Мой император

Император лежит — ровно как требует этикет: посредине топчана, посредине подушки. Руки сложены на груди и глаза закрыты. Только веки шевелятся — он не спит, он не может спать. Эти одежды, пусть шёлковые, но похожи на путы. Одеяло давит, давит потолок и стены дворца. Сложно дышать — и страшно. В конце концов, когда луна замирает на вершине неба, а свечи трещат, прогорев почти до конца, Джу Вон поднимается на локтях. — Дон Сик, — тихо зовёт он. — Да, ваше величество, — тут же отзывается стражник, стоящий за пологом, словно статуя. Его тень, осанистая, плечистая, дрожит от неровного света ламп. Джу Вон сглатывает. Он научился убивать, но любить, кажется, разучился. И теперь чувствует себя слепым и глухим, продирающимся на ощупь — к теплу и свету… — Мне холодно. — Вам принести одеяло? — Нет. — Тогда… мне согреть вас? Император в ответ молчит. Слышен нежный смешок, тень увеличивается — Дон Сик подходит, приподнимает полог. На лицо падает жёлтая полоса, и Джу Вон щурится, запоздало. — Я не могу покинуть надолго пост, иначе император снесёт мне голову, — с затаённой улыбкой говорит Дон Сик, опускаясь на топчан, даже не отстегнув меч. Мальчишка двигается, переворачивается на бок. Постель пахнет жаром его тела — приятно. — Тогда я снесу ему голову — за тебя, — шепчет он. Дон Сик без опаски привлекает Джу Вона к себе на плечо, тот прижимается к нему — уже смелее, раскованнее — не как в первый раз в каморке. Есть в Дон Сике какая-то неоспоримая надёжность, уверенная спокойная сила — и она будто передаётся через касание тел. Тревога, захватывающая Джу Вона, стихает, смиренно опускает голову. — Расскажи мне о себе. — Что вы хотите узнать, ваше величество? — Всё. Кто твои родители? Почему ты стал наёмником? Где ты родился — а где вырос?.. Кем был твой первый мужчина? — Вот оно что — вам интересны мои сердечные дела. — Я же сказал — мне интересно всё. Дон Сик тихо, едва заметно вздыхает. Взгляд его стекленеет — несутся воспоминания, года. Что рассказать? Он, как лист красного клёна, сорвавшийся с ветки по осени, падал куда-то. С детства — всё глубже и глубже засасывала его тьма. — Нам Сан Бэ знал моих родителей, поэтому помог, когда те погибли. Он пристроил меня к одному бывшему воину, платил ему каждый месяц, пока я не вырос. Стать кисен или наёмником — у сирот небольшой выбор… — Как ты оказался в Цинь? — Искал сестру. Её увезли туда в рабство. — Ты… — Нет, не нашёл. Это короткая, но полная горечи история. Дон Сик так живёт — не задумываясь, не оборачиваясь назад. Потому и живёт. — Теперь ваша очередь. — М? — Расскажи мне о себе. Джу Вон не видит глаза Дон Сика — только острую линию его челюсти с ровно подстриженной бородой. Но ему не хочется говорить правду, не глядя. Поэтому он привстаёт на локте. — Разве ты не всё знаешь? Дворец полон слухов. — Хочу услышать это от тебя. Император некоторое время задумчиво молчит, изучая сонным взглядом приоткрытую шею Дон Сика, отливающую золотом из-за света свечей. Шрам поперёк — побледневший. Узор на чёрном ханбоке — азалии, такие же чёрные. — Я сын наложницы и императора. Мой брат должен был унаследовать трон. Но унаследовал я. Это всё. Джу Вон тоже молчит о главном, сокращая историю. Дон Сик ухмыляется. Горько. — Это то, что действительно знают все. Расскажи мне о себе, а не дворце. — Дворец неотделим от меня. Я не готовился к трону, но мне всегда говорили, что делать, как положено жить, чтобы не замарать честь отца. Моя мать была хорошей женщиной. Она разрешала мне… просто быть. А не быть принцем. Но вне её покоев эта свобода заканчивалась. Первая любовь? Любовь не может быть в клетке. Здесь — только долги… — Эхе-ей, как вы не правы, — Дон Сик кладёт ладонь поверх головы Джу Вона, гладит его туго убранные в пучок волосы — Любовь преодолевает всё. Её не запереть. Сколько меня не били камнями в детстве, я всё равно заглядывался на мальчишек. — Тебя били камнями? — Конечно, ваше величество. Бьют всех, кто отличается. Дон Сик, нащупав, резко, без спроса снимает золотое кольцо с пучка плотных чёрных волос, и мальчишка тут же шипит, пытаясь остановить его. Цепляется за руку, сердито заломив брови. — Что ты делаешь? Я не могу… — Скажешь служанкам, что беспокойно спал. Хватка не сразу, но всё же слабеет — и Дон Сик освобождает волосы. Они тут же рассыпаются у Джу Вона по плечам, слегка вьются. И красиво блестят в жёлтом свете свечей. — Айгу, какой вы красавец… — слегка улыбается стражник, дразнит. Он приглаживает волосы мальчишки назад, затем — трогает нежно щёку, спускается к пухлым губам — и обводит их большим пальцем, шершавым, солёным. — Я завидую. — Прости меня. За этот шрам. Пока Дон Сик перебирает чужие волосы, Джу Вон гладит зажившую рану на его шее. Осталась лишь тонкая белая линия — ничто по сравнению с другими шрамами Дон Сика. — Я знал, на что иду, совращая императора, — смотрит стражник с прищуром, хитро. — Для кумихо ты стар. — Кумихо превращается не в кого хочет — а в того, кто может соблазнить. Значит, ваши вкусы не самые типичные, а?.. — Помолчи. Я хочу спать. Император смущается, снова падает Дон Сику на плечо, позволяет успокаивающе гладить, ласкать себя, забираться всей пятернёй в волосы, водить пальцами по шее и плечам. Он быстро проваливается в сон — это слышно по дыханию. Вся тревога испаряется — Дон Сик его опиум. А стражник всю ночь прислушивается к тишине, держит руку наизготове — на рукояти меча. И глядит в потолок — пытается не думать. Жить лишь мгновением, где он на императорском ложе — и не знает, что будет завтра, и не помнит, что было вчера.