Годжо Сатору плачет

Иджичи выглядит так, будто у него сломалась картина мира. — Как это — «прямо у стены школы»? — бормочет он, уткнувшись в планшет. — Так не бывает, у нас же охраняемый периметр… — Ну вот не бывает, не бывает, а раз в жизни — бывает, — лениво отзывается Годжо, стоя у ворот. Он потягивается, раскинув руки в стороны. — Расслабься, Иджичи, мир вообще сплошное недоразумение. С его места виден кусок старой окружной дороги, уходящей вдаль, к тоннелю. Летний день тусклый, не жаркий: небо затянуто плотными облаками, от которых свет становится молочным. Ветер чуть срывает с деревьев пыльцу, шелестит кронами. — Но я должен хотя бы оформить инцидент, — упрямится Иджичи. — Составить предварительный отчёт, выдать ученикам… — Выдай ученикам конфеты. Кстати, о конфетах, — Годжо достаёт из кармана сложенную пополам купюру, ловко вкладывает её в нагрудный карман Иджичи. Та торчит, как пародия на носовой платок. — Вот. Боевой приказ: купишь мне что-нибудь сладкое. В максимально шуршащей упаковке. — Годжо-сан… — Иджичи пытается вернуть деньги, но Годжо уже двинулся в сторону шоссе. — Оформишь задним числом, если я не вернусь, — отмахивается он. — Напишешь: «Причина гибели спец-класса — непреодолимая тяга к десерту». Все всё поймут. — Нельзя так! — чуть ли не в отчаянии вскрикивает Иджичи ему в спину. — Нужно хотя бы… — …сходить за конфетами, — махнув через плечо, обрывает Годжо и, не оглядываясь, идёт к тоннелю. Идти по окружной приятно. Асфальт чуть отсырел после ночного дождя, от обочин тянет влажным теплом. Где-то жужжат невидимые насекомые, вдалеке слышно, как шумит трасса. Лето ещё не набрало своих испепеляющих оборотов. «Прямо у стены школы… — хмыкает Годжо про себя. — Смело. Кто-то залез на мою территорию, даже не поздоровавшись. Невоспитанное проклятие». Он лениво перебирает в голове шуточки, которыми собирается попугать Иджичи, когда тот достанет конфеты. Прикидывает, сколько минут можно потом подремать в учительской «за героизм». Мир летний, расслабленный, слегка надоевший… Всё как всегда. Тоннель появляется из-за поворота плавно: низкий бетонный проём под насыпью, заросшие кустами перила, густая тень в глубине. Ворота, ведущие с внешней дороги обратно на территорию школы, закрыты, но замок снят. Здесь почти не ходят. Годжо останавливается. Что-то тут, совсем рядом, начало щекотать кожу. Даже с его уровнем чувствительности это не зуд… это едва заметное шероховатое ощущение на краю сознания. — Ну-ну, — усмехается он. — Кто тут сеть натянул. Проклятая энергия тянется поперёк ворот невидимой плёнкой. Она легкая как паутина, от стойки до стойки. С точки зрения любого другого: ничего, воздух как воздух. Такое легчайшее вмешательство может заметить только он. — Что за домашнее творчество, — фыркает Годжо. — Ловушка для комаров. Он поднимает руку, вытягивает два пальца вперёд. На кончиках рождается крохотный синий вихрь, сжатый до точки. Он ювелирно дозирует силу, чтобы не снести половину тоннеля вместе с воротами. — Спокойно, спокойно, дети… — бормочет он, — Сейчас папочка всё аккуратно снимет. Он отправляет синий лёгким движением, словно щёлкает по стеклянной бусине. Точка цвета касается невидимой плёнки… ...и мир заливает ослепительно белым. Тело Годжо, уже успевшего вырубиться, валится на асфальт, как подкошенное. Он приходит в себя от того, что жарит прямо в лицо. Солнце бьёт сверху так ровно и ярко, будто кто-то поставил прожектор вплотную и включил на максимум. Даже повязка нагрелась. Годжо морщится, открывает глаза. Над ним — белесое небо, ослепительный глаз солнца и ни облачка. Он приподнимается. Всё тот же тоннель, те же ворота. Только воздух дрожит от жары, а асфальт под ладонью почти обжигает. Он медленно садится, отряхивает ладони. На теле ни царапины. Сердце бьётся ровно. Но в голове тяжёлое, вязкое ощущение, словно он слишком резко вынырнул из очень глубокого сна. Проклятой ловушки нет. Пусто. Как будто поперек ворот никогда ничего и не было. — Да уж, — произносит он вслух. Встаёт, делает пару шагов, проверяя, не подкашиваются ли ноги. Всё в порядке. Даже слишком в порядке. «Ну ладно, — думает он. — Либо меня украли пришельцы и в ужасе вернули обратно. Либо у нас тут очень нервное проклятие, которое не любит, когда к нему прикасаются». Он подходит к воротам, толкает и входит на территорию школы. С первого шага всё кажется... не таким. Трава как будто бы ярче. Асфальт светлее. Деревья ниже, чем были с утра. Краска на стенах корпуса не облупленная, а свежая. Там, где должен быть уродливый мотивационный плакат, который они рисовали с Юджи, — пустая, ровная стена. Годжо идёт вперёд, ощущая, как пот скатывается по спине. Жара беспощадная. А с утра было прохладно. Совершенно точно было прохладно. «Перегрев, — автоматически фиксирует он. — Солнце в зените. Я сколько лежал?..» На повороте школьной дорожки, в тени раскидистой кроны, на лавочке виднеется знакомый силуэт. Сёко. Сидит, растянувшись в полный рост. Закрыла лицо раскрытой книжкой. Руки безвольно лежат на талии. Дремлет. Годжо подходит и останавливается как вкопанный. Пот холодеет у него на коже. Задержав дыхание, он медленно опускается рядом. «Надо же… — думает он. — В мире столько способов сойти с ума, а я выбрал именно этот.» На Сёко стандартная школьная форма: белая рубашка, юбка выше колен. Пиджак она подложила под голову. На щиколотке тонкий браслетик, который она сняла много лет назад. «Я умер», — думает он спокойно. Слова звучат в голове удивительно ясно. Ему не страшно. Он вообще ничего не чувствует, кроме того, как бешено стучит сердце и холодный пот стекает по шее. Сёко шевелится, поправляет книгу. На обложке: «Обратная техника. Систематический обзор». Он помнит это название, помнит, как потом она где-то оставит эту книгу, и Яга будет выговаривать: «Ты понимаешь, что это был единственный, единственный в Японии экземпляр!» Но сейчас важно не это. Совсем не это. Он сам не узнаёт свой голос, когда произносит: — Гето... где? Слова выходят глухими, с трагической ноткой, словно он на похоронах. Сёко поднимает край книжки. Узкая полоска света падает ей на подбородок. — Не знаю, — голос подростковый, еще до тысяч скуренных сигарет. — У себя, кажется. Годжо встаёт. Если до сих пор он все-таки не умер, ему кажется, он умрет прямо сейчас, если не пойдет, не побежит… не сорвется… туда, господи. К нему. Сёко что-то бросает вслед. Он не слышит. Он бежит. Так, как ни разу в жизни не бегал. У него в ушах свистит ветер. Здание общежития вырастает перед ним знакомым прямоугольником, но окна другие. В одном торчит чья-то форма, перекинутая через подоконник. Он ускоряется. Врывается в дверь, взлетает по лестнице. Тело двигается само. Сколько раз он взбегал по этой лестнице во сне, чтобы потом проснуться в слезах. И вот она перед ним. Та самая дверь. Такая же, как в памяти. В реальности он ни разу не подходил к ней с тех пор, как всё случилось. Годжо замирает. Рука повисает в воздухе. Он умрет... он точно знает, что умрет, если за ней никого. Он поворачивает ручку. Дверь поддаётся бесшумно. В комнате… жизнь его. Смерть его. Все, о чем он плакал. О чем сожалел. Из-за чего желал себе смерти и наказания. У окна, за письменным столом, спиной к нему сидит он. Единственный человек в мире, в котором действительно бьётся сердце Годжо Сатору. — Сугуру, — произносит он имя, которое ему ближе собственного. Которое он не произносил десять лет. — Чего тебе? — не оборачиваясь, бросает тот. Его голос до боли нормальный. Живой. Вшитый Годжо под кожу мелкими стежками. Годжо не отвечает. Нет в мире слов, которые он способен произнести в ответ. Он шагает внутрь, как во сне. Он не помнит себя. Не знает себя. Все, что он видит: это темные волосы, знакомый пучок на затылке, белая рубашка, рукава, закатанные до локтей, плечи, шея, прядка волос лежит на вороте. Он готов встать на колени. — Ну, чего ты та… Годжо не дает ему договорить. Он его обнимает. Руки сами ложатся ему на плечи, сжимаются, скользят на грудь. Он прижимается всем телом, как будто пытается закрыть его собой, впихнуть обратно в себя, спрятать. Сугуру замирает. Пальцы на страницах книги прекращают движение. — Почему… — Годжо почти захлёбывается воздухом. — Почему я никогда не говорил, что люблю тебя? Он слышит себя… и не верит, что это он. — Почему я тебе этого не говорил? — повторяет он, вжимаясь лбом в его затылок. — Почему… почему всё время делал вид, что это не важно, что у нас… — он сбивается, чувствуя подступающие слезы, — что у нас ещё будет время. Что я успею. Он дышит ему в шею, горячо, сбивчиво. Пахнет летом, Сугуру, знакомым шампунем — тем, который он давно не смеет покупать. Он боится, что от этого запаха у него сейчас остановится сердце. Сугуру медленно, очень медленно, как человек, ступающий на лёд, под которым может быть пропасть, выдыхает. Плечи чуть опускаются. Он не вырывается. Не отстраняется. Только ладонь, до сих пор лежавшая на столе, поднимается и нащупывает его руку, сжимая её. — Сатору… — говорит он. — Что с тобой? — Всё, — глухо отвечает тот. — Наконец-то всё. Он целует его. Везде, куда достаёт. Не разбирая, не выбирая. В волосы, в макушку, в ухо, в линию шеи, туда, где она переходит в плечо. Короткие, судорожные поцелуи. Руки держат крепко — он знает, что до боли. Гето дёргается от первого касания… то ли от неожиданности, то ли от того, что это слишком. Хватает воздух, собираясь, кажется, что-то сказать, но так и не произносит. На миг в комнате слышно только его участившееся дыхание и лихорадочные поцелуи. Потом он медленно разворачивается. Пальцы Годжо, обнимающие его, скользят, позволяя ему повернуться. Стул чуть скрипит. Годжо видит его скулу… щеку… линию рта… каждую ресницу. И, наконец, глаза. Он видит его глаза. Как он тосковал по ним. Сколько раз не мог заглянуть в них во сне. Прекрасные, непостижимые, дикие, темные, любимые глаза Сугуру Гето расширяются от изумления и… ...мир заливает ослепительно белым. Он выныривает в темноту. Сначала ему кажется, что он снова в том тоннеле, просто солнце ушло. Потом до него доходит запах: спирт, какие-то медикаменты, сигаретный дым. И мягкость под спиной — не асфальт. Он на больничной койке. Потолок белый, с едва заметными трещинами. Боковым зрением видит шторку, карниз, стойку для капельницы. Где-то далеко гудит кондиционер. Окно открыто, воздух прохладный, ночной. Возле окна — Сёко. Она стоит, высунувшись наполовину. Докуривает. Сигарета с щелчком летит вниз. Она опускает раму и оборачивается. — О, ожил, — голос у неё спокойный, но бровь чуть приподнята, — с возвращением, так сказать. Он моргает. Приподнимается. Сердце бьётся в груди слишком гулко. — Что… — голоса почти нет. Он откашливается. — Что это было? — Да так, мелочь, — Сёко идет к выключателю у двери. В палате вспыхивает свет. Годжо жмурится — повязку сняли. Сёко возвращается к нему, на ходу пододвигая стул к кровати. — Самый сильный заклинатель современности грохнулся в обморок у школьной стены. Такого я ещё не видела. Она садится, вытаскивает фонарик из кармана халата. — Ложись нормально. Не корчись. Он откидывается на подушку. Тело ведёт себя удивительно послушно: ни боли, ни слабости, только какой-то гул в костях. «Я был там, — пронзает его. — Я держал его. Это всё было...» Сёко щёлкает фонариком. — Смотри на меня, — говорит. — Не моргай. Так. Хорошо. Она светит ему в один глаз, потом в другой. Присматривается. — Ну, зрачки реагируют, — бормочет. — Уже хорошо. А то я думала, может, тебе наконец осточертело все это, и ты решил уйти красиво. Он смотрит на неё, не понимая. — Что… сколько времени прошло? — Полдня тут валяешься, — пожимает плечами Сёко. — Нашли тебя у тоннеля через… — она прикидывает, — час, наверное. Иджичи чуть инсульт не словил, тащили тебя сюда, как мешок с рисом. Она осторожно берёт его за запястье, проверяет пульс. Секунда, другая. — Пульс как у человека, который передумал умирать. Ладно. Сколько пальцев? Она поднимает руку, показывая перед его лицом. Он смотрит на её пальцы. — Три. — Молодец, — без тени иронии говорит Сёко. — Не совсем овощ. Она ещё что-то проверяет: суставы, реакцию на боль, просит сжать её руку. Он делает всё, что она просит. Чувствует прикосновения, слышит её шутки. Но сам — как будто где-то не здесь. Он все еще... видит его, сжимает его. Готов умереть за возможность быть там. «Сон, — раздается внутренний голос. — Бред, галлюцинация, выброс. Психика решила взять выходной». «Нет, — отвечает что-то в глубине. — Нет». — Ты меня слышишь вообще? — спрашивает Сёко, щёлкнув пальцами у него перед носом. Он вздрагивает. — Слышу. — Хорошо. Голова кружится? Тошнит? Вспышки, шум, голоса в голове, кроме собственного раздутого эго? — Я… — он делает вдох. Слова застревают. — У меня всё нормально. Сёко смотрит на него чуть дольше, чем смотрела до этого. — Ты вырубился при контакте с предполагаемым барьером, — спокойно говорит она. — Никаких повреждений. Ни физических, ни энергетических. Но отключился. Это с тобой, кажется, впервые, да? Он молчит. — Я бы запомнила, — добавляет она. — Так что, поздравляю, у тебя сегодня премьера. Как ощущения? Почувствовал себя смертным хоть на минуту? Он смотрит в потолок, белый, в мелких трещинах. — Сёко. — М-м? — она берет планшет с тумбочки. Он смотрит на нее. В горле сухо, как после долгого бега. — Гето… жив? Вопрос звучит, как падение металлического предмета на кафель. Сёко замирает, планшет зависает в ее руке. Она медленно поднимает на него глаза. Взгляд не ошарашенный, не раздраженный… а такой, каким смотрят на человека, который сказал что-то очень странное. По этому взгляду он понимает всё. Тишина висит еще несколько секунд. Потом Сёко очень аккуратно возвращает планшет на тумбочку. — Так, — произносит она будничным тоном. — Полежи пока. Она поднимается. — Сёко, — он пытается ухватить её взгляд. — Полежи, — повторяет она уже жестче и выходит. Он остаётся один. В голове звенящая пустота. Сердце бьётся так медленно, как будто в любой момент может передумать и остановиться. Он смотрит в потолок и цепляется за единственную простую задачу: считать вдохи и выдохи. Вдох... Выдох... Раз. Вдох... Выдох... Два. Вдох... Выдох... Три. Он не знает, о чём думать. Любая попытка дотронуться до пережитого, как рукой попасть в открытый огонь. Время размазывается. Может прошла минута, может — десять. В палате тихо, только где-то в коридоре раздаются шаги. Наконец ручка двери снова поворачивается. Сёко входит с телефоном у уха. — …нет, такого раньше не случалось, — говорит она, и по голосу слышно, что это не первая её попытка объяснить. — Я ведь сказала, реакций ноль. Внешне всё чисто, но… Она захлопывает за собой дверь локтем, подходит к окну, одной рукой поднимает раму, снова впуская в палату ночной воздух. Садится боком на подоконник. — Да, я думаю, есть о чём беспокоиться, — говорит она, выслушав ответ на том конце. — Учитывая, кто именно у нас тут лежит. Она бросает на Годжо быстрый взгляд и снова отворачивается к окну. Хлопает ладонью по карману халата, нащупывает пачку сигарет, достает. Зажимает сигарету уголком рта, вытаскивает ее из пачки, другая рука уже роется в поисках зажигалки. — Да, — приподнимает трубку плечом ближе ко рту. — Именно это он и спросил. Зажигалка наконец находится, щёлкает, огонёк вспыхивает, но тут же гаснет. В трубке что-то отвечают. Сёко хмыкает. — Сам ему скажи. Она соскальзывает с подоконника, подходит к кровати и протягивает телефон Годжо. Он не берет. Он не может. Сёко хмурится и тыкает ему трубкой почти раздраженно, так и держа во рту незаженную сигарету. Годжо сжимает пластик в вспотевшей ладони и подносит к уху. — …Да, — хочет сказать он, но голоса нет. Он сглатывает, пробует ещё раз: — Да. На секунду — только тишина в трубке и его собственное дыхание. А потом… Голос, который снился ему в самых горьких снах. Ласковый, тёплый, с привычной насмешкой внутри. С этим родным мурлыкающим оттенком, от которого всегда хотелось и взбеситься, и обнять. — Сатору. У Годжо всё плывет перед глазами. Палата, Сёко, окно… всё размывается до светлых пятен. Он убирает телефон от уха и прижимает его к груди так судорожно, будто сердце сейчас действительно остановится. Чувствует, как Сёко решительно выдирает его из рук. — Эй, герой. Полегче с аппаратурой. Ему кажется, что в следующий миг всё снова зальётся белым. Он зажмуривается, с отчаянием ждет вспышку... но ничего не происходит. Осторожно разлепляет ресницы. Потолок на месте. Окно на месте. Сёко — тоже. Стоит у кровати, прижимая телефон к уху, и глядит на него так, как будто видит впервые. — Ты был прав, — говорит она в трубку, хмурясь. — Тебе надо приехать. Молчит, слушает. Лицо мрачнеет. — Он плачет, — добавляет она сухо. Судя по выражению лица, на том конце ей не верят, Сёко раздраженно закатывает глаза. Он лежит, чувствуя, как по вискам в уши затекают слезы. Он даже не пытается их вытирать. Просто дышит — часто и рвано. — Да не шучу я, — произносит она отчетливо и сердито. — Годжо Сатору плачет.