«трагедия на Кова хаши»

Tanin no doi o matte ite mo, fukushu no yona koto wa kesshite jitsugen shimasen. Tamerau koto naku, sugu ni kodo shinakereba narimasen.. Слабость. Страх. Месть. Злость. Обида. Второй шанс? Смерть. Не разделяя свои чувства к отцу на раздельные, даже самим не пытаясь разобраться в них. Все равно ждёт смерть. Все равно ждёт костяное, но острое как лезвие меча, лезвие косы. Ох, эта черная накидка, этот невидимый, но прожигающий взгляды. Со всех сторон, во всех событиях, во всех поворотах, во всех вариантах следят. Оборачиваешься — и там пусто. Стена. Тень. Воздух. Ничего. На секунду становится легче, почти стыдно за собственную слабость. Но именно в эту секунду понимание: взгляд просто переехал. Он теперь там, куда не смотришь. За спиной. В слепой зоне. В тех нескольких сантиметрах мира, которые глаза не способны удержать. Смерть не преследует — она наблюдает. Будто ждёт, когда оступишься, моргнёшь слишком долго, устанешь сопротивляться. И от этого ожидания становится хуже всего. Потому что не знаешь, за что выбрали. И выбрали ли вообще — или просто следующая строка в списке, до которой ещё не дошли. Хочется покрыться глазами, глаза будут со всех сторон, мои глаза. Нужно видеть все впереди, сзади, справа, слева, сверху. Слишком тихо — значит, что-то ждёт. Слишком громко — значит, пытаются заглушить. Даже собственное дыхание кажется не своим, будто его кто-то подстраивает, считает, сверяет. Кажется, что следят не глазами, а намерением. Он скоро прийдёт, он будет здесь, он все узнает. Он не умрет. Оно сидит под кожей, в основании черепа, в позвоночнике. Как знание, которое нельзя вытряхнуть. Не видишь угрозу, но она всегда сзади. Везде шаги, с потолка, сзади, спереди, плевать. Шаги тяжёлые, громкие, кто-то или уже что-то намерено идёт к ней. Намерено идёт к ней, держа в руках раскалённый меч, не боясь огня. Сейчас что-то прийдёт, что-то на двух ногах и с двумя руками. И лишит ее головы. Голова упадет, будет истекать кровью. А глаза все хлопают. Зрачки движутся. Грязная и мерзкая кровь разливается на белые одеяния. На то красивое платье — переданное матерью. На наследство от единственного родного человека, что вскоре запачкалось грязной кровью. Кровью ее, кровью матери. Но она не останавливается, течет, заливается глаза. Больно - больно - больно. Шея болит, кровь течет, глаза двигаются, плечи дышат. Ресницы хлопают. А смерти нет. Смерть лишь стоит рядом, всматриваясь в кровавые глаза ее. Что заливаются ее же кровью, не давая более возможности видеть. Коса крутится в руке, что закутана черными одеяниями. Рука не позволяла ей расколоть душу. Все хотели ее мучений, она во всем виновата. Она виновата в их смерти. Но лучи светлого красного солнца все пронизывали сквозь красные шторы, высвечивая лишь часть большой комнаты. Большой, но пустой. Что-то вроде должно здесь быть ещё, но все есть. Здесь чего то не хватает — но добавить нечего. Лучи, из-за которых в комнату пронизывала дорожка из золотой пыли и тревожности, освещали концы рук существа, что стоял и безжалостно смотрел на обезглавленный труп. Вскоре оно ушло. Дверь захлопнулась. Тишина. Тихая, как приход смерти. Тихая, как бушующий океан. Все также не видя смерти, все лёжа дальше в таком положении, над ней смиловались. Томомэ Чимеи Текина мертва. Среди всех слуг, поваров и рыцарей она выделялась. Выделялась как яркие зелёные волосы среди однотипного блонда. Пышное с фатой белое платье, пережитое много историй и лет жизни. Не выглядело как свадебное, не выглядело как праздничное вовсе. Ни одной детали, лишь платье и кружева. Волосы — черные, ровные, с челкой. Спадающие с головы на плечи, спускаясь ниже до поясницы. При каждом движении эта мишура замоталась в маленькие невидимые косички, сплетённые судьбой из связанных нитью. Но эти волосы, этот шик достался от отца. Глаза янтарные, словно волшебный камень, что светиться в темноте этих волос. В темных глубинах чувств мести. Во всех желаниях сделать с отцом то — что когда то сделал он с братом маминым. Расколоть его на части, повесить как украшения. А после каждое утро просыпаться и поглощать энергию довольства из этих частей тела. А внутренности будут падать. Не проблема — повара в красивых фартуках помогут. У них нет выбора. Томомэ — наследница трона, дочь властного и бесстрашного императора. Грозный, скептический взгляд. Замечания при каждой оплошности. Успешное стремление покорить всех в Японии, или может даже, за Японией. Это все было почти успешно. Выделяющийся внешний вид, высокий хвост, узоры на одеждах. Две катаны по бокам раскаленные. Взгляд никогда не был мягким, уголки губ — никогда не поднимались. Но мать ее, казалась менее устрашающей. Она была мягка к каждому, она была добра к каждому, несмотря на любые действия что когда то сделал этот человек. Вовсе не важно, будь это муж, что избавился от нее сбросив с моста в море, будь то безобидная белая лисичка. Томомэ хочет быть как она. Но что делать, если месть побеждает? Что делать, если довольство от вида без тельной головы отца слащавее, чем разрешение рассудительностью и договором. Запретный плод сладок, так ведь? Мать так не думала. Во всей красе проявляя свою доброжелательность к врагу, она выглядела вовсе уверена в правильности своих действий. Томомэ равняется на нее, она смотрела на нее, грешными глазами всматриваясь в зеркала ее души, говорила что станет такой же как она. Но Банко — не убивала своего отца. — . . . Отец. — раздался голос в комнате. Пустая, но красивая, в красно бирюзовой расцветке. По бокам комнаты стояли маленькие, почти не заметные тумбочки с двумя выдвижными полками. В ящиках не было ничего, кроме подозрительной бумажки, разорванной бумажки. На каждой стене, кроме той — где была дверь, были врезаны большие, просторные окна. Завешены они были красно бирюзовой тканью, что через дырочки в волокнах пропускала золотые дорожки пыли вечером, а днём, свет полностью освещал комнату. Но кроме солнечного света не было более источников, потолок был занят узорами, свисающими бриллиантами янтарного цвета. А в середине — одинокий маленький пуфик, по размеру подходящий коленкам одного человека. Ногам Меинресуры. Прямо сейчас, в этой же середине комнаты, мысли императора были заняты будущем, спокойствием, вовсе не смотря на то — что это несовместимые занятия. Руки сложены в мольбу, ресницы сомкнуты в замок, что защищает глаза от вёдер его же грязной крови. Малейший звук — глаза откроются, и спустя несколько секунд галлюцинаций трупа своей дочери, наконец предстала она. Живая, дышащая. Она стоит, смотрит пока не винными глазами, и лишь просит отца хоть на немного отвлечься на свою родную дочь. — мои последние слова ранее разве не говорили, что отвлекать меня во время молитвы запрещено? — Меинресура лишь раскрыл глаза, не дёрнув ни одной из частей тела. А как он будет это делать, если они подвешены на потолок, над мягкой кроватью Томомэ. Подвешены, также, как эти янтарные бриллианты, что стоят миллионы. Только вот душа отца, не стоит и козла. — противная. Мерзкая. Когда ты начнёшь меня слушать? Мне плевать на важность. Пусть горит замок, пусть ты запачкала платье кровью, отвлеки хоть кого — но не меня. — отец. Почему не желаешь ты со мной говорить? Я бы не отвлекла, но твое местоположение всегда здесь, абсолютно всегда. Ты делаешь это специально. Зачем? Мне больно. Ты специально сутки находишься только здесь . . . Здесь, как отшельник, что отрекся от контакта со своей родной дочерью . . . — Томомэ не заметно стояла в проёме двери, тень накрывала ее лицо, не давала развидеть и носа, лишь янтарные кристаллы, что светятся во мраке, в глубине темноты души Томэ. — пожалуйста, поговори со мной, папа. и лишь безмолвие в ответ на мольбу. Отказ? Согласие? Скорее просто игнор, ничего не значащий игнор. Безразличие, что напрягает и заставляет теряться больше. Что заставляет ощутить на себе чувство вины, неправильности. Тишина повисла между тяжёлым диалогом, таким же тяжёлым, как и сама тишина. Даже молча смотреть друг другу в глаза, не продолжая разговора, тяжело, страшно, навязчиво. Страшно сказать что-то ещё, после безразличного игнора. Все слова вроде были правильными, но из-за такого скептического взгляда появляется чувство, что что-то было лишним, но что? Все ко всему подходит, все связано, все аргументировано и все здесь правда. Но эти проживающие черные глаза . . . светятся. — . . . выйди, дочь. — холодные слова заполнили своей тяжестью комнату. "Выйди, дочь". Желание видеть свою родную душу вовсе истекло, не оставляя ни пятна следа. Это была истина, это было правдой. Меинресура всегда объяснял что-то Томомэ про истину, про то — что скрывать свои грехи, и есть грех. Поэтому Томэ всегда была прямолинейной, честной, доверчивой. Она верила, что раз это грех — то никто грешить не будет, это ведь смертельная оплошность, наказуемая богом. Но со временем, пока лились годы жизни в безкрайную пустоту, ложь все же существует — поняла Томэ. Доверия распалось, как когда то распалось сердце, при первой грубости матери от Меинресуры. Она верила в это, она верила в чувства отца, она верила, что на то есть у него причина. И верила в то — что он вовсе не молится. Он лишь сидит, льет время, отрекаясь от какого либо общества. От дочери, от единственной родной наследницы, от жены, от любимой девушки, от другой стороны своей судьбы. — знаешь, даже не смотря на твое отношение ко мне . . . я всё ещё люблю тебя, как отца. — Томэ подошла ближе, а после села на колени рядом с ним. — извини. Удар. Всплеск. Удар. Всплеск. Удар. Всплеск. "Я уже совсем не знаю что делаю. Мои руки без контрольно двигаются, заставляя катану впиваться и выходить из груди отца. Он не сопротивляется? Почему? Я знаю, он знает зачем я пришла сюда. Он ждал когда наконец прийду и сделаю это, он ждал, он знал. У меня нету другого будущего, будущее само заставляет делать меня это. Я не знаю зачем, я не знаю почему. Это делаю не я. Мной кто-то руководит. Я не хочу. Прекратите. Прекратите. ПРЕКРАТИТЕ." — отец. — в ответ лишь давящая тишина. что дала на сердце желанием вернуться в прошлое и исправить все сделанное. — извини. глухое "извини" повисло в комнате, не значащае ничего, кроме попытки избавиться от греха. Вот и запиралась душа, стала грязной, облитой в крови сожалений. Оружие самовольно выпало из запачканной руки Томэ, издав громкий не приятный звук, заполняющий пространство тихим и повторяющимися эхом, как все возможные варианты повествования, где смерть отца одна и та же. На глазах образовался некий маленький бассейн из слез, не скатывающийся по щеке из-за маленького бортика нижнего века. Еле держится слезинка, дабы не упасть на тело мертвого Меинресуры. Рукав проехался по лицу, стирая сожаления с глаз грешной Томомэ. Нога помогла стать опорой для тела девушки, пока та вставала на и так трясущиеся, больные ноги. Руки тряслись также. Шаги были неуверенны, шли назад, ведя тело к выходу из комнаты самостоятельно, наплевав на желание посмотреть на бездушное тело отца, лежащее на полу в луже собственной крови. Ноги тряслись, дверь издала глухой, но надоедливый скрип, приглашающий Томомэ выйти из комнаты. Оставить все беды за дверью, увидеть жизнь в других красках . . . скорее более темных. Остаться с постоянным чувством вины, с постоянным чувством тревожности, что кто-то узнает, кто-то знает уже. Кто-то следил, смотрел, за каждым ударом лезвием в грудь собственного отца, что даже не сопротивлялся. Он верил, верил что его дочь делает это не проста, с определенной целью. Он ждал, когда перестанет дышать и чувствовать боль. Он был ей благодарен. Все слуги оставались такими, какими были всегда. Дамы танцевали и болтали, распространяя сплетни. Следя за дамами, желание было таково — что сплетни не о Томомэ, не об отце. Месть — это не то, чем нужно гордится. Так Томэ говорил отец, после убийства матери. Он и тогда знал, что умрет, у мрет от рук родной дочери.