Розы.

```

Рин на крохотном, облупленном подоконнике помещается едва-едва — приходится неудобно балансировать и поджимать острые коленки к груди, чтобы не свалиться. В тонких пальцах дрожит давно потухшая сигарета: фильтр искусан, пережёван, перемолот. Выстиранная футболка спадает с худого плеча. — Медитируешь? — Ло улыбается, заходя на кухню, шуршит пакетом из продуктового. — Жду, — она оборачивается, хмыкает, наблюдая, как Ло заглядывает в кастрюльку на плите и брезгливо кривится – снова пыталась готовить, снова сожгла полпачки несчастного риса. — Чуда? — Ло заливает неудавшийся кулинарный подвиг водой из-под крана, и руки у него почему-то дрожат, а в голосе совсем нет веселья и расслабленности, которые он упорно старается изобразить на лице. — Чудовища. Чудовище у них одно на двоих, просто кошмарит по-разному. Вылезает, как и полагается, по ночам, и льёт ядовито-сладкие речи в уши так складно, что хочется или поверить, или удавиться. В его случае — почти одно и то же. Итог один, все дороги ведут в Рим. Плавали, знают. Ло напрягает плечи чуть заметно и молчит — не хочет скандала, не хочет ругаться, не хочет снова чувствовать себя жалким и глупым, а Рин на подоконнике прямо-таки воплощение укора и порицания. Костлявая и злобная, что пиздец. Ло её, честно, боится. Чудовище объявляется, как по часам: напоминает о себе уведомлением от контакта «не брать», сотню раз уже заблокированным и разблокированным обратно, очередными извинениями и просьбой увидеться. Мольбой почти. Ло поджимает губы и откладывает телефон. Не отвечает, не читает. Рин закатывает глаза и давит истеричный смех на подходе к горлу. Снова-здорово. Она с предвкушением считает минуты и оказывается права — через десять во двор подъезжает такси. Из салона выбирается знакомая до рези в глазах фигура. — Гляди, он там с цветами, кажется, — она оборачивается на Ло и устало скалится. — Поставишь их в вазочку и снова будешь себя ненавидеть. А он тут отстреляется и снова уйдёт кого-то трахать. Романтика. Ло неуютно ёжится и выглядит таким несчастным, что почти хочется извиниться, прикусить язык, забрать слова назад. Но Рин только качает головой и удивительно ловко спрыгивает с подоконника, почти не теряя равновесие. Мир перед глазами на секунду темнеет и смазывается. Поесть всё-таки стоило. Она собирает сожжённые краской волосы в небрежный пучок и быстро, как может, шлёпает босыми ногами по ледяному полу, чтобы успеть открыть дверь раньше, чем раздастся противный звонок. Айтор на пороге не выглядит пьяным, но у него снова свежие засосы на шее. Яркие настолько, что затмевают жалкий букет в его руках. Айтор на пороге не выглядит виноватым, но он пришёл извиняться. Рин решительно — и бесполезно — перекрывает проход своим тщедушным телом. Айтор на пороге, кажется, ожидал увидеть совсем не её, поэтому фальшивая улыбка быстро сползает с его лица, сменяясь чем-то другим. Злым, колючим. Знакомым и привычным, но от этого не менее неприятным. — Я не к тебе пришёл. — А я тебя к нему не пущу. Что, снова не виноват? — Рин стреляет глазами в компрометирующие следы на его коже. Он уже даже не пытается их прятать. За Ло больно жжётся где-то за рёбрами. Хочется выхватить нелепый веник из чужих рук и надавать им же по наглой роже. — Само как-то получилось, — Айтор легкомысленно улыбается, понижая голос, и невинно пожимает плечами. — Не помню, кстати, чтобы спрашивал у тебя разрешения. — Да пошёл ты нахуй. У Айтора безжизненная улыбка и злые глаза, а Рин на полторы головы его ниже. Айтор войдёт, если захочет. Айтору даже не придётся стараться. Но Айтор хочет… — Ло. Айтор хочет, чтобы Ло. Чтобы сам. Как он приучил. Рин вот хочет заорать, когда слышит шаркающие шаги за спиной. А Ло, судя по выражению лица, когда она оборачивается, разрыдаться. У него глаза большие и мутные. Преданные, блять, как у собаки. Огромной тупой собаки. Рин почти набирает ледяного воздуха в лёгкие, когда тёплые ладони Ло ложатся ей на плечи. А потом Ло замирает. Смотрит. Тупо и преданно. Тупо и преданно. На Айтора. На блядский букет в его руках. На свежие засосы на шее. Улыбка Айтора, сладкая, как патока, застывает на губах гипсовой маской. Он неловко усмехается, опускает глаза, виновато трёт затылок. — Это… Какая-то девушка привязалась, я был… — …Пьяный? — Ло догадывается сам, потому что слышал уже сотни раз. Слышал и верил. Или делал вид. — Снова ничего не помнишь?.. — Ло, клянусь, всё не так… — Давай, дальше по сценарию у тебя о том, как ты волновался, — едко подсказывает Рин, и её плечи под ладонями Ло становятся каменными. Айтор раздражённо выдыхает и усмехается. Злится. — Ло, ну ёбаный в рот. Ло молчит и кусает губы. У него руки дрожат, как у припадочного. Айтор видит каждую его трещину — ещё бы, сам же их и оставил. Урод. Видит и в них целится. — Ло, — зовёт жалобно. — Ну правда. Ну ты же знаешь. Я только тебя люблю. Рин в слабой хватке дёргается, готовая броситься на него и прикончить на месте. За это лживое «люблю» и за то, как судорожно вздрагивает Ло. Как сутулится, не выдерживая тяжести этих слов. Как будто готов снова поверить. Снова простить. — Я ненавижу розы, — говорит Ло вместо всего того, что уже говорил раньше и что успела надумать Рин. — Что? — Розы, — негромко повторяет Ло. — Красные. Ненавижу. Я же… Пóшло. Мне не нравятся. У Айтора на лице пугающее понимание пополам с гневом, а Ло уже делает крохотный шаг назад, увлекая за собой Рин. Его трясёт. Боже, как его трясёт. — Ло, — Айтор смотрит Ло прямо в глаза. Ищет слова. Зацепки. Вернуть, забрать, добить. Но Рин уже нащупывает онемевшими от холода пальцами ручку и громко захлопывает дверь. Проворачивает замок — раз, второй, третий. До упора. Выдыхает и оборачивается. У Ло по щекам текут слёзы. — Совсем ебанулся, — она шипит, хватая его за руку, и тащит за собой на крохотную кухню. Толкает на стул, вытирает его слёзы краем собственной футболки. У самой руки трясутся непонятно от чего. — Конченный. Ставит чайник, тащит последний чайный пакетик из коробки, случайно рассыпает сахар по столешнице и нервно матерится себе под нос. Ло у неё за спиной глухо всхлипывает. На столе в старой уродливой вазе вянет букет роз. Красных, как кровь.

```