la divina commedia

Матерь была глуха в эту ночь, либо все же не столь милосердна, как любят повторять септоны на службах, иначе Валарр не мог объяснить, почему она все никак не смилуется над ним, даровав столь желанное в сей час облегчение. Плод шел туго, заставляя принца содрогаться от каждой новой волны боли, что была свирепее предыдущей. Уже несколько часов наследный принц Железного трона, казалось бы, развлекал весь Красный замок, а может и всю Королевскую Гавань у подножия холма Эйгона, своими стенаниями. Повитухи и служанки, кружившие вокруг, начинали раздражать, пока он, впиваясь пальцами в подлокотники родового кресла, вторил их голосам, повторяя молитву Матери снова и снова. Воздух в покоях сделался тяжелым, пропитанным запахом пота, крови, разогретого воска и приторных травяных отваров, которые ему насильно вливали в глотку между схватками. Каждый глоток казался желчью, но жажда жгла гортань не меньше, чем боль жгла чрево. Очередной приступ скрутил его тело с такой силой, что позвоночник выгнулся дугой. Валарр закинул голову назад, обнажая напряженные жилы на шее. Ему казалось, что его делят надвое, медленно и методично, тупым топором палача. Крик, хриплый и сорванный, вырвался из груди, разбиваясь о каменные своды потолка. Тонкая льняная сорочка, когда-то белоснежная и легкая, теперь насквозь пропиталась потом и кровью, неприятно липла к коже и напоминала белый саван. — Тужьтесь, ваша милость, еще раз! — причитала повитуха. Он уже ненавидел её. Каждое сокращение мышц отзывалось ослепительной вспышкой в сознании, стирая границы между реальностью и кошмаром. Пальцы на руках онемели от напряжения, но он продолжал сжимать дерево под ними. Казалось, что стены комнаты сужаются, что запах крови и пота становится плотнее, лишая его возможности дышать. Когда боль на мгновение отступила, оставив после себя лишь тупую, изнуряющую пульсацию, Валарр тяжело обмяк, хватая ртом воздух, словно выброшенная на берег рыба. Его губы, искусанные в кровь, дрожали. Молитва застыла на языке, сменившись безмолвным проклятием. Он взглянул на свои дрожащие колени, разведенные в стороны, и на кровавые тряпки у ног повитух. Облегчение не приходило. Матерь действительно была глуха, и в этой тишине богов оставался только он и бесконечная, выжигающая нутро агония. Новая схватка накрыла его внезапно. Валарр закричал снова, и этот звук, полный первобытного ужаса и невыносимой муки, эхом разнесся по коридорам Твердыни Мейгора, возвещая о том, что цена за право носить корону и продолжать род омывается не только золотом, но и нестерпимой, рвущей жилы болью. Боль выжигала все мысли, оставляя только дикое желание прекратить это, вырваться из липкого плена промокшего льна и собственного разрывающегося тела. Он снова рухнул на спинку кресла, тяжело и прерывисто дыша, а его бледное, искаженное лицо, блестящее от испарины, в свете камина казалось лицом мертвеца. — Седьмое пекло, вытащите его уже! — не выдержал Валарр и посмотрел на державшихся доселе в стороне мейстеров. Его взгляд, затуманенный пеленой боли и соленого пота, метал молнии, но в глубине зрачков плескался животный страх перед тем, что плоть его просто не выдержит. Великий мейстер, чья цепь негромко позвякивала, оставался бесстрастным, будто высеченным из камня, что лишь сильнее распаляло ярость принца. Старик жестом велел помощнику поднести тому наперсток с маковым молоком. — Маковое молоко лишь немного притупит боль, если дать больше будет тяжелее, — покачал головой мейстер. Валарр жадно проглотил вязкую, тошнотворно-сладкую жидкость. На мгновение ему показалось, что сознание окутывает серый туман, но это было лишь мгновение. Когда следующая схватка пронзила все тело, маковое молоко показалось жалкой каплей. — Помогите принцу подняться, надо помочь ребенку, — нахмурился мейстер. Повитухи тут же подхватили Валарра под локти и силой выдернули из кресла. Его ноги коснулись холодного пола и тут же начали подгибаться, словно были сделаны из талого воска. Дрожащие ноги едва держали его, и в порыве ослепляющего отчаяния он мертвой хваткой вцепился в плечи повитухи, стоявшей перед ним, но женщина лишь покорно сносила это, бормоча под нос молитвы. Валарру казалось, что его тело — это натянутая струна, которую боги решили перерезать тупым ножом: каждый вдох давался с трудом, легкие горели. Липкий пот перемешанный со слезами катился по лицу, стекая по шее. Эта пытка казалась сущим пустяком на фоне той черной ненависти, что сейчас пульсировала в его жилах. Там, в другом конце комнаты, за этим кровавым зрелищем, как за представлением бродячего театра, наблюдал Эйрион. Он вальяжно развалился в кресле, закинув ногу на ногу, и с отвратительным спокойствием, грыз орехи. Сухой хруст скорлупы в тишине между криками бил по ушам сильнее грома. Эйрион запивал орехи вином из золотого кубка, и Валарр был готов поклясться Семерыми, что в мерцающем свете свечей в глазах супруга читалось неприкрытое, тягучее удовлетворение. Ему доставляло удовольствие видеть своего мужа таким беспомощным и лишенным всякого достоинства. Смотреть на него было противно. Валарр уже несколько раз пытался выгнать его прочь, срываясь на хриплый крик и проклятия, клял его всеми правдами и неправдами в самые болезненные минуты потуг, требуя, чтобы этот стервятник убрался из покоев, но Эйрион оставался недвижим. Он желал лицезреть воочию рождение своего первенца, «дракона», коим он кликал дитя прилюдно, возлагая тяжелую ладонь на живот мужа во время пиров. Сейчас эта ладонь сжимала кубок, а взгляд Эйриона скользил по искаженному лицу Валарра с холодным любопытством исследователя. Краем сознания, загнано дыша, Валарр различил чей-то голос: — Если дальше так пойдет, придется прибегнуть к иному пути. — А что скажет король? — ответил испуганный шепот одной из служанок, в котором сквозило неприкрытое отчаяние. — Дитя надо достать любой ценой. — Но не пускать же его милость под нож! Холодок пробежал по спине от осознания собственной никчемности сейчас. Может, он и был принцем драконьей крови, но сейчас для окружающих его мейстеров и повитух он не более чем пустой сосуд или мясная туша, важность которой определяется не статусом, а содержимым, предпочтение которому отдадут без тени сомнения. Страх, острый и холодный, на миг перекрыл даже пульсирующую боль внизу живота. Он представил блеск кинжала в свете камина, который должен будет вскрыть его чрево, чтобы извлечь драгоценный плод. Интересно, кого мейстеры попросят решить его судьбу? Обычно всегда спрашивают с отца ребенка, но Валарр был готов молить богов о том, чтобы просили деда. Пусть разбудят короля в этот поздний час, плевать на его гнев и всякие приличия, он надеялся хотя бы на крохи сострадания к себе. Если великий мейстер сейчас обернется к его супругу в углу — тот без промедления и сам будет готов разрезать его плоть, чтобы достать дитя. Валарр с трудом повернул голову, глядя на Эйриона сквозь влажную пелену: он сидел неподвижно, лишь его пальцы продолжали методично очищать очередной орех, и в его взгляде не было и капли жалости. Валарр видел, как мейстер сделал нерешительный шаг в сторону кузена. — Не смей! — не дал ему сделать следующего шага Валарр, тут же поморщившись от новой потуги, которая едва не лишила его чувств. — Только… только слово скажи и я скормлю твою голову псам! Слова дались ему с трудом, прозвучав как хриплое карканье, но ярость в глазах принца была настолько осязаемой, что мейстер замер на месте. Валарр не собирался отдавать свою жизнь под нож ради прихоти того, кто сидел в углу. — Еще раз, мой принц! — просила повитуха. — Тужьтесь! Теряя связь с реальностью, Валарр проваливался в темноту, где, словно приговор палача, издевательски отчетливо раздавался хруст орехов. — Головка показалась! — вдруг вскрикнула женщина, едва удерживая обмякающее тело принца. Из его сорванного горла вырвался звук, в котором не осталось ничего человеческого, только чистая, концентрированная агония. Его колени окончательно подкосились, и мир вокруг начал вращаться, превращаясь в вихрь из серых теней и золотых бликов. Видя, что принц больше не в силах стоять, его снова усадили в кресло. Валарр рухнул на резное сиденье, словно тряпичная кукла, едва чувствуя его под собой, в то время как новая волна боли, предвещающая финал, накрыла его с головой. Все снова пошло по кругу: его снова стали уговаривать тужиться, взывать к Матери, вытирать пот и слезы мокрыми тряпицами, которые уже через секунду становились горячими и липкими. Привкус травяных настоев и макового молока осел горечью на языке, что стало дурно. — Еще немного, ваша милость! — почти в самое ухо прокричала повитуха, сжав его плечи сзади так сильно, будто пыталась влить в него остатки своих сил. — Да чтоб вас всех! — ответил Валарр, запрокинув назад голову. Ничего общего с благородством и чудесами деторождения, кои приписывают разрешению от бремени септоны и барды, сейчас не было. Была лишь грязь, вонь и унижение. Валарр уже не сдерживаясь проклинал весь свет: от боли он не осознавал кого оскорбил, а кого пригрозил после всего этого повесить у ворот замка. Смерть уже не казалась ему чем-то страшным, она манила его, как прохладная вода в пустыне, мыслями о том, что мертвые не могут чувствовать боли. В смерти виделся хотя бы малый шанс на возмездие — умереть сейчас означало оставить Эйриона без малейшего права на власть и без наследника, о котором он так грезил и в чьем рождении уже видел свое светлое будущее. Он бы вновь откинул кузена в дальний конец списка престолонаследия и оставил бы его там чахнуть до скончания веков, пусть даже ценой тому была его жизнь и жизнь того чудовища внутри. Язык больше не поворачивался называть то адово отродье в его чреве ребенком. Валарр ненавидел его за эти муки, за те часы, что он содрогается в агонии. Маленькое чудовище внутри, подобно своему отцу, казалось, стремилось его уничтожить, методично разрывая изнутри и прокладывая себе путь на волю, не считаясь с тем, что останется от его родителя. Каждый толчок этого существа ощущался как удар булавой по голове. Новая волна боли, предвещающая самый страшный, финальный разрыв, поднялась из глубин его измученного тела. Валарр снова вцепился в подлокотники кресла, пока перед глазами все плыло. Он не мог просто умереть, пока этот человек в углу смотрел на него так, словно уже примерил корону. — Ваша милость, еще немного! — голос мейстера прорезал туман беспамятства, требуя невозможного. Валарр сделал вдох, похожий на предсмертный хрип, и вложил всю свою ярость, всю свою ненависть к Эйриону и к этому миру в последнее усилие, чувствуя, как его плоть окончательно сдается под натиском рвущегося наружу дитя. Распирающая боль, за которой последовал горячий плеск воды, вызвали у него новый, долгий и надрывный крик, переходящий в хрип. Тяжелая пелена, сковывавшая его тело, наконец прорвалась. Повитухи засуетились, и голоса, полные долгожданного облегчения, заполонили комнату, перекрывая шум крови в ушах. — Головка вышла! Несите воду! Живее! — крикнула старшая повитуха и все в покоях пришли в хаотичное движение. Эйрион, до этого момента казавшийся безразличным к происходящему, встал со своего места. Он отставил кубок и, не спеша обойдя кресло мужа, встал прямо напротив него. Его взгляд, холодный и жадный, теперь был прикован к тому, что происходило между окровавленных бедер Валарра, он хотел видеть появление своего наследника во всех деталях. — Ненавижу тебя, пекло! — тужась и едва не теряя сознание от невыносимого давления, простонал Валарр. Последнее усилие стоило ему всего. Свет померк, и сознание принца устремилось в черную воронку, где не осталось ничего, кроме инстинктивного желания вырваться из тисков этой агонии. С влажным, чавкающим звуком, тяжесть, мучившая его долгие часы, наконец покинула его тело. Валарр обессиленно откинулся на спинку кресла, его голова безвольно свесилась на плечо, а из груди вырвался рваный, судорожный вздох. В наступившей на мгновение тишине послышался резкий, дребезжащий плач, который эхом отозвался от каменных сводов. Мейстер ловко перерезал пуповину и запах свежей крови на миг стал еще острее. — Мальчик! Мальчик, ваша милость! — радостно закричала повитуха, торопливо кутая синевато-бледного младенца, покрытого кровяными сгустками и слизью, в мягкие белые пеленки. Валарр едва слышал её, лишь чувствуя, как по его ногам течет тепло, а липкий «саван» сорочки наконец перестает казаться таким тесным. Повитуха сделала движение в сторону изможденного принца, собираясь протянуть ему кричащий сверток, но Эйрион пресек этот жест одним резким движением. Он бесцеремонно забрал мальчика из рук женщины, словно тот был не живым существом, а трофеем, добытым в кровавой сече. Валарр, чьи веки налились свинцом, наблюдал за этим из-под трепещущих ресниц. Он видел, как Эйрион склонился над младенцем и на его лице застыла маска полного, почти пугающего удовлетворения, смотря на то, как маленький «дракон» в его руках морщится, сучит крошечными кулачками и продолжает громко, требовательно плакать. — Его имя будет… Голос супруга донесся до Валарра словно из-под толщи воды, становясь все тише и неразборчивее. Какое имя вознамерился дать сыну Эйрион, Валарр уже не услышал. Силы окончательно покинули его, а сознание, больше не подстегиваемое вспышками боли, сдалось. Изнеможденный долгими часами мучений, чувствуя, как тепло его собственной крови медленно остывает на ногах, он наконец провалился в темное, сладостное забвение.

***

Он пролежал в беспамятстве почти трое суток, провалившись в вязкую, серую пустоту, где время не имело власти, а отголоски пережитой агонии преследовали его в лихорадочных видениях. Когда он смог с трудом разлепить тяжелые веки, солнце едва проникало сквозь плотные бархатные занавески, рисуя на полу тусклые золотистые полосы. В покоях стоял тяжелый, застоявшийся запах воска, горьких трав и дыма кадильниц. Чей-то тихий, надтреснутый шепот в стороне монотонно повторял слова молитвы, вплетаясь в тихий треск догорающих кругом свечей. Валарр обнаружил себя лежащим на кровати. На нем была чистая сорочка, свежая и сухая, создавая разительный контраст с той, пропитанной кровью и потом, что терзала его в родовом кресле. Тяжелое одеяло давило на грудь, согревая остывшее тело. Каждое движение отзывалось тупой, изнуряющей ломотой, кости словно превратились в труху, а низ живота все еще пульсировал затихающим пламенем, напоминая о том, как жестоко с ним обошлась природа. С великим усилием он повернул голову к источнику молитв, и этот простой жест заставил его поморщиться. Горло сдавило судорогой, к нему подступил горький ком. В кресле у его постели сидела его мать. Леди Джена Дондаррион выглядела призраком самой себя: бледная, осунувшаяся, с глубокими тенями под глазами, она казалась почти прозрачной. Даже в своих неизменных черных траурных одеждах, которые она не снимала со дня похорон своего мужа, она оставалась прекрасной, но эта красота была надломленной, застывшей в вечной скорби. Её пальцы судорожно сжимали цепочку с семиконечной звездой, а губы продолжали беззвучно шевелиться. — Мама… — едва слышно прохрипел он. Голос был чужим и надтреснутым. Он попытался шевельнуть рукой под одеялом, но та лишь бессильно дернулась. Джена вздрогнула так, будто её ударили. Она резко оборвала молитву и распахнула покрасневшие от бессонных ночей и выплаканных слез иссиня-голубые глаза. Секунду она смотрела на него с немым ужасом, боясь, что это видение, порожденное горем, но затем, осознав реальность его взгляда, она порывисто вскочила. — Сыночек… Мое сокровище… — обессиленно и нежно повторяла женщина. Джена обняла его за плечи, осторожно прижимаясь щекой к его щеке, и Валарр почувствовал, как слезы стекают по её лицу, капая ему на шею. — Ты жив, жив… Слава Семерым, ты вернулся ко мне, — неверяще шептала леди Джена, отстранившись лишь на мгновение, чтобы поймать его лицо в свои ладони. Её пальцы, холодные и дрожащие, нежно гладили его скулы и впалые щеки. Она уже была готова проститься с ним. За эти три дня тишины и бреда она не раз видела тень Неведомого в углах этой комнаты и почти смирилась с мыслью, что боги заберут вслед за мужем и её первенца. В её глазах, смотрящих на него, читалась такая бездонная любовь и облегчение, что Валарру на миг захотелось снова закрыть глаза и забыть о том, какую цену он заплатил за это. — Ребенок… — выдавил он, вспомнив наконец о существе, которое так безжалостно разрывало его изнутри. — Где он? Она медленно отвела прядь волос с его лба и тихо произнесла: — Он здоров, не тревожься, — слабо улыбнулась леди Джена. — Такой же сильный и крепкий, прямо как ты, когда мне впервые положили тебя на грудь. Она начала одной рукой ласково гладить его по голове, перебирая спутавшиеся пряди, и не переставала смотреть на него, словно пыталась убедиться, что он не растает, как утренний туман. В этом жесте было столько нежности, что Валарр на миг позволил себе расслабиться, чувствуя, как ужасы пережитого отступают под теплом её ладоней. — Ему уже дали имя? — немного помолчав, спросил он. В рваных отрывках сознания всплыли последние мгновения в том проклятом кресле. Движения матери внезапно замерли, её улыбка померкла так быстро, что по лицу словно пробежала тень, заставив Валарра мгновенно напрячься. Джена тут же опомнилась и попыталась вернуть безмятежное выражение, но новая улыбка вышла слабой, едва коснувшись уголков губ, а рука возобновила поглаживания уже механически, чересчур осторожно. — Не думай об этом… Не сейчас, — покачала она головой, произнеся это тем самым успокаивающим тоном, которым обычно сообщают самые страшные вести. Липкое предчувствие чего-то темного и необратимого закралось в душу в одно мгновение. Он медленно выдохнул, чуть нахмурив брови, и превозмогая слабость, заставил себя сфокусировать взгляд на её лице. — Что не так? — его голос не был так силен, как прежде, он все еще хрипел, но тон был предельно серьезен. Джена поджала губы в тонкую линию и её пальцы на его виске дрогнули. Она отвела взгляд в сторону, не в силах вынести прямого вопроса, и тяжело вздохнула. Когда она снова заглянула в его разноцветные глаза, в её собственных стояло бездонное сожаление. — …Мейгор, — едва слышно произнесла она. Это слово было сказано так тихо, что Валарру сначала показалось, будто он ослышался. — Эйрион назвал вашего сына Мейгором, в честь… — …Как? — резко перебил её Валарр. — Кто… как ему… В груди все сжалось от переполнивших его в одно мгновение эмоций. Имя Жестокого короля, проклятого всеми богами и септонами, теперь принадлежало его ребенку. Это был плевок в лицо всему королевству, вызов богам и клеймо, которое Эйрион самолично поставил на их сыне. — Как ему это позволили? — спросил Валарр, пытаясь приподняться на локтях, но тут же рухнул обратно, захлебываясь гневом. — Его милость… Король… неужели он не вмешался? Леди Джена лишь сильнее сжала его плечо, стараясь удержать в постели, и её молчание было красноречивее любых слов. Пока Валарр лежал без чувств, балансируя на грани жизни и смерти в собственной постели, Эйрион уже отнял будущее у их сына. В голове принца набатом стучала одна и та же мысль: какой лорд, хорошо обученный истории и взращенный в вере Семерых, отдаст корону наследнику, носящему имя Жестокого короля? Назвать ребенка Мейгором в доме Таргариенов значит сознательно возложить его на алтарь ненависти. Эйрион отнял у сына даже корону, видимо, сам о том не догадываясь, или, что было еще страшнее, сделал это намеренно.  Валарр хотел закричать от злости, вскочить с кровати и, взяв меч, наконец сделать то, о чем грезил долгие месяцы, находясь подле Эйриона, но все, что он мог сейчас — это обессиленно лежать в постели, чувствуя собственную немощь, и тихо желать мужу самых страшных мучений в Седьмом пекле. Матушка опечаленно смотрела на него, продолжая перебирать его светло-каштановые пряди с тихим, разрывающим сердце сожалением, будто бы могла все изменить одним движением руки. Смотреть на неё теперь было до невозможного стыдно. Память услужливо подкинула образы из прошлого: пока он был в тягости, они с ней часто гуляли по королевскому саду и, сжимая её ладони, Валарр клялся ей, что назовет первенца в честь отца. Он представлял, как имя Бейлора вновь зазвучит в коридорах замка, но не со скорбью и сожалением, а с надеждой на лучшее будущее, на мудрое и доброе правление, которое когда-то было обещано Вестеросу. Эйрион это будущее втоптал в грязь. Опять.

***

Как только ему стало лучше, к нему начали наведываться остальные члены семьи, и что было еще невыносимее, и его законный супруг. Каждый визит Эйриона превращался в безмолвное противостояние, где Валарр неизменно оказывался проигравшим, скованным слабостью собственного тела. Укутанного в расшитые золотыми нитями пеленки Мейгора Валарр прижимал к груди. Он не мог без тени неприязни осознавать, что в чертах младенца видит никого другого, кроме Эйриона. Нахмуренные, будто уже в таком возрасте недовольные брови, едва заметный белый пушок волос на макушке, отливающий серебром. Валарр не чувствовал ничего к этому ребенку, пока вынашивал его долгие месяцы, только тешил себя надеждой, что когда разрешится от бремени, природа возьмет свое, и он сможет наконец ощутить ту ласку и безграничную любовь, которыми одаривают родители своих детей. Но чуда не случилось и к своему ребенку он чувствовал только холодную ненависть и глубокое, сосущее под ложечкой отвращение. Мейгор был живым воплощением его агонии и тех бесконечных часов унижения в родовом кресле. Страшась собственных мыслей — темных образов того, как он мог бы прямо сейчас задушить это маленькое чудовище и избавить Королевство от предполагаемого ужаса, что мог принести его сын, — Валарр вздрогнул. Он поднял голову, стараясь отогнать кровавое марево перед глазами, и посмотрел на родственников, собравшихся у кровати. Король Дейрон был на заседании Малого Совета, он навещал его еще утром, буднично справляясь о его здоровье и здоровье младенца. Получив столь же будничный и вежливый ответ, старый король кивал и уходил, шурша тяжелыми одеждами. Валарр не был дураком и грубить королю, осыпая того обвинениями в бездействии, не собирался. В этой игре у него и так осталось слишком мало фигур на доске. — Матерь великодушна, она одарила вас чудесным мальчиком, — вежливо улыбнулась леди Эйлинор Пенроз, поправляя тонкое кружево на рукаве. Принца Эйриса с ней рядом не было, тот, очевидно увлеченный очередным пыльным трактатом в недрах библиотеки, мог и вовсе не услышать новости о рождении внучатого племянника сквозь шелест пергамента. Его жена появлялась везде, дабы заменить мужа в делах двора, исполняя роль живого воплощения семейного долга. Хотелось бы Валарру ответить ей что-то вроде «да будь Матерь проклята», вспоминая, как та «великодушно» взирала на его муки, но он лишь выдавил из себя вежливую улыбку: — Благодарю, тетушка. Рядом стоящий возле кровати Эйрион едва заметно хмыкнул, сложив руки за спиной. Сегодня впервые дядя Мейкар решился взглянуть на внука. По лицу его, вечно суровому, высеченному из того же камня, что и утесы Драконьего Камня, нельзя было сказать точно — рад он или тоже был в ужасе от того, как его сын нарек первенца. Мейкар стоял неподвижно, тяжелым и проницательным взглядом буравя сверток в руках Валарра. Младенец в этот момент издал тихий писк, похожий на кошачий. — Да будут боги к нему милосердны, — наконец глухо произнес принц Мейкар. Эти слова прозвучали не как благословение, а скорее как эпитафия. Мейкар перевел взгляд со свертка на племянника, и Валарру показалось, что в его давно померкших глазах, на миг промелькнуло подлинное, отеческое сожаление. Дядя смотрел на его бледное, изнеможденное лицо, на дрожащие руки, прижимающие к груди маленькое проклятие, и в этом молчании было признание: он понимал, в какую клетку загнали Валарра. Ничего больше не сказав, Мейкар развернулся, и его массивная фигура исчезла за дверями. Комната погрузилась в тишину. Слова принца Мейкара пригвоздили присутствующих к месту, и никто не нашел в себе сил выдавить хоть звук, точно дядя поставил на этой сцене жирную точку. — Оставьте нас, — выдохнул Валарр, откинувшись на подушки. Служанка рядом тут же потянулась к нему, чтобы забрать Мейгора. — Я бы хотел поспать. Все бесспорно согласились с его просьбой: они и без слов понимали, что силы его на исходе и ему до отчаяния нужен был отдых. Последовали тихие, вежливые прощания, мягкий поцелуй матери, и вся эта чинная вереница родственников покинула спальню. Последним уходил Эйрион. Подойдя к кровати, он наклонился к Валарру и показательно запечатлел поцелуй на его скуле. От этого прикосновения по коже Валарра пошли мурашки, вызывая желание немедленно вытереть щеку рукой. — Спи, мой принц, — усмехнулся супруг, отступая на шаг. — Набирайся сил. Нам еще предстоит показать нашего маленького короля всему двору.

***

Мейгор плакал. Все, что он делал — это плакал, плакал, плакал и плакал, а если не плакал, то ел, а потом снова плакал. Казалось, в этом крохотном существе скопилась вся ярость мира, которую оно выплескивало через надрывный, переходящий в сипение крик. Няньки и кормилица, приставленные к нему, отчаянно сетовали на то, какой маленький принц беспокойный, они сбились с ног, меняя пеленки и поднося его к груди, но ничто не могло унять этот гнев. Женщины отчаянно просили Валарра уговорить мейстера осмотреть его снова, надеясь найти причину этого недуга, но мейстеры, все как один, разводили руками. Мальчик был здоров и крепок, ничего необычного. Не прошло и дня без того, чтобы Валарр не слышал ядовитых перешептываний за спиной: слуги и придворные шептались в нишах коридоров, что беспокойный нрав младенца это только начало, что проклятое имя, данное ему отцом, уже начало пускать корни в неокрепшей душе. Будь прокляты сплетники, но Валарр и сам, содрогаясь от усиливающихся рыданий ребенка, начинал в это верить. От бесконечного плача голова раскалывалась, а виски пульсировали в такт крикам. Няньки и прислуга, готовые уже подскочить к принцу, чтобы избавить его от этой обузы и забрать младенца, смотрели на него с плохо скрываемым сочувствием, которое жгло сильнее ненависти. Семеро, Валарр был готов отдать им сына сразу же, как только взял его на руки, он хотел оттолкнуть этот сверток и спрятаться за каменными стенами от этого звука, но какая-то болезненная гордость или остатки долга заставляли его битый час упорно покачивать ребенка, расхаживая по комнате взад-вперед. Шаг. Еще шаг. Тень на стене металась вместе с ним. Валарр чувствовал, как затекают руки и ноет поясница, но он не останавливался. Ему казалось, что если он сдастся сейчас, то Эйрион окончательно победит, доказав, что Валарр до того никчемен, что даже не способен справиться с собственным ребенком. — Спи, молю тебя, — выдохнул устало принц, остановившись. Он опустил взгляд на покрасневшее, сморщенное от криков лицо мальчика. В тусклом свете камина Мейгор выглядел как маленький чертик, чей гнев был несоразмерен его крошечному телу. Его кулачки были сжаты с такой силой, что побелели костяшки, а рот снова открылся в беззвучном вдохе, за которым последовал новый пронзительный вопль. Валарр не любил его — это осознание лежало на душе могильной плитой, и от него становилось только хуже. Мог ли младенец чувствовать неприязнь, исходящую от собственного родителя? Мог ли он плакать оттого, что в объятиях Валарра не было тепла, а лишь напряжение и скрытая дрожь отвращения? Быть может, он уже сейчас сокрушался о своей незавидной судьбе — быть сыном людей, один из которых безумен, а второй видит в нем живое воплощение всего самого ужасного. Но Валарр, честно, пытался его полюбить. Липкий, удушающий стыд за самого себя и за свою неспособность одарить ребенка хотя бы каплей искренней нежности заставлял его продолжать эту бессмысленную борьбу. Он укачивал его до боли в суставах, шептал какие-то бессвязные слова, надеясь, что если он будет притворятся достаточно долго, ложь превратится в правду. — Ну же… тише, — голос Валарра дрогнул. — Тише, Мейгор, — шептал он, прижимая маленькое тельце к себе. На мгновение ему стало жаль это существо, ведь Мейгор не выбирал себе отца, не выбирал свое имя и не просил рождаться в муках, которые едва не убили его родителя. Он был лишь заложником в игре взрослых, обреченный нести на своих хрупких плечах груз чужих грехов. Однако стоило ему снова зайтись в истошном крике, как вся жалость Валарра испарилась, сгорев в огне раздражения. В этом плаче он слышал требовательность Эйриона, его эгоизм и высокомерие — ребенок не просил, он требовал. — Ваша милость, позвольте мне, — робко предложила молодая служанка, видимо осмелившись подойти к нему. Валарр хотел было рявкнуть, чтобы она убиралась прочь, но силы окончательно оставили его. Он посмотрел на Мейгора, заходящегося в очередном вопле, отчего его лицо стало почти багровым. В этот миг Валарр испугался не ребенка, а самого себя и той пустоты, что зияла внутри него там, где должна была теплится любовь. — Забери, — бросил он, буквально, впихивая дитя в руки служанкам. — Унесите его, я больше не могу. Когда за ними закрылась дверь и в комнате воцарилась блаженная тишина, Валарр упал на кровать и закрыл лицо руками, чувствуя, как от бессилия начинает щипать в глазах. Он ненавидел собственного ребенка и, больше всего на свете, ненавидел себя за то, что как бы сильно не пытался, не может полюбить его так, как любил его отец.