Когда победа теряет вкус

Илья стоял перед дверью квартиры Киры, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле, а ладони становятся влажными, несмотря на холодный вечерний воздух. Он поднял руку, постучал сначала тихо, несмело, потом громче, настойчивее, потому что боялся, что не услышат, или, наоборот, боялся, что услышат слишком быстро и откроют, и тогда уже нельзя будет отступить. Он ждал. Секунды тянулись как резина, и он уже почти надеялся, что никого нет дома, что можно будет уйти, отложить этот разговор на завтра, на послезавтра, на никогда. Но дверь открылась. Кира стояла на пороге, улыбаясь той своей мягкой, доверчивой улыбкой, от которой у Ильи каждый раз перехватывало дыхание. Волосы её были собраны в небрежный пучок, на плечи накинут уютный кардиган, и она выглядела такой домашней, такой беззащитной, что Илья на секунду забыл, зачем пришёл. — Привет, Илья, — улыбнулась она, и в её голосе не было ни подозрения, ни тревоги, только радость от того, что он пришёл. Илья сглотнул ком в горле, попытался выдавить из себя улыбку, но лицо не слушалось. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и чувствовал, как внутри всё сжимается от осознания того, что сейчас он разрушит эту улыбку. Разобьёт её на тысячу осколков, как зеркало, в которое она смотрелась каждое утро. И уже ничего не склеить. Илья открыл рот, чтобы что-то сказать, но слова застряли в горле, и он только молча смотрел на Киру, которая всё ещё улыбалась, не зная, какая буря приближается к её порогу. Илья стоял на пороге, чувствуя, как подкашиваются ноги, а каждое слово, которое он готовил, рассыпается в прах. Кира говорила быстро, легко, будто не замечала его состояния, будто всё было как обычно, он пришёл, она рада, они будут вместе сидеть, есть, обсуждать какие-то глупости. Илья открыл рот, чтобы сказать самое важное, то, ради чего он пришёл, но она его перебила, даже не давая начать. — Кира, я… — Ты проходи! — воскликнула она, делая шаг назад и приглашая его в квартиру жестом руки. — Ты чего стоишь на пороге? Ты чего такой грустный? Она смотрела на него с беспокойством, но в её глазах не было страха, только желание помочь, развеселить, сделать так, чтобы его морщинка между бровями разгладилась. Илья шагнул внутрь, чувствуя, как закрывается дверь, как отрезает путь к отступлению. Он хотел сказать, что случилось, что случилось нечто ужасное, что он не тот, за кого себя выдаёт, но Кира уже продолжала, не давая ему и слова вставить. — Что случилось? — спросила она, хлопая ресницами. И, не дожидаясь ответа, добавила: — Давай, я сейчас схожу на кухню, принесу нам покушать, а ты пока можешь найти на моём ноутбуке в интернете, как распадаются атомы, пожалуйста? Она сказала это буднично, будто просила его вынести мусор или помыть посуду. Илья замер, не понимая, шутит она или нет. Атомы. Распад. Какая ирония, он пришёл рассказать о том, как распадается их любовь, а она просит найти в интернете про атомы. Кира, не дожидаясь ответа, развернулась и убежала в глубь квартиры, на кухню, откуда уже слышался звон посуды и её тихое, беззаботное пение. Илья остался стоять в прихожей, глядя ей вслед, и чувствовал, как внутри нарастает тяжесть. Он не мог сказать ей сейчас. Не мог разрушить эту картину, девушку, которая готовит для него ужин и даже не подозревает, что этот ужин станет последним. Он просто стоял, переминаясь с ноги на ногу, и смотрел на закрытую дверь на кухню, за которой Кира напевала что-то весёлое, не зная, что через несколько минут её мир рухнет. Атомы, блин. Атомы. Илья прошёл в комнату Киры, чувствуя себя чужим в этом уютном, знакомом пространстве, где каждая вещь напоминала о ней, о её мягких игрушках, о разбросанных заколках, о пледе, в который они кутались вместе холодными вечерами. Но сейчас он не замечал уюта. Он искал ноутбук, чтобы сделать то, о чём она просила, чтобы оттянуть неизбежный разговор, чтобы хоть на несколько минут забыть, зачем пришёл. Ноутбук лежал на кровати, приоткрытый, с тихо горящим экраном. Илья сел на край, провёл пальцем по тачпаду, собираясь открыть новый браузер, вбить запрос, сделать вид, что всё нормально. Но рука соскользнула неловко, нервно, и вместо новой вкладки открылась та, что была открыта до этого. Страница загрузилась мгновенно, и Илья замер, вглядываясь в строчки, которые вдруг перестали быть просто буквами и превратились в пощёчину. В бомбу замедленного действия, которая взорвалась прямо у него в руках. «Илья Малинин и Пётр Гуменник фанфики, отношения». Он смотрел на экран, и мир вокруг переставал существовать. Крики за закрытой дверью, запах еды с кухни, тихое пение Киры, всё исчезло, растворилось, остались только эти слова, которые жгли глаза, как кислота. Илья начал лихорадочно кликать по истории запросов, пальцы дрожали, тачпад скользил, но он не останавливался, потому что должен был знать. Должен был понять, как долго это продолжалось, как глубоко она копалась в том, что не должно было стать чужим секретом. Строки запросов мелькали одна за другой: «Малинник реален». Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Илья перевёл дыхание, чувствуя, как в груди нарастает что-то тяжёлое, липкое, не гнев даже, а какое-то первобытное, животное чувство предательства. Кира, его Кира, которая улыбалась ему каждое утро, которая ждала с турниров, которая верила, что он её, она знала. Она знала. Может быть, не всё, но достаточно, чтобы строить догадки, читать, искать подтверждения, жить в этом чужом, выдуманном мире, где он и Петя были не просто соперниками. Он открыл вкладку со страницей сайта, где пишут фанфики. Тексты, длинные, многоглавные, с нежными заголовками и откровенными тегами. Илья не читал, не мог, не сейчас, но его взгляд упал на имя автора. Имя, которое он знал так же хорошо, как своё. Кира. Она писала это сама. Она придумывала диалоги, описывала жесты, вкладывала в чужие уста слова, которые они с Петей никогда не произносили, но которые, возможно, где-то в глубине души хотели сказать друг другу. Она создавала их отношения, параллельную вселенную, где они были вместе, где их любовь была такой же настоящей, как шоколад и звёзды. Илья откинулся на спинку кровати, уронив руки вдоль тела, и уставился в потолок. В голове гудело, перед глазами плыли строчки запросов, чужие слова, чужие фантазии. Кира знала. Может быть, догадывалась, может быть, подозревала, но вместо того, чтобы спросить, вместо того, чтобы кричать, скандалить, плакать, она пошла в интернет. Она читала про них. Писала про них. Жила в их истории, пока они жили свою, настоящую, полную лжи и недомолвок. Илья закрыл глаза и почувствовал, как по щеке скатывается слеза, одна, другая, третья. Не от злости. Не от обиды. От той странной, нелепой благодарности, что Кира, вместо того чтобы ненавидеть, выбрала мечтать. И от осознания того, что он не заслужил ни её любви, ни её фантазий, ни её тихого, вымученного принятия. Он предатель. А она та, кто прощает, даже не зная, за что. Илья вытер слезы, закрыл браузер, вернулся на чистую страницу и вбил «как распадаются атомы». Кира вошла в комнату, осторожно ступая по ковру, чтобы не расплескать, и поставила на небольшой столик у кровати две тарелки. Пар поднимался над куриными отбивными, овощи на пару красиво лежали рядом с рассыпчатым рисом, и вся эта домашняя, уютная картина так не вязалась с тем, что творилось у Ильи внутри. Она села рядом, поправила плед и только тогда заметила его лицо, опухшие веки, влажные дорожки на щеках, покрасневшие глаза. — Ты чего плачешь? — встревожилась Кира, и её голос стал мягким, почти материнским. Она наклонилась ближе, заглядывая в лицо. — Тебе больно? Илья сглотнул ком в горле, чувствуя, как сердце колотится где-то в районе гортани. Он не знал, как спросить, как подобрать слова, чтобы не разрушить всё одним ударом, но понимал, что тянуть нельзя. Слишком долго он молчал. Слишком долго врал. И Кира, которая сейчас смотрела на него с такой заботой, заслуживала правду. Хотя бы сейчас. — Как давно ты знаешь? — спросил он тихо, почти шёпотом. Кира нахмурилась, не понимая: — О чём? Илья посмотрел ей прямо в глаза, и в этом взгляде была вся его усталость, вся боль, всё отчаяние человека, который устал притворяться. — О нас, — сказал он, и это слово повисло в воздухе тяжёлым, многозначительным грузом. Кира моргнула, растерянно улыбнулась, будто он сказал что-то смешное. — О нас? Ну, мы встречаемся с тобой, или я что-то не знала? Она всё ещё не понимала. Илья выдохнул, собираясь с силами, и выпалил прямо, без обиняков, потому что больше не мог ходить вокруг да около: — Я про меня и Петю. Что мы в отношениях. То, что произошло дальше, Илья не ожидал. Кира не заплакала, не закричала, не убежала, хлопнув дверью. Она подскочила с кровати так резко, что тарелки на столике задребезжали, и её лицо озарилось такой яркой, счастливой улыбкой, будто она только что выиграла в лотерею. Она сияла, как начищенный пятак, и трясла руками, не зная, куда деть переполняющую её радость. — Что?! — воскликнула она, и голос её звенел от восторга. — Вы встречаетесь? Значит, я была права! Илья вытаращил глаза. Челюсть отвисла, и он не мог выдавить из себя ни слова, потому что происходящее вписывалось в его картину мира так же органично, как слон в посудной лавке. — Чт… — начал он, но Кира уже неслась, перебивая его, захлёбываясь словами: — Я всегда верила в вас! Мне нравилось вас смотреть, как вы иногда касаетесь друг друга! Вот удача! Она прижала руки к груди, счастливая, сияющая, и Илья наконец нашёл в себе силы остановить этот безумный поток. — Стоп, стоп! — сказал он, чувствуя, как мир переворачивается с ног на голову. — Не так быстро. Ты шипперила нас и раньше? Кира кивнула, и в её глазах блестели слёзы уже не удивления, а счастья, такого настоящего, такого искреннего, что Илья на секунду забыл, зачем вообще пришёл. — Уже два года! — выпалила она. — Я так рада! Она подпрыгнула на месте, и её радость была такой заразительной, что Илья, сам не понимая как, вдруг почувствовал, что уголки его губ тоже ползут вверх. Он смотрел на эту девушку, свою девушку, которая только что узнала, что её парень изменял ей с другим мужчиной, и вместо обиды и скандала прыгала от счастья за них. За него и Петю. За тех, кого она, оказывается, любила как персонажей своего любимого фанфика. Илья не знал, плакать ему или смеяться. Но внутри, где-то глубоко, где пряталось самое настоящее, начало разгораться что-то тёплое, почти согревающее. Илья протянул руку, останавливая её, потому что Кира уже начала подпрыгивать на месте с таким видом, будто готова была бежать и кричать эту новость на каждом углу. Он взял её за плечи, слегка сжал, заставляя замереть, посмотреть на него. Глаза его были серьёзными, почти суровыми, хотя внутри всё ещё бушевало недоумение от её реакции. — Никому ни слова, — сказал он медленно, чеканя каждое слово, чтобы она поняла: это не шутка. — Я серьёзно. Это тайна останется тайной до тех пор, пока мы сами с ним не решим. Поняла? Кира закивала, как болванчик, и в её глазах горел тот самый огонь, который бывает у людей, посвящённых в великую тайну. Она прижала палец к губам, изображая немого, и прошептала: — Да! Да! Илья выдохнул, отпуская её плечи, и на его лице мелькнула тень улыбки горькой, усмешливой, направленной больше на себя, чем на неё. «Я всё это время встречался с яойщицей, — подумал он, — и даже не догадывался». Мысль была абсурдной, смешной, почти нелепой в своей неожиданности. Два года. Два года она читала фанфики, шипперила его с Петей, придумывала их диалоги, их жесты, их любовь и всё это время он врал ей, встречаясь с ней, целуя её, изображая то, чем никогда не был. И вместо того чтобы ненавидеть, она прыгала от счастья. Илья покачал головой, чувствуя, как где-то в груди разливается странное, почти незнакомое тепло, не оправдание, нет, скорее удивление. Люди удивительные существа. Кира в особенности. Кира, не унимаясь, подошла ближе, заглянула ему в лицо, и в её взгляде читалась та самая надежда, которую он так боялся в ней разбудить. — А у вас есть хоть одна совместная фотка? — спросила она, понижая голос до заговорщического шёпота. — Я скажу, что это фотошоп, честно! Она даже руку подняла, клятвенно, как в детстве, когда обещали хранить секреты. Илья смотрел на неё, взъерошенную, счастливую, нелепую в своём энтузиазме, и в который раз думал, как он вообще заслужил такого человека в своей жизни. Пусть даже не как девушку. — Нет, — сказал он тихо, опуская взгляд. — Пока нет. В этом «пока» слышалось что-то важное, обещание того, что, может быть, когда-нибудь они с Петей перестанут прятаться. Когда-нибудь, когда страх уйдёт, когда отцовский гнев стихнет, когда мир станет чуть добрее. Илья поднял глаза на Киру, и она кивнула. — Я подожду, — сказала она просто, и в этой простоте было столько тепла, что Илья не выдержал и притянул её к себе, обнял, уткнувшись носом в её макушку. Максим тренировался на своем катке. Там, где каждая трещина на льду была знакома, где пахло морозом и старым деревом трибун, где он провел большую часть своей жизни, падая и вставая, проигрывая и побеждая. Но сегодня лед не слушался. Первый прыжок смазанный выезд, нога дрогнула, и он едва удержался, чтобы не упасть. Второй еще хуже, приземление на две ноги, и он вылетел за борт, зацепившись плечом за подушку. Максим с досады плюхнулся прямо на лед, растянувшись на спине, глядя в высокий потолок, где мигали лампы дневного света. Холод проникал сквозь тонкую ткань костюма, но он не чувствовал только горечь во рту и тяжесть где-то в груди. Эрика Хорди, его тренер, женщина с жестким взглядом и мягким сердцем, которое она тщательно прятала за стальной маской профессионализма, подъехала к бортику. Она скрестила руки на груди и смотрела на своего ученика сверху вниз, не выражая ни жалости, ни раздражения. — Максим, если так будешь сидеть и дальше, то не поедешь ни на какой чемпионат Европы, ни на чемпионат мира, — сказала она, и в голосе ее звучала та спокойная, отрезвляющая правда, которую он привык слышать от нее. Максим приподнялся на локтях, посмотрел на нее снизу вверх. — Я знаю, но… — начал он, ища оправданий, хотя их не было. — То, что тебя мучает, — перебила Эрика, и голос ее стал чуть мягче, но не настолько, чтобы Максим расслабился, — это потом. Сейчас ты пришел, чтобы тренироваться. Поэтому вставай, или уходи и не занимай чужого места. Слова прозвучали жестко, почти грубо, но они были тем, что ему нужно было услышать. Максим замер. Руки, которыми он опирался о лед, вдруг перестали дрожать. Он смотрел на Эрику, но видел не ее, а строчки запросов, сообщения Влада, свою руку, нажимающую на блокировку. И вдруг слова тренера ударили не в бровь, а в глаз, пробили ту самую броню, которую он выстроил вокруг себя. «Не занимай чужое место», — эхом отозвалось в голове. Максим уставился на лед, на его холодную, безразличную гладь, и что-то внутри него щелкнуло, перевернулось, встало на место. Он тихо, почти неслышно, прошептал, глядя в никуда, туда, где между синими линиями разметки вдруг открылась истина: — Все это время я занимал чужое место в жизни Влада… Эрика наклонила голову, не расслышав. — Что? Максим поднял на нее глаза, и его лицо преобразилось. Ушла та тяжелая, давящая хандра, что висела на нем последние дни, уступив место чему-то новому, может быть, принятию, может быть, облегчению. Он улыбнулся светло, искренне, впервые за долгое время и ответил: — Ничего. Он подскочил со льда одним упругим движением, отряхнулся, поправил костюм и снова встал в исходную для прыжка. В голове его больше не было хаоса. Он смотрел на Влада не как на потерю, а как на то, что должно было случиться. «Влад в своей жизни встретит еще много людей, — подумал Максим, разгоняясь по дуге. — Парней, девушек. Ведь возможно, дело не в том, чтобы любить парня. А в том, что Влад не хочет любить меня». Он оттолкнулся ото льда и взмыл в воздух. Прыжок получился чистым, высоким, с идеальным вращением и уверенным приземлением, от которого лед хрустнул под ребром конька. Максим выдохнул, чувствуя, как по венам разливается то самое второе дыхание, которое он потерял было в Вене, но нашел снова здесь, на своем катке. — Я поеду на чемпионат, — сказал Максим, не оборачиваясь, но Эрика услышала. И усмехнулась, пряча довольную улыбку в воротник куртки. Лед был холодным, но внутри у Максима горел огонь. Тот самый, который не гаснет, даже когда кажется, что все кончено. Лед в Японии был другим. Не лучше и не хуже, чем в Вене или Питере, просто иным, более упругим, что ли, или, может быть, Владу просто казалось, потому что он злился. Злился на Максима, на себя, на эту дурацкую ситуацию, в которой оказался, сам не понимая как. Он разогнался, сделал заход, прыгнул и приземлился идеально, поймав ребром тот самый хруст, который говорил о чистоте исполнения. Влад выпрямился, раскинул руки в стороны и, не сдерживая больше ярость, которая копилась в нем последние дни, выкрикнул на русском, чтобы никто из посторонних не понял, насколько ему плохо: — Да хрен там плавал! Я так просто это не оставлю! Я ему устрою! Голос его разнесся под сводами катка, отразился от стен и вернулся эхом, полным решимости. Китамура, который стоял у бортика с секундомером в одной руке и блокнотом в другой, медленно поднял голову и посмотрел на своего ученика долгим, изучающим взглядом. В глазах его читалось то, что Влад уже привык видеть, смесь усталости, вечного терпения и легкого, почти незаметного снисхождения. Тренер вздохнул, покачал головой и пробубнил себе под нос, хотя Влад все равно услышал: — Ну хоть прыжок нормально приземлил. Он перевел взгляд на лед, на разметку, на то место, где Влад только что откатал свою дорожку, и голос его снова стал командным: — Давай еще четверной аксель!