шептал. Но почему я — монстр? Я не монстр! Я хлопал себя по голове. Набрал ванну, лёг, смывал панику. Закрыл глаза. Мысли утекали. Открыл. Вода красная. Кровь. Руки в крови. Трупный запах. Сладкий, гнилостный. Нет! Сон! Кричал. Выпрыгнул. Всё вокруг — враждебно, чуждо. Эта бабка, кошки… Бесы играются со мной! Достал икону. Крестился, шептал молитвы. Таблетка от всех бед. Стало спокойнее. В интернете читал: это стресс. Я устал. Это нормально. Слабак. Не верю в психологов. Время прошло бессмысленно. Лёг. Тишина. Звенящая. Не по себе. Представил, как баба Нина мёртвая сидит. Каково это — умереть? Хотела ли она жить? Я стал отгонять мысли воспоминаниями: Оля, Анна, улыбающийся отец. Не религия, а реальность вернули рассудок. Уснул. Ночь выдалась тихой, без снов. Рад. Будильник. Вставать. Термос с чаем, на работу до рассвета. Остановка, давка. Ненавижу. Неудачники, как я. Но я не такой! Подкоплю — и в город. Жизнь наладится. Так я доехал до завода. Бетонная крепость с трубами. Ненавидел место и людей. К станку. Рукопожатия — зачем? Кто сильнее жмёт, кто — брезгливо. Работал на автомате. О чём думать? Увлечений нет. Мечтал о музыке, но слуха нет. Отдали на борьбу. Зачем? Не научился. Теперь понимаю: мужики бегут к семье — их мир. А я бегу в конуру. Ладно. В жизни появилось хорошее. Оля. Вспоминал её носик, шею. Хотелось спрятать её. Отцовская любовь? Её мама… Нужно пригласить. Уже расписывал счастливую жизнь. Стоп. У неё ребёнок — значит, был отец. Представил качка. Сначала — прощупать почву. Мой шанс. Обед. Сидел один. Друзей не было. Термос, хлеб, каша. Бетон, белый свет — еда невкусная. Не привередлив. Доел. Вернулся к станку. Время летело. Тело уставало, я отключался. После смены автобус домой. Опять здесь. Не хочу. Не хочу один. Сел на скамейку. Разбитый фонарь. Скоро замёрзну. С помойки — собачонка. Рыжая, грязная. Ухо сгрызено. Похожа на деревенскую. Завиляла. Достал хлеб. Не колбаса, но спасение. Жалко. Знак? Забрать? А что? Один. Не так скучно. Почесал за ухом. — Пойдёшь со мной? Дворняжка будто поняла. — Ладно, Дружок. Отмыл, накормил. Она — как наивный ребёнок. Доверчивая. Чувствовала, что я хороший. Вспомнил приютских. В квартире стало живо. Спала рядом. Чувствовал себя хозяином. В детстве не разрешали — аллергия. Обижался. Теперь понимаю — хлопот много. Вечер: телепрограммы и новый друг. Недели сменялись. Новости о пропавших детях будто разбудили город. Праздник близко, но настроения нет. Дружок привык. Гулял утром, ждал. Верный друг. Важный день. Пригласил Анну в театр. «Щелкунчик». Не скупился на билеты. Утром собрался, лучшие вещи. Ботинки новые так и не купил. Анну уговаривать не пришлось. Сама подошла. Сказала: из-за событий Олю оставляет дома. Один из пропавших был её одноклассником. — Нехорошо всё это. — Но я ни перед чем не остановлюсь сегодня. Встретились. Анна была по-особенному хороша. Глаза, запах. Сделал комплимент. Она не смутилась, но я понял — нравлюсь. Чувствовал себя королём. Всегда думал, девушкам нужны только деньги. Но она — другая. В зале. Я затаил дыхание. Мечта детства сбывалась. Дирижёр. Взмах палочки — и организм задышал. «Щелкунчик». Анна взяла за руку. Я сжал её пальцы. Кульминация. Любимая часть. Трубы, удар. Не мурашки — что-то большее. Чувствовал себя в музыке. Эта трагедия — про меня. Я должен победить мышиного короля. Взгляд на Анну. Она не отрывалась. Концерт. Овации. — Как тебе? Она заговорила о чувствах. Я замер. Слушал, смотрел. Вот она. Любовь. Люблю её. Живую. Хотел обнять, забрать. — Слушай… Не хочешь ко мне? Старался быть уверенным. Она улыбнулась нежно, и я стал подростком. — Я бы с радостью, но Оля одна… Опустил голову. — Но ты мог бы ко мне. Я живу недалеко. Согласился. Какая правильная! Моя жизнь с ней превращалась в фильм. Должен получить. Это моё. По праву. Заберу в город. Не помню, как оказались у неё. Уютно. Обуви мужской нет. Выдохнул. Оля спала. Видел её личико. Маленькая, беззащитная. Маньяки… Должен защитить. Кухня. Чай. Конфеты. Всё правильное. Сначала — о пустом. Потом Анна: — Отца Оли не знала. Мне было шестнадцать… На вечеринке, пьяную, затолкали в туалет. Пока была без сознания… В животе — черви. Какой мудак? Мерзость. Се ближе. Рука на плече. Гладил. Она прижалась, искала опоры. Молчали. Потом она потянула в спальню. Испугался. Первый раз. Руки дрожали. Всё слишком быстро. Она сняла одежду. Я потянулся, убрал руку. Нет. Не то. Мерзко. Голова закружилась. Она накинула халат. — Что с тобой? — Да. Просто неважно. Врал. Хотел и себя спасти… духу не хватило. Утром проснулись вместе. Не помнил. Она готовила. Я умылся. Она дала чистые вещи — «от брата». Не брезговал. За столом — сонная Оля. Улыбнулся. Рад. Ангелочек. Ели. Без дискомфорта. Моя жизнь. О чём ещё? План созрел. Должен забрать. — Спасибо. Мне пора, Дружок ждёт. — Кто такой? — спросила Оля. Мать одёрнула. Гнев. — Моя собака. — Собака?! Мать снова одёрнула. Как в моём детстве. Не выделяйся. Так и вышло. Тревога. — Любишь собак? — спросил, опережая. Та — за неё: — У неё аллергия. Запрещено. Точно. Все родители с одного завода. Поблагодарил. Вкусно. На выходе — бантик. С Олиной косы. В карман. Сокровище. Дома — Дружок. На прогулку. Дети на улице. Для каждого искал родителей. Не боятся маньяка? Реалии — ком проблем. Со мной что-то не то. Мысли давили. Вылезут через уши. А если опухоль, как у отца? Головные боли… Сел. Представил смерть. Тело разбухает, синеет. Воняет. Тем запахом. А потом? Думал — как люди живут с этим? Беспечны. Злость. Захотелось выпить. Теперь понимаю отца. — Ладно, Дружок, домой. Потянул. Он — к помойке. — Куда? Тянул настойчиво. Рылся, рвал пакет. Опять пакет. Ненавижу. Чувствовал — не простой. Так и было. Милиция, скорая. Оцепление. Ничего не почувствовал. Просто ненависть. «Так и надо. Нечего гулять одной». Зна л, что внутри. Внутренний голос говорил. Но почему плохое? Нет, не я. Опухоль. Отец онемел из-за неё. «Украсить дом. Скоро отец». Как ни в чём не бывало — домой. Потом сказали: в пакете — куски человеческого мяса. Девочка. Шумиха, патрули. Глупо. Не поймают. Монстр выйдет снова. Дома — уборка. Открыл окна — странный запах. От квартиры бабки. Замочил посуду. Пятна. Просто грязь. Достал игрушки. Ватные зайчики. Ёлки нет — расставил. Оле бы понравилось. Пригласить? Нет. Отвернутся. Мишура. Приятнее. Не логово, а берлога. Другие комнаты. Чьё-то присутствие. Чулан чёрный. Если дверь не закрыта — не усну. Выскочат, резать будут. «Странный. Больной. К врачу». «Вернуться бы в детство…» С этими мыслями — спать. Опять. Не хочу. Рутина. Ненавижу. Разорвать круг. Ад. Должен. Праздники подкрались. В магазин. Потратил меньше. Порадовался. Солнечно. «Опухоль» не беспокоила. Ребёнка из пакета опознали — из семьи напротив. Жалко. Скоро отец приедет. Врачи: чудо. Рад. На смены — подарок. На праздники — выходной. Теперь не одинок. Дружок. И девочки мои. Так называл. Правильно. Оля на каникулах. Но приду после, подарки, Дед Мороз. Чувствовал перемены. Всё хорошо. Верил. Моё по праву. Но что-то не давало покоя. Отвращение к себе. Руки трясутся. Разозлился на собаку — ударил. Тошно от себя. Не я. Я люблю животных. Друг. Бил себя, хотел резать — испугался боли. Почти не спал, боялся снов. Кто-то кричал. Проклятие? Опухоль? «Скоро станет хорошо». Но не стало. Утром звонок: отец умер. Не поверил. Не мог. Бил посуду. Теперь один. Все бросили. Как он мог? Ненавижу! Рвал мишуру. Тяжело дышать. Мерещилось. Схватил нож. Убить врачей! Ненавижу! Бил себя по голове. Трещала. Руки почернели. Почему? Квартира оглушала. Видения. Бред. «Я тоже умру». Опять пакеты. В морозилке. Не покупал. Но знал — там. Я сделал. Да. Они кричали. Беззащитны. Я спасал. Опухоли бы у них были. Почему смеюсь? Не псих. Пройдёт. Дружок не страдал. Поджимал уши. Вылечил. Спас. Победил мышиного короля. Теперь не страшно. Собрал вещи. Постригся, чтобы не узнали. Поехал в знакомую квартиру. Зна л, ждут. Спасу. Ждут-ждут-ждут. Фразы крутились. Запах гари сильнее. Темно. Снежок липкий, как мясо. К вороту. Не убирал — нравится. Липкое. Как в тазике, пакете, ванной. Запах… Перестал чувствовать. Привык. Смотрел в окна на счастливых. Потом — в их окно. Завидовал. До квартиры. Звонок. Открыла Оля. Улыбнулся. Она в платье. Мышцы дёргались. Улыбался. Вошел. Пришёл спасти. Больше, сильнее. Оля не мучилась. Одного удара. Лицо не задел. Выпить бы её. Эликсир. Но дракон. С этой сукой повозился. Думала кричать. Втыкал нож. Уже не дёргалась, но смотрела. Презирала. «Ненавижу. Не может так смотреть!» И себя спасти… не хватило. Закрыл квартиру. Ушёл. На вокзал. Утром — новая жизнь. Уснул на вокзале. Поезд. Снова уснул. И во сне — деревня. Бабушка. Тёплые руки. Мальчишки. Запах еды. Не хотел просыпаться. Вот оно, счастье. Там я не неудачник. Родители любят. Девочка ответила. Там я счастлив. Родился ли я монстром или стал им?