Когда победа теряет вкус

После короткой программы, где Эдмунд занял лишь пятое место, он решил действовать по-другому. Медаль ускользала, конкуренты дышали в спину, и привычная тактика «я лучший, и плевать на остальных» перестала работать. Нужно было что-то менять и Эдмунд думал недолго. Он решил вывести своего главного конкурента, Влада Дикиджи, на эмоции. Те самые эмоции, которые в фигурном катании могут помешать хорошо откатать программу, заставить дрожать колени, путаться мысли, сбиваться дыхание. Морин не был психологом, но он был наблюдательным. Он видел, как Влад смотрит на Наумова. Видел, как меняется его лицо, когда Максим рядом. И он знал, как этим воспользоваться. Он про себя усмехнулся, когда в общей столовой, где фигуристы собирались после напряженного дня, он подсел к Малинину, Гуменнику и Наумову. Но подсел не просто рядом, а слишком близко к Максу, почти вплотную, так, что их плечи почти соприкасались. Эдмунд знал, что Влад сидит где-то за соседним столом, что он видит эту картину, что внутри него уже закипает ревность, смешанная с бессильной злостью. Морин улыбнулся широко, дружелюбно, как улыбаются старым приятелям, и похлопал Максима по плечу, фамильярно, почти по-свойски. — Привет, — сказал он, и в его голосе звучала та особая, сладкая интонация, которую он обычно не использовал. — Хорошо откатал, четвертое место. Можешь побороться за пьедестал. Максим поднял голову от тарелки, удивленный таким вниманием. Он не был знаком с Эдмундом близко, они пересекались только на соревнованиях, и то мельком. Но жест был дружеским, слова поддерживающими, и Наумов не видел причины быть грубым. Он улыбнулся в ответ искренне, открыто, и сказал: — Спасибо за поддержку, Эдмунд. Да, ради этого я сюда и приехал. Морин про себя усмехнулся. Он чувствовал взгляд Влада, направленный на них, чувствовал напряжение, которое разливалось в воздухе. Этого было достаточно. Пока. Он снова слегка похлопал Максима по плечу, задержав ладонь на долю секунды дольше, чем следовало, и откинулся на спинку стула, делая вид, что расслаблен и доволен. Разговор продолжился, но Эдмунд больше не слушал. Он думал о том, как блеф может стать реальностью, как маленькая провокация способна изменить расстановку сил. Влад был хорошим фигуристом, но его слабость была слишком очевидна. И Эдмунд собирался воспользоваться этим, любой ценой. Влад видел эту картину. Видел, как Эдмунд подсел к их столу, как он слишком близко наклонился к Максиму, как похлопал его по плечу, как улыбнулся той своей приторной, фальшивой улыбкой. Видел, как Максим, ничего не подозревая, ответил на эту улыбку, как расслабился, как принял поддержку от человека, который всего час назад планировал, как вывести его из игры. Но внутри Влада не было ревности. Той самой, липкой, которая сжимает горло и застилает глаза, не было. Вместо этого поднималась холодная, тяжелая злость. Злость на Эдмунда за его лицемерие, за его грязные игры, за то, что он использует Максима как пешку. И злость на Максима за то, что он не понимает, кто сидит рядом с ним. Не видит этой фальши, не чувствует этого холода, не знает, что этот человек уже строит планы, как разрушить всё, что им дорого. Влад слегка сжимал вилку в руках, чувствуя, как металл давит на пальцы, оставляя красные следы. Но он не встал, не подошел, не высказал Эдмунду всё, что о нем думает. Он продолжил ужинать, медленно, спокойно, делая вид, что ничего не происходит. Потому что он знал: предупреждать бесполезно. Максим должен сам увидеть, что это за человек. Должен сам понять, что под маской дружелюбия скрывается зависть и злоба. Только тогда он поверит. Только тогда он перестанет улыбаться в ответ. Влад отправил в рот кусок мяса, прожевал, проглотил, даже не чувствуя вкуса. Он сидел, смотрел на свою тарелку и ждал. Ждал, когда маска Эдмунда упадет. Ждал, когда Максим прозреет. Ждал, когда правда станет очевидной для всех. А пока он просто ужинал. Со спокойным лицом и сжатой в кулаке вилкой. — Макс, не против вместе пойти до номеров в гостинице? Наши комнаты друг напротив друга, — сказал Морин, проглатывая кусок мяса и смахивая с губ невидимые крошки. Он смотрел на Максима с той особенной, почти дружеской теплотой, которая заставляла людей доверять ему, расслабляться, забывать, что на льду они враги. Наумов поднял голову от тарелки и улыбнулся. Ему было приятно, что кто-то проявил инициативу, кто-то захотел общаться не только как соперник, но и как человек. Он всегда был открыт для новых знакомств, для разговоров, для тех мгновений, когда можно забыть о соревнованиях и просто быть собой. — Да, конечно, — ответил Максим, и в его голосе слышалась искренняя радость. — Мы с тобой почти даже не общались, так что я не против познакомиться поближе. Всегда интересно узнать, что за человек скрывается за фигуристом на льду. Он даже отодвинул тарелку, показывая, что разговор для него важнее еды. Эдмунд кивнул, расплываясь в широкой улыбке, которая, казалось, могла растопить любое сердце. Но внутри, где-то глубоко, он уже праздновал победу. — Я очень этому рад, — сказал Морин, и его голос звучал мягко и проникновенно, будто он действительно ждал этого момента. Он слегка наклонил голову, изображая смущение, и добавил: — Знаешь, на таких больших соревнованиях иногда чувствуешь себя одиноко. Приятно знать, что есть кто-то, с кем можно просто поговорить. Он говорил, а сам краем глаза следил за Владом. Тот сидел за соседним столом, сжимая вилку, и не смотрел в их сторону. Но Эдмунд знал, что он слышит. Знал, что каждое его слово, каждое движение отзывается внутри Дикиджи болью и злостью. И это было именно то, чего он добивался. «Эти двое на удочке», — усмехнулся про себя Морин, возвращаясь к своему стейку. Максим уже что-то рассказывал о своих тренировках, смеялся над какой-то шуткой, и Эдмунд кивал, поддакивал, задавал вопросы, играя роль заинтересованного собеседника. Но мысли его были далеко. Он думал о произвольной программе, о баллах, о пьедестале, на котором он должен был стоять, даже если для этого придется растоптать чужие чувства. А пока он просто улыбался и ждал. Они уже выходили из столовой вдвоем, когда Влад буквально налетел на Максима, будто выскочил из-за угла, будто ждал этого момента, чтобы перехватить его, не дать уйти с другим. Он встал прямо перед Наумовым, преграждая путь, и его лицо, еще минуту назад спокойное, теперь горело решимостью. — Максим, можно с тобой поговорить и заодно проводить тебя до твоей комнаты? — спросил Дикиджи, и в его голосе слышалась едва скрываемая надежда, смешанная с той особенной, почти детской уверенностью, что ему не откажут. Он улыбнулся, но улыбка вышла нервной, дерганной, потому что внутри уже всё кипело, требовало выхода, требовало, чтобы Максим остался с ним, а не с этим… этим лицемером, который притворяется другом. Максим остановился, посмотрел на Влада, и его лицо смягчилось. Он шагнул ближе и, не думая, не анализируя, просто по привычке, которая осталась с тех времен, когда они были неразлучны, слегка потрепал Влада по голове, по этим вечно растрепанным волосам, которые он так любил. — Извини, — улыбнулся Максим, и в его голосе не было ни капли злости или раздражения, только сожаление. — Я уже иду с Эдмундом. Но мы можем поговорить потом. Влад почувствовал, как внутри всё оборвалось. Это «потом» звучало как «никогда», как отмазка, как способ избежать разговора, который так нужен был Владу. Он посмотрел на Эдмунда, который стоял в стороне, сцепив руки за спиной, и улыбался той самой своей приторной, лицемерной улыбкой, от которой Влада тошнило. И в голове что-то щелкнуло. — А он не может подождать? — спросил Влад, и его голос сорвался на почти крик, так что многие обедающие обернулись, уставились на эту сцену, на трех фигуристов, застывших в проходе. Влад даже не понял, что почти прокричал эти слова, не понял, как сильно выдал себя, как много эмоций прорвалось наружу. Он смотрел на Максима, и в его глазах горело отчаяние, смешанное с обидой, с ревностью, с тем чувством, которое он не мог назвать даже себе, не то что вслух. Максим нахмурился, убрал руку с его головы и сделал шаг назад, будто хотел рассмотреть Влада получше, понять, что с ним происходит. — Влад, Эдмунд меня первым попросил об этом же, — ответил Максим спокойно, но в его голосе зазвучали нотки недоумения. — Чего ты так рассердился? Он смотрел на друга, и в его взгляде не было ни подозрения, ни понимания. Только искреннее удивление от того, что его спокойный, веселый Влад вдруг превратился в рассерженного, почти враждебного незнакомца. Влад опустил глаза, чувствуя, как щеки заливает краской стыда. Он не мог объяснить, не мог сказать, что боится оставлять Максима наедине с Эдмундом. Не мог признаться, что этот человек пугает его, что он чувствует в нем врага, который спрятался за маской друга. Он просто стоял, сжимая кулаки, и молчал, потому что слова застревали в горле, превращаясь в горький, беспомощный ком. Влад стоял, сжимая кулаки, чувствуя, как внутри всё горит от обиды и бессилия. Он открыл рот, чтобы ответить, чтобы сказать что-то важное, то, что вертелось на языке, то, что могло всё объяснить, но слова застревали в горле, превращаясь в бессвязные обрывки. — Я просто хотел… Он не успел договорить. — Макс, а давай завтра с тобой потренируемся вместе? — спросил Эдмунд, перебив Дикиджи на полуслове, даже не взглянув в его сторону, будто Влада здесь не существовало вовсе. Его голос был сладким, дружелюбным, но Влад слышал в нем фальшь, такую явную, такую отвратительную, что захотелось схватить этого парня за воротник и вытрясти из него всю душу, но он не мог. Он стоял, как вкопанный, и смотрел, как Эдмунд улыбается Максиму, как тот отвечает на его улыбку, как они договариваются о встрече, не обращая на него никакого внимания. «Вот скотина упертая!» — подумал Влад, и мысль эта была такой злой, такой горькой, что он почувствовал, как к горлу подкатывает тошнота. — Да, конечно, — согласился Максим, и в его голосе не было ни капли сомнения. Он смотрел на Эдмунда с благодарностью, радуясь, что нашелся человек, который поддержал его, предложил тренировку, дружбу. Он не видел того, что видел Влад, не чувствовал опасности. И от этого было еще больнее. Влад не стал больше ничего говорить. Он просто развернулся и ушел, чеканя шаг, чтобы не сорваться на бег, чтобы не показать, как ему больно. На его лице застыло каменное выражение, но внутри всё кричало, плакало, просило о помощи. Он пробубнил что-то себе под нос, какие-то нечленораздельные слова, которые никто не расслышал, да и не хотел расслышать. Исчез в коридоре, оставляя за собой тишину и недоумение. А Максим с Эдмундом продолжили разговор, не заметив, как ушел Влад, или сделав вид, что не заметили. Им было хорошо вдвоем. А Влад уходил всё дальше, чувствуя, как расстояние между ними становится невыносимым, как теряется связь, которую он так отчаянно пытался сохранить. Илья проводил взглядом удаляющиеся фигуры Максима и Эдмунда, их спины, почти соприкасающиеся плечи, легкую, непринужденную походку двух людей, которым хорошо вместе. Он чувствовал, как внутри закипает что-то темное, несправедливое, от чего хотелось вмешаться, остановить, разрушить эту показную идиллию. — Кажется, Эдмунд и Макс подружились, — произнес Илья, все еще сидя за столом и не глядя на Петю. Голос его звучал ровно, но где-то в глубине слышалась та особенная, сдерживаемая грусть, которая появляется, когда видишь, как чужое счастье строится на чужой же боли. Петя проследил за его взглядом и кивнул, будто это было неизбежным, будто он сам этого хотел, сам подталкивал к этому, сам верил, что так будет лучше. — Да, я надеюсь, что Макс переключится на него, — произнес Петя, и в его голосе не было радости, только усталая, вымученная уверенность. — Так будет лучше. Потому что все равно Влад никак не увидит в нем того, кого будет жалеть всем сердцем. Они не мы. Он сказал это «не мы» с такой горечью, будто сравнивал их любовь, такую сложную, такую выстраданную, с тем, что было у Влада и Максима, и находил их историю более легкой, более простой, более обреченной на провал. Илья почему-то посмотрел вслед Эдмунду и Максу, и в его взгляде застыло что-то похожее на жалость. Он чувствовал несправедливость. Острую, почти физическую, ведь если бы Петя не сказал тогда Максу про невзаимность Влада, если бы не вмешался, не решил за них, не разрубил этот гордиев узел своим холодным, «правильным» советом, то ничего такого бы не случилось. Сейчас они, возможно, продолжали бы общаться, смеяться, ссориться и мириться, и, может быть, даже встречаться. Максим не ушел бы в себя, не заблокировал Влада, не страдал бы в одиночестве. А Влад не метался бы сейчас между ревностью и обидой, не сжимал бы вилку с такой силой, что она гнулась. Но Петя решил иначе. И теперь они пожинали плоды его решения. Илья грустно вздохнул, провел рукой по лицу и ответил, наконец, поворачиваясь к Пете: — Ты слишком строг к ним. Он посмотрел другу в глаза, и в этом взгляде не было осуждения, только тихая, щемящая грусть. — У нас же получилось. А мне тоже не нравились парни до твоего появления. Эти слова повисли в воздухе, напоминая о том, как трудно даются перемены, как долго приходится ждать, прежде чем сердце научится любить тех, кого раньше считало чужими. Илья сжал руку Пети под столом, чувствуя, как тот вздрагивает от неожиданности, и замер. — Знаешь, — прошептал Илья, и его голос был таким тихим, таким хрупким, будто он боялся, что слова разобьются, не долетев до адресата. Он смотрел на Петю, но видел не его, а себя, свою слабость, свою неспособность следовать тем правилам, которые сам же и придумал. — Кажется, я не могу держать ту дистанцию, которую сам и придумал. Я хочу очень тебя обнимать, целовать и просто быть с тобой рядом. Он сжал пальцы, вцепился в руку Пети, будто боялся, что тот исчезнет, растворится в этом шумном зале, среди чужих людей и чужих разговоров. Его сердце колотилось где-то в горле, и он чувствовал, как кровь приливает к щекам, как внутри всё переворачивается от этого простого, такого отчаянного признания. Он не хотел дистанции, н хотел пауз, не хотел ждать до Олимпиады. Он хотел здесь и сейчас. Прямо сейчас. Петя слегка улыбнулся, и в этой улыбке было столько тепла, столько понимания, столько той самой любви, ради которой они прошли через ад и вернулись обратно. Он сжал в ответ руку Ильи, провел большим пальцем по его костяшкам, чувствуя, как дрожит этот сильный, всегда уверенный в себе человек. — Я тоже не могу держать дистанцию, — ответил Петя, и его голос не дрогнул, потому что он давно уже принял эту правду, смирился с ней, перестал бороться. — Ты видел, как, кстати, Эдмунд смотрит на Макса? — сказал Петя, и его голос звучал тихо, но в нем слышалась та особая, цепкая интонация, которая заставляла Илью вслушиваться в каждое слово. — Это очень даже не дружеский взгляд. Таким взглядом Макс смотрит на Влада. Он говорил уверенно, будто читал чужие души, как открытые книги, будто видел то, что другие предпочитали не замечать. Илья усмехнулся, качнул головой и ответил, не глядя на Петю, а все еще провожая взглядом удаляющиеся фигуры Эдмунда и Максима. — Тебе кажется, — сказал он, и в его голосе звучала та легкая, почти ленивая уверенность человека, который привык доверять фактам, а не домыслам. — Он обычно так на него смотрит. Он пожал плечами, будто вопрос был исчерпан, и откинулся на спинку стула, чувствуя, как напряжение последних минут понемногу отпускает, но Петя не стал спорить. Он только вздохнул и перевел взгляд на свою тарелку, где еда уже давно остыла, и подумал о том, что иногда люди видят то, что хотят видеть. А иногда то, что боятся увидеть. Илья, например, боялся увидеть в Эдмунде соперника не только на льду. Он боялся признать, что Максим может быть интересен кому-то еще, кроме Влада. Что его друг не обречен на одиночество, что у него есть выбор. Но Петя молчал, он просто сидел, сжимая в руке теплую ладонь Ильи, и думал о том, что их собственная история могла бы быть проще, если бы кто-то вовремя сказал им правду, но никто не сказал. Им пришлось доходить до всего самим. Может быть, и Максу с Владом стоит дать такую возможность. Или, может быть, Эдмунд это знак, что пора отпустить, Петя не знал. Он только чувствовал, как внутри закипает какая-то смутная тревога, которую он не мог объяснить словами. И это тревога росла, становясь тяжелой, почти невыносимой. Эдмунд и Макс дошли до комнаты Наумова и остановились у двери, готовясь разойтись по своим номерам. Разговор был приятным, легким, без того напряжения, которое обычно возникало между соперниками. Максим чувствовал, как оттаивает, как снова учится доверять, как забывает о той боли, которую причинил ему Влад своим непониманием. Эдмунд слушал, кивал, улыбался, и в его глазах горел тот самый огонь, который Максим принимал за дружелюбие. Он уже хотел попрощаться, пожелать спокойной ночи и скрыться за дверью, но что-то остановило его. Может быть, желание продлить этот вечер, может быть, страх остаться одному со своими мыслями. — Не хочешь поиграть в приставку? — спросил Максим, и его голос звучал почти робко, будто он боялся отказа. Эдмунд удивился. Его брови поползли вверх, и на лице отразилось неподдельное изумление. Он не ожидал такого предложения, не ожидал, что Наумов окажется настолько простым, настолько человечным, настолько… обычным. — Ты привез с собой приставку? — переспросил он, и в его голосе слышалось восхищение, смешанное с любопытством. — Хочу, но не умею. Он развел руками, изображая смущение, хотя внутри уже ликовал. Максим приглашает его к себе, это лучше, чем он мог предположить. Чем больше времени они проведут вместе, тем сильнее будет ревность Влада. Тем больше шансов, что Дикиджи сорвется, ошибется, проиграет. Максим улыбнулся светло, открыто, так, как улыбаются старым друзьям, и ответил с легкой насмешкой, в которой не было ни злости, ни высокомерия: — Неужели Эдмунд Морин чего-то не умеет? Он даже подмигнул, показывая, что шутит, что не хочет обидеть, что просто рад компании. Эдмунд засмеялся — искренне, звонко, и ответил, глядя Максиму прямо в глаза: — Да, есть кое-что, чего я не умею. Он не договорил. Оставил интригу, недосказанность, ту самую загадку, которая заставляет людей хотеть узнать тебя ближе. Но про себя, там, где никто не мог услышать, Морин усмехнулся и закончил фразу: «Например, проигрывать». Он не собирался проигрывать. Ни в приставку, ни на льду, ни в этой игре, где ставкой были не только медали, но и чужие сердца. Максим открыл дверь, пропуская гостя вперед, и Эдмунд шагнул в его комнату, оставляя за спиной коридор, где, возможно, кто-то сейчас смотрел на них с болью и ревностью. Но ему было все равно, у него была цель и он шел к ней. Комната была небольшой, уютной, с горевшим настольной лампой светом и разобранной кроватью, которую Максим, видимо, так и не заправил после сна. Эдмунд огляделся, отметил каждую деталь, каждую мелочь, которая могла бы рассказать ему о хозяине больше, чем долгие разговоры. Максим тем временем доставал из рюкзака приставку, подключал ее к телевизору, суетился, как гостеприимный хозяин, и улыбался, он был счастлив. И Эдмунд хотел, чтобы это счастье длилось. Ровно до тех пор, пока не принесет ему победу, а потом неважно. Потом он просто исчезнет, как исчезают все временные попутчики. Максим для него был лишь ступенькой, инструментом, средством для достижения цели и он не собирался об этом забывать. Даже когда Наумов протягивал ему геймпад, даже когда их пальцы соприкасались, даже когда Максим смеялся над его неумелыми движениями. Эдмунд улыбался в ответ, но внутри оставался холодным, расчетливым, чужим. Потому что только так можно было победить, а он привык побеждать и не собирался менять привычки. Он специально кусал губы всю игру, чтобы они покраснели и опухли. Каждый раз, когда проигрывал, он закусывал нижнюю губу, делая вид, что расстроен, но на самом деле только усугубляя эффект. К концу они выглядели так, будто он только что провел час в страстных поцелуях. Он взъерошил собственные волосы, растрепал их, придав себе вид человека, который только что встал с постели. А потом, когда Максим отвлекся на игру, Эдмунд склонился к нему, провел пальцами по его волосам, растрепав и их, будто это был жест нежности, будто они были близки, будто между ними что-то было. Максим не обратил внимания — привык к прикосновениям, не придал значения, просто отодвинулся, смеясь над очередным проигрышем. Когда Эдмунд выходил из комнаты, он увидел Влада, который шел к комнате Максима. Дикиджи замер на секунду, увидев его, и в его глазах вспыхнула смесь ревности и ярости. Эдмунд специально облизнул губы медленно, вызывающе, а затем слегка поправил растрепанную спортивную кофту, намекая на то, что они не просто беседовали у Макса в комнате. Он прошел мимо, не сказав ни слова, только усмехнувшись краем губ, и оставил Влада одного, с этой картиной, с сомнениями, с разрывающей сердце болью. Влад разозлился. Внутри всё закипело, и он, не думая, забежал в комнату к Максу, даже не постучав, даже не спросив разрешения. Дверь хлопнула, и он оказался лицом к лицу с Наумовым, который сидел на кровати, все еще держа в руках геймпад, и смотрел на него с удивлением. — Ты гей? — первым делом спросил Влад, и его голос сорвался на хрип, потому что вопрос был слишком личным, слишком острым, чтобы задавать его так прямо, в лоб. Максим даже подорвался с места, услышав это, но тут же сел обратно на кровать. Его лицо побледнело, руки задрожали, и он опустил взгляд, не в силах смотреть на Влада. — Откуда ты знаешь? — уже спокойно спросил Максим, но в этом спокойствии слышалась обреченность, та самая, которая бывает, когда больше нечего скрывать, когда ложь рассыпается в прах, когда не остается ничего, кроме правды. Он сидел, сжав геймпад, и ждал, ждал, что Влад отвернется, уйдет, исчезнет из его жизни навсегда, как и планировал Эдмунд. — Значит, я прав, — удивился Влад, и в его голосе слышалось не только удивление, но и какая-то странная, почти детская обида. Он смотрел на Максима, на его опухшие губы, растрепанные волосы, на этот полумрак в комнате, и внутри всё переворачивалось от мысли, что он мог опоздать. — Значит, ты целовался с этим уродом? Максим поднял голову, и в его глазах, еще минуту назад пустых и обреченных, вдруг вспыхнул вызов. Он не хотел этого говорить, не планировал, не готовился, но язык работал быстрее мозга, выплевывая слова, которые должны были ранить, защитить, оттолкнуть. — А если и так? — спросил он, и его голос дрогнул, но он не остановился. — Ревнуешь? Влад замер. Он смотрел на Максима, на его губы, которые только что произнесли это «ревнуешь», и чувствовал, как земля уходит из-под ног. Он не ожидал такого, не ожидал, что Максим ответит ударом на удар. — А если и так, — сказал Влад, и его голос стал тише, но тверже, потому что отступать было некуда. — Значит, меня игнорируешь, а с ним обжимаешься? Максим усмехнулся горько, криво, не своей обычной усмешкой, а какой-то чужой, надломленной. Он встал с кровати, отбросив геймпад в сторону, и сделал шаг к Владу. — Ну, секс по дружбе никто не отменял, — сказал он, и в его голосе слышалась такая боль, которую он маскировал под браваду. — А что, тоже хочешь со мной поцеловаться? Он подошел близко, очень близко, так, что они почти касались друг друга грудью, так, что Влад чувствовал его дыхание на своем лице. Максим потянулся губами к его губам медленно, почти нежно, давая время отстраниться, давая возможность сказать «нет». Но в самый последний момент, когда их губы были уже в сантиметре друг от друга, Влад выбежал из комнаты. Он просто развернулся и исчез, даже не захлопнув дверь, оставив ее открытой, оставив Максима одного в этой тишине, в этом полумраке, в этой пустоте. Максим стоял посреди комнаты, глядя на открытую дверь, в которую только что выбежал человек, которого он любил больше жизни. А потом ноги подкосились, и он опустился на колени на коврик, чувствуя, как ворс впивается в кожу, как холод проникает сквозь штаны, как внутри всё рушится, рассыпается, исчезает. — Какой же я урод, — прошептал Максим, и голос его сорвался, превратившись в хриплый, почти беззвучный стон. Он закрыл лицо руками, и плечи его задрожали. Максим сидел на коленях, прижимая ладони к лицу, и думал о том, что только что потерял всё: дружбу, надежду, возможность быть счастливым. Он сам уничтожил это своими руками, своими словами, своей глупой, ненужной бравадой. А Влад ушел, и, наверное, больше не вернется, и это было самым страшным. Не потеря, а осознание, что он сам во всем виноват. Максим убрал руки от лица и посмотрел на открытую дверь, за которой был коридор, где, возможно, еще звучали шаги убегающего Влада. Он хотел встать, догнать, объяснить, попросить прощения, но не мог. Ноги не слушались, тело не двигалось, и он остался сидеть на коленях.