Лучше, чем сон

      Если у Коли спросить, где и когда ему спится лучше всего — он скажет, не задумываясь, что после тяжелого, ответственного и выматывающего старта и… у Пети в постели.        Сон, в который они провалились после произволок национального чемпионата, был тяжёлым, бездонным и поистине милосердным, как то самое необходимое забвение после сильного эмоционального и физического напряжения. Два тела, измотанные до последнего нервного окончания, сплелись в один нелепый, но удивительно удобный клубок: Петина нога закинута на Колино бедро, сам же Петя притянул его к себе, уткнувшись лицом в пространство между лопатками, а его рука тяжело и неподвижно лежала на Колиной груди, как якорь. Дыхание их почти что синхронизировалось, стало глубоким и размеренным.        Никаких снов не было и близко. Только густая, чёрная вата небытия, в которой неизбежно потонули все вчерашние боли, страхи и триумфы.       Коля, однако, приходит в себя первым, и сознание возвращается к нему не резко, а медленно, как поднимающаяся вода. Сперва — ощущение тепла вдоль всей спины. Потом — тяжесть на боку и странная ломота в плече, потому что он не двигался несколько часов. И наконец — запах. Чужой подушки, стирального порошка, и чего-то ещё, глубокого и знакомого — телесного, теплого ото сна. Он открывает глаза. Свет, пробивающийся сквозь плотные шторы, кажется ему совершено по-питерски серым и бестолковым.        Не утро и не день. Время потеряло всякий смысл.       Он осторожно, чтобы не потревожить Петю, прилипшего к его спине, тянется к тумбочке, нащупывает телефон. Экран ярко вспыхивает, сообщая, что на дворе без пяти минут одиннадцать.        От родителей было несколько сообщений в духе: «Коль, ты где?», «Всё в порядке?» и «Позвони, как проснёшься».       Коля кривится, потому что мир начинает беспощадно напоминать о себе. Он набирает короткое: «Всё ок, ма, прости. Затусили с ребятами, все валимся спать ещё. Вернусь к вечеру». Отправляет и чувствует таки лёгкий укол вины, пожалуй даже и не за то, что соврал. А за то, что эта «туса» с одним-единственным «ребёнком» была ему в тысячу раз дороже любой шумной вечеринки.       Движение все-таки будит Петю.       Тот не просыпается правда окончательно, а скорее погружается в более поверхностный сон, бормочет что-то невнятное и тянет Колю ещё ближе, прижавшись носом к его шее. Коля замирает, наслаждаясь этим инстинктивным, сонным обладанием и ощущением горячих губ так близко.        Но через минуту Петя вздрагивает всем телом, его дыхание прерывается, и он открывает глаза. Коля поворачивается к нему.       — М-м? — низко хрипит Петя, и светлые глаза его постепенно обретают фокус.       — Ничего, спи, — шепчет Коля. — Всего одиннадцать.        — Одиннадцать… — Петя переваривает эту информацию пару секунд, потом его тело напрягается  — срабатывает инстинкт спортсмена. — Блять. Надо ехать. Разбор поле…        — Все завтра, Петь, ты че, — быстро перебивает Коля, оглаживая его по руке. — Наши же не такие сумасшедшие, как ты. Спи. Сегодня отдых.       Это действует. Петя с облегчением выдыхает, снова обмякает, но, видимо, сон его уже отступил. Он лежит, уставившись в потолок, и даже его мозг, обычно всегда летающий, сейчас, похоже, медленно и со скрипом загружается, как старый ноут.       — Напиши моим, мне впадлу, — хрипло выдает вдруг он. — Чтобы не приезжали. Скажи… скажи, что я в коме после вчерашнего и приду в себя только к завтрашнему утру. Им понравится элемент драмы.       Коля фыркает и набирает второе сообщение, уже с Петиного телефона, который валялся на полу, предварительно разблокировав его своим отпечатком (Петя как-то лениво внёс его «на случай, если я отъеду все-таки с этими Олимпийскими, то тебе надо будет почистить историю браузера»). Он почти дословно повторяет Петин сценарий, добавляя пару слезливых эмодзи для убедительности.       Их снова накрывает волна изнеможения. Они проваливаются обратно в сон, но уже не такой глухой. Теперь это ощущается ленивым, тёплым плаванием на грани яви, где границы их тел становятся размытыми, а сознание почти общим.       Окончательно оживают они только к двум часам дня. Солнечный луч, упрямо пробивающийся сквозь щель в шторах, падает Пете прямо на лицо. Он ворчит, как рассерженный медведь, и зарывается лицом в Колин лонгслив, который тот так и не снял.        — Да кто заказал это солнце, мать его, — хрипит он.        — Не я. А мы ведь радоваться должны вообще-то, оно тут только по праздникам, — философски замечает Коля, сам потягиваясь так, что хрустят позвонки. Он чувствует себя разбитым, но приятно разбитым. Как после хорошей, долгой тренировки, когда боль в мышцах — это награда. — Есть хочу. У тебя что-нибудь кроме гречки твоей всем остопиздевшей уже есть ещё?       — Мороженная хрень какая-нибудь для духовки. И яйца. И молоко. И… чёрт, кофе, — Петя с трудом отрывается от Колиной спины и садится на кровати, потирая лицо ладонями. Он выглядит помятым, с взъерошенными волосами и отпечатком шва от простыни на щеке. Кажется почти недопустимо милым в этой своей домашней хрупкости. — Делай что хочешь. Только если включишь свою рэпчину громче, чем на два децибела, я выброшу тебя с балкона.       Коля хихикает про себя и вставляет наушник. Нет, он побесит Петю обязательно, но попозже — сейчас даже раздражать его ему немножко лениво.       Выбравшись из постели, они, словно две сомнамбулы, плетутся на кухню. Коля, к удивлению Пети, оказывается сносным поваром-импровизатором. Он находит яйца, сыр, засохший багет и какие-то богом забытые сосиски в морозилке. Через двадцать минут на столе дымится мужицкая такая яичница-болтунья со всем чем только можно и нельзя, гренки и две огромные чашки кофе. Петя, уже принявший душ и переодевшийся в мягкие спортивные штаны и футболку, смотрит на это пиршество с молчаливым одобрением.        — Завтракообед, — торжественно провозглашает Коля, расставляя тарелки. — Главное достижение дня.        — Ты гений кулинарного минимализма, — констатирует Петя, грея ладони о чашку. — И, кажется, единственный человек на планете, кто может сделать съедобным мой хлеб, который по твёрдости приближался уже к баллистическим почти что характеристикам.       Коля давится едой несолидно от смеха совершенно и делает страшные глаза, призывая его замолчать и не смешить его.       Они едят молча и с той скоростью, которую даёт только долгий сон и пустой со вчера желудок, и даже простая еда кажется божественной, а кофе приятно обжигает, возвращая к жизни подуставшие нервы.       Расправившись со срачем на кухне, Коля сам потом приходит в себя окончательно под горячей водой, а потом они снова оказываются перед дилеммой — чем заняться. И мирно, без слов даже, приходят к единственно-нормальному и правильному решению — ничем.        Они возвращаются в спальню, растягиваются на ещё незаправленной  кровати, и Петя дистанционно включает на большом телевизоре старый ноут.       На экране начинают пестреть вдруг отдаленно- знакомые, уродливо-примитивные персонажи.        — О, а это что? — Коля с любопытством приподнимается на локте.        — Нетленка из детства – «Южный Парк». Лекарство для мозга после перегруза, — поясняет Петя, устраиваясь так, чтобы Коля мог пристроиться у него под боком, положив голову ему на грудь.        — Серьёзно? Это же… тот еще трешачок, — Коля фыркает, увидев, как прямоугольно-круглые детишки что-то строят и о чем-то ругаются.        — Именно. Бездумный, циничный и блестящий. Давно пересмотрел все сезоны. Когда мозги кипели от всякой матеши и тройных акселей, это помогало. Как промывка.       И они смотрят. Коля сначала кривится, потом начинает хихикать, а потом нет-нет, да и подсмеиваться над какой-то особенно абсурдной шуткой. Петя смотрит, приобняв его за плечи, и время от времени его грудь тоже тихо вздрагивает от смеха. Его пальцы тем временем  совершают ленивые, бесцельные движения: то перебирают волосы на Колином затылке, то гладят его по плечу через ткань футболки, которую он напялил на себя после душа, то просто лежат тёплой тяжестью на его ключицах.       Коле нравится это — то, как Петя вдруг бездумно липнет к нему, не похоже ни на что прежде. Нет вызова, нет напряжения, нет игры в кошки-мышки. А есть просто… лёгкость. Петя и сам кажется легким — он совершенно очаровательно расслабленный, почти что мурлыкающий от удовлетворения.        Его сарказм проявляется лишь в тихих комментариях к действиям на экране:        «Вот видишь, Коленька, даже девятилетний психопат Картман понимает важность чёткого плана, а ты на риттбергере…»,        Но в этих словах нет яда, только привычная, удобная форма общения. Потом Петя наклоняется и прикладывает губы к его виску — просто так, без страсти, без требования. Просто потому что может. Потому что они наконец-то вдвоём после тяжелой первой половины сезона.        — Ты знаешь, — говорит Коля, прижимаясь затылком к его груди, чтобы лучше слышать биение сердца — ровное, ритмичное. — Я не знал, что ты можешь быть таким.        — Каким? Развратником, скрывающим свою низменную страсть к плоским шуткам про пердеж?        — Нет, — Коля фыркает и поворачивается, чтобы посмотреть на него. Петя смотрит в телевизор, но в глазах его считывается та самая редкая, теплая мягкость. — Таким… беззаботным. Домашним. Почти что… милым.        Петя кривится.        — Слово «милый» в мой адрес я приравниваю к оскорблению. Меня можно называть «эффективным», «безжалостным», «раздражающе умным». Даже «сексуально привлекательным» в моменты твоей особой щедрости. Но не «милым». Это разрушает всю тщательно выстроенную репутацию.        — Но ты же сейчас мурлычешь, как кот, которого погладили по брюху, — не унимается Коля, игнорируя его высокопарную тираду и тыча ему пальцем в грудину.        — Я не мурлычу. Я… рационально распределяю ресурсы организма после экстремальной нагрузки. В том числе и ресурсы голосовых связок. Они в режиме энергосбережения.        — Ага, конечно, — Коля ухмыляется, и, не выдерживая больше, ловит его губы своими в коротком, нежном поцелуе. — Распинайся, распинайся.       Петя отвечает сразу, без привычного напора, его рука тянется к Колиной щеке, пальцы погружаются в волосы.        Тепло, лениво и сладко настолько, что сердце щемит и тепло горячим медом растекается от солнечного сплетения до самых кончиков пальцев. Когда они разъединяются, Петя снова устраивается поудобнее, притягивая Колю к себе.        — Ладно, хватит сантиментов, — бурчит он, но голос его звучит приглушённо и совсем не сердито. — Смотри мультик. Учись у них жизненной мудрости. Как минимум, они никогда не падают с риттбергеров.       Коля смеётся, уже даже не обращая внимания на Петины подколки насчет его произволки на национальных, и устраивается поудобнее, чувствуя, как по всему телу разливается глубокая, спокойная радость. За окном стелется серый питерский день, на экране кричат мультяшные дети, а он лежит в обнимку с только что ставшим чемпионом России парнем, который оказался не только его конкурентом и объектом болезненного влечения, но и… гораздо большим.       Человеком, с которым можно молчать, смеяться над глупостями и просто быть.       Это кажется все ещё новым, немножко пугающим, но и, пожалуй, самым большим выигрышем за все эти безумные дни. Даже большим, чем собственные долгожданные медали за взрослые старты, тихо лежавшие у него дома.       Ленивая идиллия длится ровно до того момента, пока очередная дурацкая шутка с экрана не вызывает у них синхронный, тихий смех. Грудь Пети, на которой лежит голова Коли, вздрагивает, и это движение, такое простое и естественное, становится спусковым крючком. Смех застревает где-то на полпути, превратившись в тёплый горячий выдох прямо в Колины волосы, от чего того сразу прошивает тонким, но ощутимым разрядом. Петя наклоняется, и его губы, вместо того чтобы произнести очередную колкость про сценаристов, находят Колин висок, затем скулу, уголок рта.       Это уже ощущается не тем расслабленным поцелуем, в нем появляется тягучесть и явное намерение. Плотность. Коля отвечает, поворачивая голову, и их губы встречаются в поцелуе, который  становится темнее, с настойчивым желанием, которое они оба так тщательно отгоняли, пока тело требовало только сна и покоя.       Даже язвительные вопли Эрика Картмана о чём-то неприличном, доносящиеся с телевизора, становятся просто фоновым шумом, абсурдным саундтреком к тому, что разворачивается на сцене их собственного, внезапно ставшего тесным, мира.       — Ты знаешь, — шепчет Петя, отрываясь на миллиметр, и дыхание его ощущается продолжением собственного. — Эта твоя новая футболка сегодня какая-то дурацкая. Преступление против эстетики, буквально.        Прежде чем Коля успевает что-то парировать — а он уже набрал в лёгкие воздух для язвительного ответа, — Петя берет в руки ткань на его груди и одним уверенным, хозяйским движением тянет вверх. Коля инстинктивно приподнимается, позволяя снять футболку через голову. Она летит цветным сполохом куда-то в угол комнаты.       Дурацкая футболка, ага. Поверить в то, что Петю всерьез беспокоит внешний вид вещей это определенно что-то из ряда вон, поэтому Коля чувствует, как внутри постепенно начинает растекаться жар предвкушения.       — А твоя пахнет кондиционером, от которого я чихаю, — все-таки выдает в отместку Коля, намереваясь повторить Петин маневр. Но голос его дрожит, когда взгляд Пети, тяжёлый и оценивающий, скользит по его обнажённому торсу.       — Тшш, — негромко, но безапелляционно приколачивает его Петя, и его пальцы легли на Колину ключицу, провели вниз, к центру грудной клетки. — Здесь нужно провести… инспекцию. После вчерашних нагрузок обязательна. На предмет повреждений.       Но прежде чем исполнить намерение, сам резким жестом, перекрестив руки, стягивает с себя футболку. Коля жадно выхватывает его полуобнаженный силуэт — приглушенный свет лепит красивое, выточенное словно из бронзы тело, и Коля несдержанно тянет ладони к его талии — такой хрупкой, что хочется сначала сжать, а потом облизать буквально весь контур.        Но Петя, как всегда, оказывается быстрее. Коля несдержанно глотает воздух, когда губы Пети следуют за его пальцами. Он приникает к чувствительной точке у основания шеи, заставляя Колю вздрогнуть и коротко вдохнуть. Потом опускается ниже, ниже… поцелуи его кажутся уже не просто ласкающими прикосновениями. Они быстро становятся другими — исследующими, жаркими. Он влажно обводит контур каждого выточенного тренировками кубика пресса, то касаясь только кончиком языка, то задерживаясь, чтобы слегка прикусить кожу, оставляя на ней бледно-розоватый след. Его длинные, обычно собранные и на тренировках, и в быту волосы теперь рассыпаются тёмными прядями, и кончики их, шелковистые и прохладные, щекочут кожу Коли на животе, заставляя его тонко и мелко подрагивать.       Коля лежит, закинув голову на подушку, и старается дышать ровнее. Получается из рук вон плохо — даже в горле сохнет от беспорядочных вздохов-выдохов.       Дыхание срывается, становится хриплым и учащённым. Он впивается от переизбытка ощущений пальцами в простыни по бокам от себя, пытаясь найти хоть какую-то точку опоры в этом уплывающем мире, где единственной реальностью остаются тяжесть Пети, тепло его тела, его такие обжигающие губы и язык на коже.       — Вот здесь, — шепчет Петя, его голос, низкий и густой от желания, отдается приятной вибрацией ниже пупка, там, где нижний пресс треугольником уходит за линию штанов. — Здесь явный дисбаланс. Напряжение. Нужно… снять.       И он льнет все ниже и наглее, приспускает резинку, обнажая выступающие бедренные косточки. Его язык проводит влажные, горячие линии, а затем губы замыкаются неизбежно на коже, оставляя все больше розоватых следов. Коля дергается на кровати, издавая сдавленный, стонущий звук.       — Тише, — усмехается Петя, поднимаясь выше, чтобы снова оказаться лицом к лицу с Колей. Его глаза горят в полутьме комнаты, отражая мерцание телевизора. В них сейчас кипит уже безвозвратно та самая пьянящая смесь возбуждения и желания обладать. — Ты же ведь… сам напросился. Доводил меня на чемпионате. Дразнил. Показывал всем, какой дружелюбный и общительный.       Он говорит это шёпотом, губы почти касаются его губ, и каждое слово мерещется одновременно ласковым и пошлым, мстительным и от того ещё сильнее  возбуждающим. Коля не жалеет нисколько, что действительно дразнил его, больше чем надо обнимаясь со своими младшими друзьями. Не зря, выходит было, ой, не зря…       — Так что теперь, — продолжает Петя, и его рука, наконец, опускается ниже, ладонь тяжёлой и жаркой чашей ложится на ощутимую твёрдую выпуклость в штанах.— Теперь, очевидно, моя очередь дразнить. Доводить. Это же справедливо?       Коля распахивает губы, но вместо слов какой-то полустон-полувздох с них срывается, да и Петя не дожидается его ответа, сжимает ладонь. Не сильно, но достаточно, чтобы Коля выгнулся дугой, впившись затылком в подушку. Через тонкую ткань одежды он чувствует, насколько его рука горячая и крепкая, насколько он правильно стискивает его — так, как он сам бы трогал себя, а может, даже и ещё лучше.        — Петя, блять, — стонет уже практически он, и в его голосе звучит уже не просьба, а мольба.        — Что, Угожаев? — спрашивает он с притворной невинностью, продолжая мерно, нарочито лениво сжимать и разжимать ладонь, двигаясь уже по определенной, той самой, нужной траектории. — Что-то не так?        Он наклоняется и снова ловит его губы в поцелуй, глубокий и требовательный, в то время как его рука продолжает свою неспешную, мучительную работу. Коля отвечает на поцелуй с резвым отчаянием, его руки цепляются за Петины плечи в исступлении почти что, пальцы впиваются в напряжённые, тугие мышцы. Он оказывается будто полностью в его руках, и это сознание, вместо того, чтобы как-то унижать, горячо опьяняет.       Петя же отступает вдруг, его рука уходит. На секунду Коля чувствует ледяную почти что пустоту и тонкое разочарование. Но Петя быстро хватает его за пояс его штанов и одним резким движением стягивает их вниз по бёдрам прямо вместе с бельем, освобождая его. Прохладный воздух комнаты ударяет по горячей коже, заставляя снова вздрогнуть. Член, совсем бесстыдно отпружинив от резкого Петиного жеста, теперь лежит на его напряженном животе, уже полностью крепкий и отчаянно просящий, и Коля выцепляет Петин почти что голодный взгляд, и от этого возбуждение ещё сильнее бьет по нервам. Потом вздрагивает, когда его пальцы по-хозяйски сначала сминают его пресс, сбивая темную полоску волос на бледной коже, а потом дотрагиваются до члена, очерчивая дорожки по вспухшему рельефу вен до гладкой, призывно-блестящей, отполированной будто головки.       — Вот, — говорит Петя голосом, в котором теперь не остается и тени насмешки. Только концентрированное, неприкрытое ничем, тёмное желание. — Так намного лучше и понятнее, — он наклоняется ближе, берет его в руку и будто взвешивает на ладони, рассматривая внимательнее. — Блять, у тебя даже член — совершенство.       Коля сглатывает судорожно, чувствуя, как краска все сильнее заливает лицо и шею, и выдает лишь что-то совсем невразумительное в ответ.       Петя же не заставляет себя ждать, его пальцы увереннее накрывают его уже обнаженный член, и это интенсивное прикосновение кожи к коже кажется настолько ярким, что в глазах темнеет. Петя двигает рукой изучающе, но уверенно, меняя силу и ритм, наблюдая за каждой реакцией на лице Коли — за каждым вздохом, каждым закатыванием глаз, каждым непроизвольным движением бёдер.        — Какой ты отзывчивый мальчик, — такая его низкая интонация стелется горячим бархатом по коже, кажется самым настоящим продолжением его тягучей ласки. — Так мне нравишься... черт.       Он тут же подтверждает это. Коля завороженно следит сквозь распаленную пьяную пелену, уже накрывшую его, как Петя запускает пальцы себе в волосы, отодвигая их, убирая назад. Как мелькают точеные углы его челюсти, как его глаза жгут его снизу —  затягивающе, беспощадно. Как собственный член рядом с его лицом и губами смотрится до охуения возбуждающе — как ожившая фантазия из горячего сна. Как, наконец, уже долгожданное ощущение его горячего рта и упругого языка оказывается стократно лучше любой фантазии, любого сна, любого воспоминания. Как он вбирает его в себя медленно, потом отпускает с влажным звуком, давая Коле прочувствовать контраст жара, и, уже по мокрой от слюны кожи — воздуха. Тот всхлипывает уже практически, не в силах сдержаться, когда Петя чуть втягивает щеки, сжимая его сильнее. Его руки судорожно впиваются в Петины волосы, придерживая их. Он не толкается ему в рот, но пытается удержаться хоть за что-то в этом водовороте ощущений.       Петя же не торопится, растягивает ласки, заставляет Колю как будто все через замедленную пленку проживать выворачивающие чуть ли не наизнанку яркие ощущения. Он меняет ритм — то ускоряется, то замедляется, использует язык, то широко мажет плоскостью по всей длине, то дразнит упругим кончиком чувствительное место под головкой. Сжимает губами, легко, едва уловимо пару раз касается зубами, заставляя Колю вскрикнуть. Доводит до самого края, а затем отступает, оставляя его в мучительной, трепещущей пустоте. И ещё раз… и ещё.        — Пожалуйста, черт… — хрипит Коля, уже не стесняясь ни своих слез, блестящих на ресницах, ни срывающегося, постыдно-просящего голоса. — Петя, ебать, я не могу просто…        — Можешь, — голос Пети хрипит после влажного звука, с которым он выпускает член изо рта. Сам же он продолжает сжимать его пальцами. Коля распахивает шире глаза, пялится на Петины непривычно покрасневшие губы и на тонкие лески слюны, падающие ему самому на лобок и Пете вниз по подбородку. Он почти что неосознанно тянется к его лицу пальцами, оглаживает острый угол его длинноватого подбородка, дотрагивается до скользких от слюны губ. Петя смотрит из-под полуопущенных ресниц совершенно порочно и по-блядски, приоткрывает губы, и, прежде чем опять вобрать в рот его член, дразняще прикусывает Колин палец.        Это размазывает, переправляет его уже до излома окончательно — как и то, что Петя тут же берет его глубже, и он ощущает чувствительной головкой сначала ребристое небо, потом, резко — то, как он сжимает его всего горлом. Ебануться.       Коля не выдерживает, неминуемо подступая все ближе к грани — прихватывает его сильнее за затылок, боясь словно, что если ещё раз Петя пытается оттянуть, то он просто окончательно ебнется. Ему совсем немного хватает — несколько захлебывающихся движений и он последней крупицей сознания отпускает руку, ошпарившийся словно, и Петя чуть отодвигается, но не выпускает его до конца. Его накрывает нещадно, он инстинктивно кусает руку, но непривычно высоко всхлипывать и дрожать не может перестать — белый, ослепляющий взрыв сметает все мысли, все страхи, все образы, даже дурацкие рожицы с телевизора. Он выгибает поясницу до излома, вцепившись в Петины плечи так, будто тот остается чем-то единственно-непреложном в этом ускользающем, ставшим совершенно неважным целом мире.       И когда окружающая действительность все-таки медленно собирается по осколочкам, первое, что Коля осознает и ощущает явно — это по-приятному тяжелое, теплое тело Пети, прижатое к нему всем весом, и его лицо, уткнувшееся ему чуть выше живота. Они оба дышат так, словно только что вышли из зала своего катка, где они обычно выносливость тренируют. Сейчас, впрочем, тоже потренировали.       Коля подтягивает Петю к себе повыше, желая обнять его по-нормальному, и тот первым нарушает тишину, его голос звучит  приглушённо и сипло прямо у Колиного уха:        — Ну что… инспекцию прошёл. Пока, в общем и целом, годен к эксплуатации. Но с замечаниями.        Коля, всё ещё не способный на адекватную и связную речь, только слабо хмыкает и проводит дрожащей ладонью по его мокрой от пота спине.        — Сам… ты… с замечаниями… — выдыхает он наконец.        Петя усмехается, и его усмешка чувствуется теплым дуновением по разгоряченной коже.       — Это взаимно. Теперь отдыхай. Пока я еще что-нибудь не начал инспектировать.       — Немного… мне нужно немного, — Коля запускает руку Пете в волосы, убирает взмокшие пряди у него со лба. — Отомщу тебе потом. У тебя сейчас слишком хитрая рожа для такого всеконтролирующего парня.       Петя тихо посмеивается — Коля скорее чувствует, чем видит, эту расслабленную дрожь его тела.       И они снова сплетаются в клубок, но на этот раз куда в более плотный — липкий, довольный, пахнущий друг другом и полный странной, новой тишины, в которой даже «Южный Парк» кажется уже не похабной мозгоразжижающей жутью, а просто тихим, посторонним шумом за границей их теплой и сладкой вселенной.