облик света

      

✦༺༻✧༺༻✦

                    Чтобы у Иллуги все пошло не по плану, Флинсу достаточно вытащить кипу отчетов и разложить ее на столе. Достаточно вытащить книгу — и что он там без конца читает? — и ласково скрутить несколько листов, после чего неторопливо просунуть кончики пальцев в образовавшиеся пустоты. Флинсу достаточно пригладить шероховатые сгибы, отпечатанные оттиски букв и символов.       Ему достаточно подвигать рукой, перелистывая страницы, достаточно изогнуть свою изящную кисть в черной перчатке и, будто позабыв про присутствие кого-то живого, стащить ее зубами.       Ему достаточно сделать это, чтобы Иллуги моментально поднял взгляд.       Достаточно, чтобы он закусил губу и напрягся, стиснув кулаки.              Заржавелый луч наискось кромсает тесную комнатку, преломляясь по углам. Швыряет по периметру изуродованные тени, напоминающие разбитые носы, и вяло подрагивает у самой лампочки, у основания, у прародителя света. Позади Иллуги вырастает его скошенный двойник, накачанный туманом и неопределенностью; поерзав на месте, Иллуги сдвигается, его двойник сдвигается следом, а молодой командир прочищает горло, не зная: сказать ли ему что-нибудь — впервые за вечер, — или продолжить игру в молчанку. Кашлянув, он разминает шею; Флинс моментально замечает движение напротив, закладывает пальцем книгу и поднимает голову:       — Все в порядке?       Тень от растрепанных прядей за спиной Кирилла напоминает огромную серую елку, выросшую прямо в стене. Глаза у него уставшие — это Иллуги замечает со своего насеста, а резко направленный на лицо свет только усиливает врожденные костистость и бледность: за гранью всего человеческого. Пролежни темноты съедают его под геометрией туго натянутой кожи, высокие скулы напоминают лезвия бритв, а воспаленная серость век наталкивает на мысль, что их обладатель вот-вот свалится в обморок.       Честно?       Флинс выглядит доходягой.       С траурной миной, одетый во все черное: его фигура — живой памятник Сочувствию, оживший фантом Сострадания с глазами, наполненными водянистой печалью. Кто знает Кирилла недостаточно хорошо, мог бы подумать, что в его безмолвной ауре таятся банальные огорчение или задумчивость, но нет: сегодня ратник в прекрасном расположении духа и едва ли его беспокоит что-то более серьезное, чем очередные отчеты. На них Флинс жалуется с иронией; даже не жалуется, а скорее подшучивает, подтрунивает, у него это что-то вроде шутки для своих — так ему проще.       Но Иллуги знает: где шутка — там и правда; под шуткой проще всего прятать истину, нарядить ее в юмор или иронию, чтобы, чуть что, спасовать назад. Оставить место для маневра, спрашивая о неудобном.       Отвлечь внимание от самой сути вещей, — а Кирилл это любит: сгустить краски, задурить, обвести вокруг пальца. Пустить пыль в глаза — да побольше, — вот только Иллуги он не обманет; Иллуги узнал его достаточно, чтобы с ходу определить реальную шутку от шутки завуалированной и научиться распознавать чужую тоску по первичным признакам: прежде, чем грянет гром.       А грянуть он может в любой момент.              Кивнув, молодой командир вздыхает:       — В порядке, — говорит, и голос его напоминает обратную сторону наждачки. — А вот ты, кажется, нет.       — Разве?       Пожатие плеч. Кирилл раскрывает книгу, выискивает в ней что-то, сверяясь с листом, и берет перьевую ручку. Его понурые плечи слегка распрямляются, распихивают сгусток подкрашенной медью тьмы, однако тут же под тяжестью чего-то, Иллуги неведомого, спина ратника сгибается почти пополам. Наклонившись над рукописным текстом, Флинс тычет в него кончиком ручки. Ведет пером плавно и методично, тихонько поскрипывая на поворотах, и собирает лоб в кучу.       Это мило: как он сосредотачивается, целиком отдаваясь делу.       А руки у него красивые до одури.              — Такое ощущение, Флинс, что ты снова не ел пару дней. — Иллуги подпирает кулаком щеку. — Те припасы, которые я приносил тебе на днях, так и остались нетронутыми.       — Ах, это… — Не поднимая головы, Кирилл прикусывает кончик ручки, ненадолго задумавшись о своем. С его правого плеча соскальзывает длинная прядь, тянется по предплечью, отставленному в сторону, и молодому командиру требуется небольшое усилие, чтобы не подорваться с места. Он закусывает губу.       Стискивает кулак.       Сидит, закинув нога на ногу, и незаметно ерзает в кресле:       — Что? Снова «забыл поесть»?       — Нет. — Улыбка. — Просто ты снабжаешь меня, как целый лагерь светоносцев, и я, признаться, не успел расправиться с прежними запасами.              Флинс возвращается к письму. Выводит невидимые Иллуги слова и строки — неторопливо, скрупулезно, — как вдруг корпус ручки замирает. Держащая ее кисть расслабляется, кончики пальцев соскальзывают по границе между бумагой и столом, и Кирилл поднимает взгляд, глядя исподлобья.       И улыбается.       — Я бесконечно благодарен вам за заботу, мастер Иллуги.              Ах. Мастер Иллуги.       Обращение, отороченное по краям вязким тоном; увесистым и вкрадчивым — прямиком в уши. Флинс нередко зовет его мастером, переходя при этом на «вы»: в шутку, разумеется, у Кирилла своеобразный юмор — всегда таким был, — и сильнее анекдотов с душком свежевскопанной земли он обожает нахваливать людей. Без конца любезничает с ними, обхаживает, задабривает; лесть — его второе имя, его второй язык, который он освоил в совершенстве и теперь развлекается, чтобы развеять скуку.       Не самый дурной способ, если подумать.       Однако Иллуги он начинает выводить из себя.       — Флинс, я же просил…       — Что?       Вскинув ладонь, командир оттопыривает указательный палец:       — Не называть меня мастером, — оттопыривает средний, — и не обращаться ко мне на «вы».       — Но ты обучен светским манерам, вежлив и обходителен, и…       — Флинс.              Кирилл закусывает губу. Когда так делает, Иллуги хочется взвыть; хочется встать и подойти к нему, залезть на стол, смахнуть с него чертовы бумаги — все равно от них никакого толку — и обратить внимание на себя. Был бы Иллуги нахальнее — вернее, был бы он нахальнее с ним, — схватил бы Кирилла за волосы, подтащил бы к себе и поцеловал: грубо и наспех, словно жить командиру осталось две минуты и заветные две минуты он решил потратить на долгий-долгий поцелуй с Флинсом.       Иллуги отводит взгляд. Он не выдерживает смотреть на Кирилла дольше нескольких мгновений; уж больно магнетическая у него аура, больно много в ней мистического, притягательного колдовства, которого командир не видел никогда и нигде. Все в Кирилле — от худосочного роста до изъеденной темнотой глаз, души, всей подноготной, которую Иллуги, кажется, никогда не узнает — все рикошетит в нем неизменным желанием оберегать этого мрачного ратника. Пусть и не скажешь, что Флинс нуждается в чьей-либо защите, поддержке и помощи.       Тем более от него: от того, кто себя-то сберечь неспособен; неспособен позаботиться о своих подчиненных как подобает, неспособен постоять за них и руководить, не допуская фатальных ошибок — так он думал.       Чего уж говорить о…              — Иллуги?       — Мм?       Его алебастровый лик — далекий зов маяка; недосягаемый и при том на расстоянии вытянутой руки. Кирилл наклоняет голову; глаза у него всеведущие, чуйка отменная и при удивительно развитой в нем жаростойкости Флинс нечеловечески чуток, проницателен.       Внимателен.       Иллуги вяло поднимает голову и не может скрыть удивления: кажется, Кирилл давно наблюдает за ним, всматриваясь поверх стеклянного свода лампы. Он наблюдает сквозь дымчатый рыжий свет, расцветший от стены до стены, и, оторвавшись от работы, целиком фокусируется на поникшем Иллуги. Тот отводит взгляд; парадоксально: так жаждал его внимания и так опрометчиво спасовал, получив то, о чем грезил.       Вполне в его духе. Сбегать и прятаться.              Иллуги криво усмехается. Флинс поднимается; бесшумно отодвинув кресло, встает из-за стола. Полвечера Иллуги только и думал о том, до чего нестерпимо ему хотелось забраться на его стол, на его колени; рассматривая руки Кирилла, он думал о том, как поочередно взял бы в рот каждый его палец — и как гладил бы их все, сминал и грел в своих мелких ладонях.       Как просунул бы руки — дрожащие, вспотевшие — под тугие ремни на бедрах Флинса и пробрался бы ими под задранную рубашку. Как смазано укусил бы его в шею, поцеловал и ткнул бы в нее носом, зажмурившись, потому что даже в собственных фантазиях Иллуги стесняется близости.       И нестерпимо жаждет ее.       Алеет от кончика носа до макушки, вспоминая, как ратник на днях растягивал его пальцами, — и хочет продолжения банкета, мечтая отыскать в себе некий переключатель, рычажок, заветный тумблер, которым щелкнешь и перестанешь сгорать со стыда от одного взгляда, брошенного на ширинку.              В тот вечер командир его так и не коснулся.       Только сконфуженно пощупал член через брюки, подмяв его трясущейся рукой. Чужая эрекция подпирала Иллуги бедро, Иллуги чувствовал ее тепло и плотность, и их оказалось достаточно, чтобы он оробел. Кирилл — образцовый джентльмен, милый и обходительный до щемящего трепета — ни на чем не настаивал; он подбирался к командиру ласково и неторопливо, шаг за шагом, то выныривая из медной полутьмы, то заново исчезая в ней. Оставались лишь руки.       Его идеальные руки, пальцы, запястья. Предплечья.       Гладкая кожа поверх щуплых косточек Иллуги: там, где они вплотную подпирали бескровный покров. Флинс бледен, как кость — Иллуги же бледен, как луна, и в укромном шепотке света, в мягком электрическом зареве, укрывшем их на высоте одинокого маяка, двое светоносцев расцветали в объятиях друг друга.              Закатив глаза, Иллуги вжимался в грудь позади своими худыми плечами. Смущение сгребло его в горсть, сгребло и швырнуло в котел кипящей досады, похоти и стеснения: не счесть, сколько раз молодой командир грезил оказаться с Кириллом в постели.       Сколько сценариев он воспроизводил, украдкой подслушивая чужие пьяные бредни: ратников, рыцарей того ордена из Мондштадта. Они не дураки поразвлечься — его сослуживцы и рыцари заезжего ордена, — а чрезмерное потребление алкоголя неизменно играло с ними злую шутку. Обычно молчаливые языки развязывались, рты не затыкались, а гулкие удары пивных кружек по столу срывали замки с таких подробностей, что оставалось лишь пламенеть до кончиков ушей и, тайно тлея, думать: «а я тоже хочу».              И Иллуги думал. Он хотел Флинса.       Хотел опередить его и поцеловать первым, хотел сунуть руку ему в штаны. Хотел смотреть на него с вызовом, ни на секунду не отводя взгляд, и забраться на него сверху.       Хотел сесть на него, сесть ему на лицо. Хотел на себе его губы, язык и клыки — в придачу к бесчинствующим рукам. Хотел тереться промежностью о его бессовестно прямой нос, о его рот и гладковыбритые щеки — и пока Флинс ласкал бы его сзади, Иллуги взял бы у него в рот. Медленно, осторожно.       Неторопливо.       Несмотря на волнение, Иллуги был уверен в себе — да и похоть взяла бы свое, подмяв под себя робость и смущение; так он думал.       На практике же молодой командир опустил макушку на чужой живот, прикрыл глаза — и провалился. Густая мрачная топь потащила его ко дну, связала его по щиколоткам, нещадно швыряя с одной волны на другую, из-за чего все впечатления у Иллуги смазались. Осколки того вечера вырастали тут и там — командир натыкался на них уже После, постыдно отворачиваясь и краснея, — и они же выросли прямо сейчас, стоило Флинсу подойти вплотную.              — Иллуги, что тебя беспокоит?              Да.       Прямо здесь и сейчас Кирилл останавливается напротив. Иллуги вздрагивает и поднимает взгляд; Флинс опускается рядом, опускает ладони себе на колени. Что и говорить: чтобы у Иллуги все пошло не по плану, Флинсу достаточно поправить одну из перчаток, подтянуть ремешок на бедре или смахнуть костяшками невидимые пылинки с рукава плаща.       — Меня? Ничего.       Все постоянно начинается с этих рук. Всегда, тогда и сейчас.       Для этого Кириллу достаточно взять книгу и пригладить упругий сгиб, где сшивались страницы. Достаточно провести по нему пальцами, нырнув кончиками под тонкий лист. Напрячь-расслабить костяшки, кисти, согнуть фаланги; разогнуть их, когда расслаблен или когда меняет положение; когда подтаскивает согнутые руки к груди и, навалившись, накрывает какой-нибудь локоть бледной пятерней.       Иллуги нравится наблюдать за Флинсом; за Флинсом работающим, читающим, сосредоточенным на бытовых мелочах; за тем, как он раскладывает пасьянс, как тасует карты или бережно разворачивает одну из своих драгоценностей.       Как скрупулезно вырезает причудливые фигурки из костей — так называемые костяные пазлы, — и как надевает, снимает, расстегивает что-нибудь из одежды.              Ах, руки.       Говоря начистоту, Иллуги боится рук. Руки хватают и выкручивают ему запястья, давят на горло и душат, утаскивая глубоко под землю — всегда во снах, в нескончаемых наслоениях тревоги, досады и ненависти к себе, воплощенных в фантомах с того света.       Кирилл говорит, что призракам нужна тишина; говорит, что призраки не таят в себе опасности — и может так оно было здесь, на его камерном острове, вблизи спасительного маяка. Быть может со здешними призраками можно сыграть партию в покер или организовать чаепитие, может можно посплетничать с ними да спокойно заснуть, но не в случае с Иллуги. Демоны его прошлого, его перманентные боль и обида вращались вокруг бумерангом — жестоким и бескомпромиссным, — пока молодой командир стоически тащил свой крест.       Об него он сдирал руки в кровь, загоняя занозы под ногти; руки были нужны ему, чтобы разрыть яму поглубже и схоронить в ней ошибки прошлого. Чтобы засыпать ее землей, не допуская похожих ошибок впредь, и чтобы держать оружие. Чтобы вскинуть шрамированную ладонь, направляя ратников на передовую — против Дикой Охоты — и сдавить копье крепче, возглавив тех, кого он любил как собственную семью.              Иллуги боится рук, потому что руками душат, скручивают и убивают; ими лишают кислорода, ими связывают веревки, натачивают острия, растапливают костры. Ими бьют бутылки, сжигают мосты; ими тянутся, чтобы утащить за собой на дно — и ими же ломают чужие мечты. Ими бесчинствуют, бесцеремонно вороша другие судьбы, ими бьют, стучат, держат ножи и ружья; руками можно натворить что угодно, из-за чего Иллуги своих рук тоже побаивался. Мало ли.       Но потом появился Кирилл. Со своим дежурным поклоном, аристократической вязью в безупречно прямой осанке, плечах и манерах.       Его голос — паучьи шелка, бесконечная липкая пряжа, которую он мастерил из своих пальцев, ауры и потустороннего взгляда. При том же атмосферном давлении рядом с Флинсом что-то менялось, будто напряжение швыряло в противоположную сторону, магнитные полюса перемещались, а реки начинали течь в обратном направлении. Разумеется, Иллуги это преувеличивает, но едва кто-нибудь возьмется его судить, увидь он этого элегантного джентльмена в черном.              Левая рука за спиной, правая поближе к груди, к сердцу; когда Кирилл поклонился ему в первый раз, Иллуги сразу же полюбил его руки.       Ладони, пальцы.       Ажурную архитектуру от их кончиков и выше, — а потом Иллуги полюбил его целиком. Кирилл показал ему: руками можно не только калечить.       Руками можно притягивать, ласкать и лелеять.              — Говоришь, что ничего не случилось? Иллуги, обманывать нехорошо, и ты это знаешь.              Да.       Иллуги полюбил его с ходу; полюбил однажды и навсегда, как любят отчаявшиеся дураки и герои романтических сказок, — и Иллуги полюбил его с первой встречи, с первой совместной вылазки против проклятой Охоты. Он любил его в каждый визит на забытый богами остров, куда не сунется никто, кроме него, Голоса Лунного гимна и предводителя тех… рыцарей… как их там?; так вот Иллуги любил Кирилла тогда и любил сейчас.       Любил его в тот вечер, когда Флинс влажно чмокнул его в шею, а сам Иллуги так и не дотронулся до заветной ширинки. Он любил его, насаживаясь на бесстыже вогнанные в зад пальцы, и любил, задыхаясь, когда цеплялся за бледное запястье с налипшими к нему длинными сливовыми прядями.       Иллуги любил его, закатывая глаза и краешком взгляда выхватывая нависшее над ним лицо — и любил его прямо сейчас, когда, отвернувшись, не знал куда себя деть. А лицо это снова тут как тут: наблюдает за ним очень внимательно.       Кирилл наблюдает.       Как обычно.              — О чем ты задумался?              Наблюдает, заботливо опустив ладонь на рдеющую щеку. Иллуги пожимает плечами.       Что он может ему сказать? О чем может спросить? Или что может сделать: резко подняться, сделав вид, что нужно уходить? Нет, не пойдет.              Иллуги качает головой. Кирилл приближается, ткнув коленом ему в бедро, и плавно разворачивает командира к себе.       — Ты всегда можешь рассказать мне, ты ведь знаешь.       — Знаю, но не хочу.       Изогнув бровь, Кирилл сглатывает вопрос; он слишком вежливый, чтобы спрашивать дважды, уточнять и настаивать. Иллуги чертовски боится чужих рук: рук живых и рук мертвых, однако в руках Флинса он находит спасение и утешение. Перед ними он робеет, смущается — и безропотно поддается, проваливаясь в распахнутые объятия.              Они у него неожиданно нежные, его руки.       Иллуги обнимает Флинса за шею, пряча нос в стык между ней и плечами; Кирилл накрывает ладонью светловолосую макушку, лениво пропустив волосы через пальцы. С заботой, неторопливо.       Он гладит его, а командир затравленно смотрит в пустое пространство за спиной Кирилла:       — Не хочу говорить.       — Как пожелаешь.       Прикрыв глаза, Иллуги вздыхает. Их теневые клоны вырастают в иной плоскости, преломляются от пола до потолка, и командир, положив голову на плечо Флинса, бесцельно рассматривает симбиоз смазанных фигур.       — Я хочу, чтобы ты побыл со мной.       — Моя вина, Иллуги… Сам позвал тебя — и сам же закопался в отчетах.       — Ничего. Ты всегда был себе на уме и я уже привык.       Отстранившись, Иллуги улыбается: вымученно, устало. Собирается что-то добавить, но Кирилл притягивает его к себе. Надавливает на макушку, приближает и целует, не давая даже шанса, попытки опомниться. Иллуги моргает: рассеянно, осоловело; будь в этом смысл, он бы задал себе вопрос, мол, кто он такой и как он здесь оказался, как выпал из обращения, сев на отмель за границей собственной жизни, но смысла в этом вопросе нет.       Нет и никогда не было.       Как и не было причин отталкивать от себя Кирилла, сбегать от него, сбегать от самого себя, а Иллуги это хорошо умеет: сбегать. Горько, обидно, но как есть; нахмурившись, молодой светоносец привстает на одно колено, нависает над Флинсом и, обняв локтем за шею, обняв его длинные волосы, дает себе передышку на два вязких вдоха.              После чего целует Кирилла сам.       Не то чтобы он вмиг осмелел. Иллуги напряжен; ладони у него холодные и липкие, пальцы потряхивает, в животе тугой ком. Каждая его мышца, каждые его кость, нерв, капля крови — все, что приводило в движение это нескладное тело, что циркулировало в нем и заставляло его жить, переживать и чувствовать, — все это вмиг оказывается нанизанным на тонкую металлическую леску, по которой пустили ток. Напряжение очень высокое; у Иллуги возникает ощущение, что, коснись он Кирилла слишком резко или слишком быстро, как тут же заискрит, засияет миниатюрными статическими вспышками.       Кончики пальцев покалывает. Робко сдвинув плотную шторку волос, Иллуги, прерываясь, соскальзывает ладонью по зашейку Кирилла. Этому он научился у него: Флинс делал то же самое в прошлый раз на этом же самом диване.       Накрыл ладонью сухое горло и пустил пальцы ниже; руку Флинс не сжимал — Иллуги тоже ее не сжимает, целуя Кирилла наспех, грубо и слюняво.       — Полегче?       — Полегче.              Флинс улыбается. Когда делает так, Иллуги хочется взвыть — и он закусывает губу, рассматривая ратника сверху вниз. Вблизи он не кажется таким нездоровым, осунувшимся и мертвенно-бледным, каким казался издалека; не выглядит он и тем, кто три минуты назад встретил свою смерть и хитростью выманил у нее отсрочку, чтобы со всеми попрощаться.              Неужели все из-за невинного поцелуя?       Неужели румянец под пленительным сводом скул — он из-за Иллуги?              Усмешка.       Еще одна удивительная способность: несмотря на волнение, с Флинсом Иллуги может расслабиться. Может доверить ему свои мысли, чувства и тело, — и доверяет, позволив протащить ладони от лопаток до поясницы.       Просунуть кончики пальцев под плотный вязаный топ. Кирилл ничего не спрашивает, Иллуги ничего не отвечает и не спрашивает сам. Он полвечера грезил о внимании Флинса, выжидал момент, чтобы отвлечь его от отчетов, из-за которых у любого уважающего себя ратника глаза на лоб полезут, и сейчас Иллуги сосредоточен на том, чтобы не упустить момент. Ночь забирает его в гипнотизирующий плен, его утягивают за собой обворожительные фарфоровые руки — и Иллуги, который рук вообще-то боится, покорно прикрывает глаза.              Разумеется, он жаждет продолжения банкета. Ему страшно, но он хочет.       Колени у него потряхивает, бедра наливаются свинцом, а гравитация смещает его то в сторону, то куда-то вниз, — но ему все равно хочется.       Сокрытый в пшеничной полутьме, его силуэт подсвечен тонкой золоченой каймой; сам Иллуги преисполнен неподдельным обожанием, он светится изнутри томной, величественной похотью, которую по инерции стесняется и пытается придушить в зародыше.       — Я могу продолжить?       Кивок. Как и тем вечером, Флинс внимательно рассматривает лицо молодого командира, из-за чего Иллуги пасует сильнее. Лизнув губы, Кирилл немного съезжает по спинке дивана; тканевая обивка под ним собирается в складки и поскрипывает, поскрипывает деревянный каркас, поскрипывают нервы Иллуги, едва его промежность оказывается аккурат на ширинке Кирилла.       — Флинс?       — Что?       Иллуги отводит взгляд. Карамельное кружево, брошенное на стену напротив — тень, пропущенная через абажур лампы — сжирает сетчатку; щеки Иллуги накачаны кровью, затылок слегка ноет, а он отчего-то теряет над собой контроль быстрее, чем в прошлый раз.       — Не раздевай меня целиком.       — Вот как? — Его чудесный, изумительный голос пробирается как сон: на мягких лапках. Вплывает аккурат в ухо, над которым приподнимают пепельные пряди, и проникает глубже; голос становится продолжением мягкой улыбки, становится зеркальным отражением теплого дыхания на шее и ласкового движения пальцев, проскользнувших по спине. — Это твое предпочтение в целом или желание на одну ночь?       — И так, и так.              Флинс кивает.       День окончательно стирают с неба, как стирают неудачный карандашный эскиз. С лица Иллуги стираются любые эмоции; он вмиг обращается в гудящую похоть, удушливую и знойную. Он — пущенная по венам горячая кровь, ее отъявленный пульс и роение в жилах; он — сплошной высоковольтный разряд, молния, что ярче синего огонька в фонаре Флинса, и самая яркая искра, вспыхнувшая на углях истлевших фантазий.       Не сводя глаз с Кирилла, светоносец медленно берет его руку, зажимает запястье в ладонях и подносит к своему лицу.       — Ты сегодня странный.       — Разве?       Синхронно облизываются. Иллуги глядит на ратника исподлобья, а тот слабо тычет пальцем в уголок обветренных губ:       — Да, но я списываю это на твое волнение.       — И правильно делаешь.       Подцепив зубами чужую перчатку, Иллуги стаскивает ее: тонкая черная кожа легко соскальзывает с фаланг и костяшек, пробегает по ним, как подтаявшее сливочное масло, и Иллуги, неловко взмахнув головой, отстраняется. Размыкает челюсти, размыкает губы.       Перчатка шлепается ему на бедро — постыдно, стремительно, — а он улыбается; Кирилл улыбается в ответ.              На щеке вырастает ямочка: ее молодой командир может увидеть даже с другого конца комнаты. Фальшивое солнце лепит худосочный свод ратниковых плеч, его худое лицо, его волосы: цвет зрелой сливы.       Рассматривая пестрые блики на них, Иллуги испытывает непомерный голод. Он голоден, голоден как никогда — и мысленно возвращается к Себе-Из-Мыслей, к ненасытному Иллуги, который, одурев от похоти, становится настоящим варваром: лихо забирается на стол, скидывает с него приборы. Коленями и руками он проскальзывает по скатерти, сбрасывая блюда одно за другим, и протягивает ладони к Кириллу. Протягивает с той плотоядной жадностью, с которой руки тянулись к нему во снах.       Протягивает к одному-единственному лицу, сияющему, будто одинокая луна, будто звезда, путеводный сигнал маяка, по которому неплохо бы отыскать дорогу домой. Иллуги тянется к нему изо всех сил и прикрывает глаза, стоит Флинсу сжать тощую талию крепче.       — Все в порядке, — шепчет ему в шею. — В одежде так в одежде.       Иллуги кивает. Он стесняется наготы, стесняется своего тела, глубоких шрамов и пухлых лоскутов кожи, из которых он был сшит заново. От уголка челюсти до шеи и дальше по плечу — до самого локтя. От затылка, зашейка и вниз по спине, параллельно позвоночнику.       От ключиц до живота и поперек ребер, поперек бедер, вдоль колен и предплечий: Иллуги весь как шрам, как рана, которой суждено затягиваться ровно настолько, чтобы перестать кровоточить, но никогда — чтобы зажить окончательно. Слава архонтам, Кирилл понимает его без слов.              Чуть наклонив голову, Иллуги вылавливает приоткрытые губы Флинса и целует, слопав хилый вздох. Ему нравится, что ратник мгновенно прикрывает глаза и выдыхает ему в губы, прерываясь, после чего целует Иллуги сам, поддерживая его под подбородком.       Ему нравится спад его голоса — если Кирилл что-то говорит, — и руки на бедрах, медленно их оглаживающие. Нравится его тепло, его дыхание, его сладковато-древесный запах и искрометная близость, прерывать которую — еще один смертный грех. Иллуги нравится, как Кирилл подтаскивает его еще ближе, как опускает руки на хилые ягодицы и, немного помешкав, заводит кончики пальцев за пояс штанов.       Нравится его прохладный язык: по-кошачьи шершавая фактура, влага, сладость. Стоит легонько надавить Кириллу на плечи, как тот вздрагивает, просовывает ладони глубже под чужую одежду. Иллуги касается его щеки, его подбородка и опускает пальцы к груди, оттягивая зубами нижнюю губу Флинса; оттягивает и отпускает, облизывает, отстраняется.              Кирилл не отпускает его, не позволяет отстраниться далеко. Надавив между остроносых лопаток — кости хрупкие, как птичий хребет, — он приближает Иллуги и приближается сам. Выцеловывает тонкую шею, неторопливо опустив высокое горло топа, и, замерев, проводит кончиком языка по розовому шраму. Самому крупному и самому уродливому.       Руками можно не только калечить — это Кирилл доказал без слов. А губами можно не только пробовать вкус крови, пыли и собственного страха; ими можно не только проклинать или кривить их в досаде, не только кричать или словесно обороняться, оправдываться. Руками, губами можно любить; поэтому Кирилла он обожает, ему доверяет и позволяет спустить по руке объемный рукав.       Никому другому бы он позволил, но Флинсу позволяет, — и ратник, ничего не говоря, нежно опускает вязаную ткань до запястья. Не отрываясь от пылкой бледной кожи, он ведет губами и языком вдоль длинного рубца, слабо покусывая кожу рядом. Иллуги прикрывает глаза.       Немного съезжает вниз и усаживается на упругую ширинку. Тут же вздрагивает — вздрагивает рывок кислорода в его горле, — и он отрывисто выдыхает; Кирилл целует миниатюрное плечо, возвращается к ключицам и шее и, помедлив, улыбается:       — У тебя так громко бьется сердце, мастер Ил… — Прикусывает язык. — Иллуги.       — Быстро учишься.       — Правда… очень громко.       — Может, это твое?       Кирилл мотает головой. У Иллуги полыхают щеки, лоб, плечи; Флинс прав — он весь обращается в ускоренное сердцебиение, трясет его ощутимо (как бы ни пытался скрыть), и чем дольше Кирилл держит его в объятиях, тем волнительнее становится. Иллуги плавно сходит с ума, въезжая в тектонические плиты собственного обожания; чтобы не говорить, не выпалить ненароком что-нибудь лишнее, он перехватывает вторую руку Флинса — в перчатке — и подносит к лицу. Просовывает пальцы под черную материю, стаскивает, приближает.       Мажет губами по жаркой ладони и, кажется, находит слабое место Кирилла; тот содрогается, закусив губу и слегка отстраняется, пока Иллуги целует его между пальцев. Нежнейшая растяжка кожи, длинные фаланги; рассматривая их в горчичном луче, в том же свете, который Иллуги нес обычно в своем фонаре, он поочередно вбирает в рот пальцы Кирилла. Кусает их, лижет.       Целует, всасывая между щек, и ласкает языком: снова и снова. Кончиками пальцев командир ведет вдоль линий, по которым знающие люди гадают, а не знающие делают вид, что обладают даром предвидения: Иллуги встречал и тех, и тех, но никому не доверял свои руки и не доверял чужим рукам.       Пока не встретил Кирилла.       Пока не остался с ним наедине впервые и пока не осознал: Флинсу достаточно взять перьевую ручку или затянуть ремень на бедре, чтобы у Иллуги все пошло не по плану.       Завороженный, он тут же начинает жадно рассматривать его пальцы — пальцы, которые целует прямо сейчас, — и руки, стискивающие до того основательно, что Иллуги чувствует себя крошечным и миниатюрным. Чувствует себя пылинкой на его плаще; чувствует, как он вмиг уменьшается для остальных, как он скрывается за угрюмой тенью ведьмоглазого ратника и как распахивается для него, оборачиваясь целым миром.       Кирилл его обожает — и молодой светоносец тянется в ответ. Сжимает в руке его пятерню, лижет мякоть ладони и придвигает к себе, переплетая пальцы. Иллуги не верит в гадания по ладони, не верит в предсказания и предопределенность как таковые, но хотя бы на один вечер — до рассвета — он хочет забрать себе его судьбу. Вверяя Флинсу себя, свое беспокойное сердце и дурман в голове, командир забирает его краткие вздохи, любовь и волнение, в которых Кирилл чертовски,       чертовски.       Чертовски.       Прекрасен.              И да.       Чтобы у Иллуги все пошло не по плану, Флинсу достаточно обнять его за талию и, прижав, опуститься с ним на диван. Достаточно задрать топ, оголив впалый живот, и наклониться к нему, целуя под ребрами.       Чтобы у Иллуги все пошло не по плану, Флинсу достаточно немного раздвинуть его ноги, устроившись между ними, и стянуть одежду с бедер; ему достаточно прикусить изнанку бедра — самую мягкую его часть — и провести языком от него до промежности.              Чтобы у Иллуги все пошло не по плану, Кириллу достаточно быть собой — и сделать то, о чем распаленный Иллуги так часто грезил, и чтобы… Чтобы у него все пошло не по плану, Кириллу достаточно дернуть бегунок молнии на своих брюках, пока Иллуги, возведя глаза к потолку, мысленно спрашивает себя: а план вообще был?