Когда победа теряет вкус

— Что будем делать после чемпионата? — спросил Влад, присаживаясь на край кровати и закидывая ногу на ногу. — Хочется как‑то запомнить свой международный старт, — улыбнулся Дикиджи, обводя взглядом скромный гостиничный номер. — Всё‑таки не каждый день выступаешь за другую страну на мировом первенстве. Петя, который стоял у окна, обернулся и хмыкнул: — Сначала бы откатать, — усмехнулся Гуменник, скрещивая руки на груди. — До финиша ещё дожить надо. — Откатаем, — уверенно проговорил Влад, энергично махнув рукой. — Когда мы не откатывали‑то? Да мы эту программу уже во сне можем исполнить и с закрытыми глазами, и на одной ноге! Он поднялся и начал расхаживать по комнате, воодушевляясь собственной идеей: — Вот что я предлагаю: как только всё закончится неважно, с какими результатами, идём в самый громкий клуб Вены! Танцуем до утра, пьём шампанское, знакомимся с красотками… Ну, или с красавчиками, кто кого предпочитает. Главное чтобы громко, ярко и чтобы потом ни один из нас не смог вспомнить, как добрался до отеля! Петя рассмеялся, качая головой: — Ты всегда мыслишь масштабно, Влад. А если после проката сил ни на что не останется? — Сил не останется только у тех, кто плохо катался, — парировал Дикиджи. — А мы с тобой, дружище, откатаем так, что зал встанет. И тогда… тогда нас будет ждать настоящая праздничная ночь! Петя покачал головой, но в его глазах мелькнуло согласие: — Ладно, уговорил. — Я так зажгу с какой‑нибудь красоткой, — мечтательно проговорил Дикиджи, — Эмбер, например, ничего такая… Стройная, стильная, да и улыбается всегда так… загадочно. — Ей девушки нравятся, Влад. Дикиджи замер на полуслове, моргнул, потом резко выпрямился: — Что, правда? — Он удивлённо вскинул брови. — Да ладно! А я‑то думал… Ну, знаешь, как она с Сарой Эверхард общается так тепло, так внимательно… — Вот именно, — кивнул Петя. Влад на секунду задумался, почесал затылок, потом махнул рукой: — М‑да, тогда… тогда просто с какой‑нибудь девчонкой! — проговорил он, и в его голосе снова зазвучали бодрые, оптимистичные нотки. — В Вене, уверен, найдётся пара‑тройка фанаток фигурного катания, которые мечтают потанцевать с фигуристом. Или хотя бы с тем, кто делает четверной аксель и не падает... Петя рассмеялся: — Главное, чтобы после этого танца ты смог вспомнить, где твой номер в отеле. А то будем тебя искать по всем клубам Вены. — О, не переживай, — отмахнулся Влад. — Память на такие вещи у меня железная. Особенно если девчонка симпатичная. — Ну-ну, — хмыкнул Петя, качая головой. — Посмотрим, что останется от твоей «железной памяти» после шампанского и танцпола. Начало чемпионата. Короткая мужская программа. За кулисами царил тот особый хаос, который бывает только перед стартом чемпионата. Воздух был пропитан запахом озона от работающих генераторов льда, смешанным с ароматом дорогого парфюма и холодным потом. Освещение здесь было приглушенным, чтобы глаза спортсменов успели адаптироваться к яркому свету рампы, которая ждала их на арене. Илья стоял в углу, отгородившись от мира массивными наушниками. Его глаза были закрыты. Он не просто слушал музыку, он жил в ней. Его корпус едва заметно покачивался в такт сложному ритмическому рисунку. Только что он исполнил элемент, который заставил бы замереть любой стадион: четверной аксель. Не на льду, конечно, здесь, на покрытии. — Молодец, — сказал Аларик негромко, но твердо, зная, что Илья слышит его даже сквозь музыку,— Также прыгни в короткой программе. И вспомни, что музыка, которую ты выбрал, должна быть идеально подходящей. Илья чуть приподнял подбородок, давая понять, что услышал, но глаз не открыл. Сейчас он «наматывал» на себя образ, превращаясь из обычного парня в того самого спортсмена, который выйдет через час и будет резать лед. А в десяти метрах от этой сосредоточенной тишины кипела другая энергия. Петя Гуменник разминался с такой страстью, будто от этого зависела его жизнь. Если Илья напоминал сжатую пружину или хищника, замершего перед броском, то Петя был вихрем. Он делал прыжки в высоту. Он делает серию подскоков: серия мелких, быстрых прыжков на прямых ногах, чтобы «разбудить» голеностоп, затем резко переходит на баттерфляй, имитацию прыжка с заносом ног, как на льду, но в воздухе его корпус оставался идеально прямым, руки описывали широкие круги. Он отошел к воображаемой точке, глубоко присел, сделав мощный заход. Его бедра напряглись, спина стала абсолютно прямой. Петя взорвался вверх. Это была имитация четверного тулупа. В воздухе он успел сгруппироваться так плотно, что колени коснулись груди, сделал четкую «закрутку» руками, контролируя ось вращения, и приземлился на мягкое покрытие. Влад Дикиджи стоял в противоположном углу разминочной зоны, отгороженный от остальных невидимой, но ощутимой границей. Форма сборной Японии сидела на нем безупречно, белая, с алыми акцентами, но сейчас он чувствовал себя не спортсменом, а заложником собственного пути. «Ты нужен пока полезен». Слова отца врезались в сознание с такой силой, будто прозвучали не два месяца назадпо, а только что над самым ухом. Влад замер на мгновение, пальцы, сжатые в кулаки, побелели на костяшках. Где-то в груди неприятно кольнуло, подкатил ком, который хотелось то ли проглотить, то ли выплюнуть вместе с непрошеными эмоциями. Влад резко тряхнул головой так, что капли пота разлетелись в стороны. Нет. Сейчас нельзя. Не время. Мысли о родителях, о цене выбора, о том, оправдывает ли он чужие ожидания. Четверной сальхов. Идеальная группировка, руки прижаты, ось как струна. Приземление мягкое, почти неслышное, но Влад тут же заставил себя повторить: вскочил, развернулся, снова заход. Ты нужен пока полезен. В этот раз фраза промелькнула быстрее, уже не раня, а скорее подстегивая. Влад усмехнулся краем губ горько, одними уголками. Что ж, он будет полезен. Он докажет. Всем. И себе в первую очередь. — На лед приглашается Владислав Дикиджи, Япония! Голос арены разорвал напряженную тишину, прокатившись под сводами стадиона мощным эхом. Влад замер на мгновение. Слова отца, которые еще минуту назад пульсировали в висках, вдруг исчезли. Стерлись. Остался только свет яркий, ослепляющий, льющийся из распахнутого выхода на арену. Он сделал шаг. Аларик собрал их за кулисами, в узком коридоре, где еще пахло морозным льдом и потом. Илья и Петя стояли перед ним. — Молодцы, — сказал Аларик коротко, но с той интонацией, которая значила больше, чем длинные речи. Он перевел взгляд с одного на другого, и в этом взгляде было одобрение. Спокойное, тренерское, без лишних эмоций, но такое, что Петя чуть шире улыбнулся, а Илья едва заметно кивнул, принимая похвалу как должное. Чуть поодаль Влад заканчивал разговор с кем-то из технической группы. Он видел эту сцену, Аларика, Илью, Петю,но не подошел. Сделал шаг в сторону своего тренера, и только тогда что-то дрогнуло в его лице. Он слегка ссутулился, плечи чуть подались вперед, будто он пытался стать меньше, незаметнее. Внутри все сжалось от привычного ожидания: сейчас будет разбор, сейчас скажут, что мог лучше, что третье место это не победа, что нужно было не ошибиться на выезде с каскада. Он подошел к Китамуре. Мужчина стоял, скрестив руки на груди, и смотрел на табло, где еще горели итоговые цифры. Влад замер рядом, не зная, что сказать. Извиниться? Оправдаться? Сказать, что он сделал все, что мог? Но Китамура не стал говорить ни о том, ни о другом. Он повернулся к ученику. Вместо этого он шагнул вперед и просто обнял его. Крепко, по-отечески, с силой, которая передавалась сквозь ткань куртки. Влад замер, не ожидая такого жеста. — Это твой первый международный старт, — сказал Китамура негромко, почти уткнувшись в плечо ученика. — Ты откатал очень даже хорошо. Голос тренера звучал ровно, но в нем не было привычной требовательной ноты, только спокойная, твердая уверенность. Китамура отстранился, заглянул Владу в глаза и добавил: — Впереди произвольная. Коридор гостиницы был длинным, выстеленным приглушенным светом и мягкой ковровой дорожкой. Влад шел медленно, чувствуя, как усталость после соревновательного дня наконец-то начинает брать свое. Плечи слегка опущены, мысли где-то далеко, он все еще прокручивал в голове свои элементы, выезды, оценки, то самое третье место. Он почти поравнялся с поворотом, когда из-за угла вышел высокий парень. Влад узнал его мгновенно, по походке, по знакомому силуэту, который столько раз мелькал на экране телевизора, когда Влад следил за стартами, на которых сам не выступал. Максим Наумов. Сборная США. Влад хотел поздороваться. Губы уже приоткрылись, чтобы произнести что-то простое, короткое, может быть, на английском или даже на русском, но слова застряли в горле. Максим прошел мимо быстрым, сосредоточенным шагом, даже не взглянув в его сторону. Влад проводил его взглядом и вздохнул, опуская голову. Ну не успел, значит, в другой раз. Он сделал еще пару шагов и вдруг почувствовал легкое прикосновение к плечу. Влад резко развернулся инстинктивно, по-спортивному, всем корпусом. Перед ним стоял Максим. Тот самый, который только что прошел мимо. Теперь он замер напротив, и в его руке был сжат кулак. — Что? — вырвалось у Влада по-русски, прежде чем он успел подумать. Голос прозвучал хрипловато, с ноткой недоумения. Максим улыбнулся. Улыбка у него была открытая, простая, без той настороженности, которая обычно возникает между соперниками. — Отлично откатал, — сказал он, и его рука с сжатым кулаком чуть качнулась вперед, приглашая. Влад моргнул, все еще не понимая. — Что? Максим чуть протянул кулак ближе, терпеливо, как объясняют очевидное тем, кто почему-то не понимает с первого раза. — Протяни кулак и ударь по моему. Влад смотрел на него, на этот протянутый кулак, на улыбку, которая не требовала ничего, кроме простого человеческого жеста, и вдруг почувствовал, как где-то в груди отпускает что-то, что было сжато весь день. Он улыбнулся. Сам не понял, как это вышло, но улыбка разлилась по лицу широкая, почти глупая, та, которую невозможно сдержать. Он вытянул руку, сжал пальцы в кулак и ударил легко, но звонко, по кулаку Наумова. Максим кивнул, улыбнулся еще раз и пошел дальше по коридору, растворившись в полумраке гостиницы так же быстро, как и появился. А Влад остался стоять на месте. Он смотрел вслед уходящему сопернику, потом перевел взгляд на свою руку, все еще сжатую в кулак, и снова улыбнулся. Как дурачок. Как идиот, который только что получил что-то важнее медали простое «ты молодец» от того, кто понимает, чего это стоит. Он так и стоял в пустом коридоре, глупо улыбаясь своим мыслям, и чувствовал, как тяжесть прошедшего дня постепенно тает, уступая место чему-то теплому и легкому. Илья вышел на крыльцо гостиницы, когда вечерний воздух уже остыл, а небо над городом приобрело тот глубокий синий оттенок, который бывает только после заката. Он стоял под козырьком крыши, прислонившись плечом к колонне, и смотрел в экран телефона. Свет от дисплея выхватывал его лицо из темноты, спокойное, сосредоточенное, но в глазах пряталась какая-то странная усталость, не та, что бывает после соревнований, а другая, глубокая. Мама писала коротко, без лишних слов, как всегда. Сначала строчка, от которой у Ильи что-то тепло разлилось в груди: «Хорошо справился, сынок». Он перечитал эти слова дважды, позволяя себе на секунду почувствовать себя просто сыном, а не чемпионом, не спортсменом, за которым следят тысячи глаз. Просто мальчиком, чья мама гордится им. А потом он прочитал следующее. И тепло ушло. «По окончанию чемпионата, позови Петю к нам. Я хочу лично его увидеть». Илья замер. Телефон в руке стал вдруг тяжелым, неудобным, словно это был не привычный гаджет, а какой-то чужой предмет. Он смотрел на буквы, складывающиеся в имя, и чувствовал, как внутри что-то сжимается. Петя. Мама просит привести Петю. Ту самую улыбку, тот смех, те глаза, которые Илья научился не замечать, но которые все равно преследовали его каждый раз, когда они оказывались рядом. Как можно привести человека, которого любишь? Вопрос ударил внезапно, без предупреждения, и Илья даже не понял, откуда он взялся. Мысль прокралась в голову тихо, но остро, как лезвие. Он зажмурился на секунду, пытаясь прогнать ее, но она не уходила, пульсировала где-то в висках, в груди, в кончиках пальцев, которые вдруг задрожали. Он сам разорвал эти отношения. Сам. Потому что так было правильно. Теперь мама просит привести его. Как будто ничего не было. Как будто сердце можно настроить заново, как программу, удалив ненужные файлы. Как будто можно смотреть на Петю, стоять рядом, слышать его голос и делать вид, что чувства прошли. А они не прошли. Илья знал это точно. Они просто замерли, затаились где-то глубоко, ожидая момента, чтобы снова вырваться наружу. И мама своим приглашением сейчас, сама того не зная, открывает ту дверь, которую Илья так старательно заколотил. Он убрал телефон в карман, не ответив. Облокотился о перила крыльца, глядя в темнеющее небо, и чувствовал, как внутри нарастает глухая, беспомощная тоска. Как можно привести человека, которого любишь, когда сам же сказал ему «прощай»? Как стоять рядом с ним в доме, где пахнет мамиными пирогами, и притворяться, что все эти чувства лишь глупая ошибка, которую он исправил? Как сделать так, чтобы сердце слушалось головы? Илья провел ладонью по лицу, устало, медленно, и остался стоять под крышей гостиницы, глядя в никуда. Ветер трепал воротник его куртки, но холода он не чувствовал. Только пустоту внутри, которую он сам же и создал. Позвать Петю. Сделать вид, что они просто друзья, просто соперники, просто два человека, которых свел спорт. Улыбнуться маме, сказать: «Это Петя, помнишь?» и не дать голосу дрогнуть. Смотреть на эти глаза, на эту улыбку, и не позволить себе вспомнить, каково это держать его за руку, когда никто не видит. Илья не знал ответа. Он только знал, что придется. Потому что мама просит. Потому что отказать ей он не может. Потому что Петя, скорее всего, согласится вежливый, открытый, всегда готовый прийти на помощь. И они будут сидеть за одним столом, и Илья будет чувствовать тепло его плеча через сантиметры воздуха, и делать вид, что ничего не было.