Не открывай письмо.

Мои уши уловили самый болезненный и раздражающий звук во всей вселенной. Будильник. Стрелки показывали ровно семь утра. Я поморщился, понимая, какой сегодня день. Глаза сами собой закрывались, требуя ещё отдыха. Я был перед ними бессилен — так и проспал. Как обычно, я надел свой серый шарф. В нём я, кажется, был готов пролежать даже в гробу. Я вспомнил: после происшествия, когда меня нашли в озере, на мне был тот же самый шарф. Я саркастично фыркнул. Какой идиот станет прыгать с моста в шарфе? Может, он был мне и вправду дорог. А может, и нет — кто знает, как говорится. Перед выходом я взял зонт. За окном меня, с насмешливой улыбкой, уже поджидал кое-кто по имени дождь. Надо же было именно сегодня взяться надо мной смеяться. Ну конечно. Капли дождя стучали по зонту и по нервам. Лёгкие наполнились влажным воздухом асфальта и ещё чем-то, что нельзя было описать словами. Может, сарказмом. Я подходил к ресторану, в котором меня похоронят за третьим столиком. И ведь это только первый день. Я уже побил все рекорды. Не то что в аптеке, где из живых — одни пенсионеры. Работать там было, по-своему, удовольствием. Пока я вспоминал те спокойные и почти прекрасные дни, на горизонте ресторана появился мой сосед Крис. Я тут же захотел развернуться и лечь обратно под одеяло, но он меня опередил, подхватив в свои объятия. — Доброе утречко! — сказал рыжеволосый парень, прижимая меня так сильно, что чуть не сломал рёбра. — Если бы оно было добрым… — прохрипел я, пытаясь ртом ухватить воздух. Парень в ответ лишь рассмеялся и всё-таки отпустил меня из своих опасных объятий. — Тебя Джесси заждалась. — Интересно, из-за чего… Мы вошли в ресторан, и я не успел даже раздеться, как Крис тут же получил от Джесси подзатыльник. — Идиот! Я же тебе говорила не перепутать время! А теперь смотри: у него первый день работы, а он уже опоздал — да ещё и из-за тебя, как обычно! Я решил не вмешиваться в их ссору. Признавать, что в опоздании виноват именно я, совсем не хотелось. Жить-то мне ещё, в принципе, немножечко хочется. Я аккуратно прошёл мимо них, стараясь не привлекать внимание Джесси. Начал переодеваться в униформу: чисто белая рубашка, чёрные брюки и жилетка. На бейджике было распечатано: «официант Рафаэль». А ведь это и не моё настоящее имя. Впрочем, мне было всё равно, как меня назовут. Главное — документы. Без них я был бы и вправду никто. Хотя имя у меня идиотское. Медсёстры что, получше придумать не могли? Хотя… сам виноват. Странно называть себя тем же, кем был в прошлом. Как будто теперь мы — разные люди. Мне и так есть чем заняться в жизни. Зачем рыться в прошлом, если будущее у меня и без того выходит не самым прекрасным. Тем более тратить деньги на психолога не хочется — будто они у меня вообще есть. И так большую часть я просрал на лекарства. Врачи даже нормальный рецепт дать не могут. Вот почему я их недолюбливаю. Пишут что попало, а тратить деньги и страдать в итоге остаётся мне. Это ведь не точная наука, да? Вот сука. Я хотя бы знаю своё тело лучше кого бы то ни было, а эти гады ещё и отчислили меня. Как же мне везёт. Погружённый в мысли о несправедливом мире, я не заметил, как ко мне подошла Джесси и положила ладонь мне на плечо. — Спишь, что ли? Я вздрогнул. Я повернулся к ней лицом и заметил её насмешливую рожу. — Мечтаешь там о ком-то?~ — Не шути так! — процедил я, пока она тихо смеялась в ответ. Опять она за своё. Не хватало мне ещё её подколов с утра пораньше. Познакомились мы, вообще-то, случайно. Хотя нет — всё это случилось исключительно из-за Криса. Стою себе спокойно на остановке, никого не трогаю, и тут — подарок судьбы: кто-то прилипает со своими вопросами и ослепительной улыбкой, от которой хочется зажмуриться. Оказалось, мы с Джесси учились в одном университете. Она — на стоматолога. Вот жуть. Правда, теперь она, к сожалению, только учится, а Крис порекомендовал мне работать в этом ресторане. Как же я хотел ему отказать. И всё-таки почему-то не смог. Моё «не смогу» довольно быстро превратилось в ежедневный ад. Ну, кроме выходных, конечно. Оглядываясь по сторонам дорогого ресторана, я и сам удивлялся, как такого, как я, вообще сюда взяли. И главное — не уборщиком. Ресторан дышал тёплым, липким светом. Тёмно-жёлтые лампы висели слишком низко, будто специально давили на виски, отражаясь в лакированных столах и отполированных бокалах. Всё вокруг было вылизано до стерильности: скатерти без единой складки, приборы, выстроенные под линейку, стекло — прозрачное до бессмысленности. Здесь не оставалось места для ошибок. И, кажется, для людей тоже. В воздухе смешались запахи дорогих блюд: жирное, сладкое, пряное — всё сразу. От этого хотелось не есть, а проветрить голову. Посетители заполняли зал быстро, уверенно, как будто им здесь были рады. Смех раздавался слишком громко, разговоры — слишком уверенно. Люди жестикулировали, заказывали, требовали внимания, будто мир существовал исключительно ради их вечера. Звенели бутылки. Звенели бокалы. Музыка лилась ровно и бездушно — идеально подобранные мелодии, которые должны были успокаивать, но только раздражали. Каждый звук врезался в голову, накладывался на предыдущий и превращался в сплошной гул. Рафаэль ловил себя на том, что ненавидит их всех. Не по отдельности — сразу, целиком. За их расслабленные лица, за фальшивые улыбки, за уверенность в том, что их обслужат, накормят и ничего не потребуют взамен. В таких местах всегда проверяют, у кого улыбка правдоподобнее. У кого меньше отвращения во взгляде. Люди улыбались. Все — одинаково. Он видел эти улыбки слишком хорошо: натянутые, выученные, купленные вместе с заказом. Здесь не ели — здесь демонстрировали себя. Кто богаче. Кто громче. Кто важнее. И каждый взгляд, скользящий по нему, был либо оценивающим, либо полностью пустым. У него не было сил даже притворяться. Он двигался между столиками автоматически, как часть интерьера — не человек, а функция. Руки делали своё дело, ноги несли туда, куда надо, а внутри копилось глухое раздражение. Хотелось, чтобы они перестали смеяться. Чтобы музыка замолчала. Чтобы кто-нибудь наконец заметил, что он здесь не по своей воле. Но ресторан продолжал жить своей идеальной, блестящей жизнью. А он — просто обслуживал её. Поднося десерт к третьему столику — тому самому, где Рафаэль мысленно обещал себя вскрыть на этой смене, — я краем глаза заметил тёмный силуэт. Слишком пугающий, чтобы быть случайным. И… белые волосы? Он был слишком высоким для старика. Альбинос? Или у меня уже зрение подводит. Молодой человек сел за самый дальний столик. Чёрный костюм и белые перчатки притягивали взгляд так, будто кроме него в зале больше никого не существовало. Какой мерзкий тип. Давно у меня не было галлюцинаций. Если бы только он был одной из них. Этот мерзкий тип заказал лишь воду. Серьёзно? В таком ресторане? Неужели настолько нищий? Хотя… не мне судить. Мне бы и на воду, пожалуй, не хватило. Продолжая работать — разнося десерты, блюда и напитки — я всё равно время от времени косился на дальний столик со странным посетителем. Он бесил меня одним своим видом. Так сильно, что хотелось стереть эту самодовольную ухмылку с его лица. Я подошёл к Джесси. В этот момент она курила за кассой. Серьёзно? И ей за это ничего не сказали? — Слушай… а этот мерзкий тип за дальним столиком. Ты случайно не знаешь, кто это? Джесси подняла на меня взгляд. — Кто? Этот? Ты не слышал? Директор азартных игр. А что? Она покосилась на меня с ухмылкой. —Понравился?~ Я покраснел, пытаясь выдавить из себя что-нибудь колкое, но она перебила меня раньше. — Кстати, наш директор давненько не появлялся. Последний раз я его видела, кажется, неделю назад. И то — он даже из кабинета не выходил. — В смысле? — непонимающе пробормотал я. — В прямом. А ключи от кабинета, кстати, у Майка. Может, он его любимчик. — А кто такой Майк? Джесси указала сигаретой на человека за барной стойкой. Тёмные, как смола, волосы и идеально ровная осанка почему-то вызывали мурашки по коже. — Бармен. Его, вроде, недавно бросила девушка. И теперь он постоянно соревнуется с нашим шеф-поваром Кевином за звание главного мужчины ресторана. Хотя, скорее, это Кевин считает Майка соперником. Она усмехнулась. — Кевин у нас вообще любит похвастаться, каким красавчиком был в прошлом. Говорит, что даже был знаком с какой-то знаменитостью и вообще женат на Афродите. А вот сколько ему сейчас лет — ни за что не скажет. Может, сорок. А может, и больше. Никто не знает. Зато меня он называет «миледи». — Мне кажется, он всем девушкам так говорит. Для приличия. Джесси толкнула меня в бок. — Ты на что намекаешь? — Ты очень красивая… — я замялся. — Очень. — Так бы сразу, — сказала она, поправляя свои тёмные волосы. — А так, если хочешь, можем попросить ключ у Майка, и ты своими глазами сам всё увидишь. Мне тоже интересно. — С чего ты взяла, что мне интересно? — сказал я. — И ты уверена, что он просто так даст нам ключ? Джесси закатила глаза. — Ты ж у нас самый умный. Что-нибудь придумаешь. И считай это качество извинением — оно удовлетворит моё любопытство. — А за что? Я снова получил более сильный толчок в бок. — Сам знаешь за что. Иди давай. Вместе с Крисом посмотришь, а я тут подожду. Я стёр с лица остатки стыда, понимая, что это ненадолго. Я прошёл мимо бармена с шампанским на подносе. До сих пор не верилось, что я вообще это делаю. Один неверный шаг — и я врезаюсь в Майка. Через секунду или две я уже сидел на полу, весь промокший шампанским. От кого я ожидал такого трюка, так это от Криса — но точно не от себя. Все пялились на меня. Вот тебе и профессиональный сервис. Незнакомый человек протянул мне руку. — Простите… — едва слышно пробормотал я. Позориться у меня, конечно, выходит отлично. Но перед коллегами — так вообще на высшем уровне. — Да не за что. Такому красавчику стоит смотреть под ноги. Мало ли, в какие руки упадёшь. Что? Я поднял голову — и первое, что бросилось в глаза, были белые волосы. Его мерзкая ухмылка будто сдавила мне горло. Хотелось кричать. Я огляделся по сторонам. Бармен стоял рядом безо всяких эмоций. Лишь коротко кивнул, принимая извинения. Какого чёрта? Ему настолько плевать? Я поднялся сам. Без помощи этого мерзкого типа. Я ещё не успел унести себя с места преступления, как ко мне подбежал Крис. По его глазам было легко понять: сейчас мне предстоит выслушать весь поток его переживаний. Мерзко. Всё это мерзко. Я был насквозь мокрый, а нос вот-вот готов был отвалиться от запаха. Я и так не переношу алкоголь. А острый, противный запах шампанского словно пытался разорвать мне лёгкие и мозг одновременно. Я бы и без этого хотел исчезнуть. Но мне помешал Крис. Как всегда. Ведь так? — Рафаэль! Ты в порядке?! Нигде не поцарапался?! Руки целы?! Он спешно осматривал меня и попытался закатить рукава на моих руках. Я инстинктивно выдернул их из его хватки. — Не трогай меня! Крис тут же убрал руки. Почти испуганно. Неужели… Неужели я это сказал? Зачем. Зачем я так громко это выкрикнул. Я же не хотел. Он ещё и обидится. А он не должен это видеть. Только не он. Я этого не хочу. Но… почему? Мне сегодня слишком плохо. Я несу всякую чушь. Мне же должно быть плевать. Мне не за что переживать за других. Мерзко. Мерзко. Мерзко. Мерзко. Мерзко. Ха… Во время падения я всё-таки успел выхватить ключ из кармана бармена. Неужели Крис всё это разыгрывал, чтобы выглядело правдоподобно? Не думаю. Скорее из-за того, что я его «друг». Как же это мерзко звучит. С яростью и стыдом в глазах я направился к Джесси. — Ну что, «красавчик», раздобыл ключик? Я ничего не ответил — лишь коротко хлопнул ладонью по карману. Я был весь промокший, а она ещё и смеялась надо мной. Как унизительно. Собрав остатки нервов в кулак, я всё-таки пошёл вместе с Крисом к кабинету директора. Коридор к кабинету директора оказался уже, чем я его помнил. Свет здесь был холоднее, резче, и от этого тени на стенах вытягивались, цепляясь за ноги. Пол глухо отдавал шаги — слишком громко для такого места. Каждый звук казался лишним. Мы шли молча. Шум зала остался позади, будто дверь захлопнули не только за спиной, но и в голове. Чем дальше мы отходили, тем отчётливее становилась тишина. Она давила, заставляла чувствовать каждое движение, каждый вдох. Крис шёл рядом, непривычно тихий. Я чувствовал его взгляд, но не поворачивался. — Слушай… — наконец сказал он, замедлив шаг. — Прости за это. Я… я не должен был тебя трогать. Я больше не буду. Честно. Без разрешения — никогда. Он говорил осторожно, будто боялся спугнуть что-то хрупкое. Я не ответил. Мы дошли до двери кабинета. Ручка холодно блеснула в свете лампы. Крис остановился, ожидая хоть какой-то реакции. Я по-прежнему молчал. Молчание было проще. Безопаснее. Я лишь перевёл взгляд на дверь. Кабинет директора встретил их густым, тяжёлым воздухом. В нём витал аромат дорогого рома — терпкий, сладковатый, слишком насыщенный для рабочего помещения. Казалось, запах въелся в стены и мебель, будто здесь проводили вечера куда дольше, чем следовало. Крис прикрыл за ними дверь, и тишина сразу стала ощутимой. На столе царил беспорядок. Бумаги были разбросаны хаотично, словно их смахнули одним резким движением руки. Некоторые свисали с края, другие валялись на полу, помятые, с надорванными углами. Это был не рабочий хаос — скорее след спешки или злости. Рафаэль сделал шаг вперёд и заметил кольцо. Оно лежало на ковре, не на своём месте, не там, где ему полагалось быть. Маленькое, почти незаметное, но именно поэтому притягивающее взгляд. Слишком личная вещь для такого пространства. На стене висела картина. Когда-то на ней, должно быть, было изображено лицо, но краска давно засохла, потемнела и пошла трещинами. Черты стерлись, превратились в бесформенное пятно. Лица было не разглядеть, сколько ни смотри — будто его специально лишили возможности быть узнанным. Рафаэлю это не понравилось. Кабинет казался чужим и неправильным, словно они вошли туда, куда не должны были, и теперь само помещение молча фиксировало их присутствие. — Что здесь произошло… — пробормотал Крис, и в его голосе отчётливо слышался испуг. Я и сам не знал. Но точно знал другое: мне хотелось перестать дышать этим воздухом. Насыщенный запах рома был повсюду — густой, липкий, словно он уже впитался в стены и в меня самого. Лёгкие ныли, требуя хоть какого-то облегчения, и я машинально подошёл к окну, распахнув его настежь, впуская холодный воздух. Стало чуть легче. Совсем ненамного. Крис подошёл к столу, осторожно перебирая бумаги. Большинство из них были безнадёжно испорчены — промокшие, слипшиеся, пропитанные алкоголем. Только один документ остался сухим. Он лежал отдельно. На документе был отрывок газеты, аккуратно вырезанный и приклеенный: «Спустя двадцать лет музыкант Гарри Уилсон смог открыть свой собственный бизнес — ресторан. С помощью такой персоны, как легендарный и давно нам всем известный Каэль Койт…» И всё. Статья обрывалась внезапно — края бумаги были порваны, как будто кто-то специально не хотел, чтобы продолжение стало известно.— Интересно, сколько лет этой газете… — пробормотал я, спрашивая, скорее, самого себя, а не Криса. Я уже собирался осмотреться дальше, но нас остановил звук открывающейся двери. Какие же мы всё-таки идиоты. Даже дверь не закрыли. В кабинет вошёл Майк. Как всегда — без каких-либо эмоций. Одно сплошное равнодушие. Почему он молчит? Его совсем не смущает, что мы пробрались сюда без разрешения? Когда мы вернёмся, честное слово, я прибью Джесси. Ну… возможно, в следующей жизни. Майк окинул нас обоих холодным взглядом, затем подошёл ближе и протянул руку, будто чего-то ожидая. Ключ. У меня не осталось других вариантов. Я достал из кармана холодный металл и вложил ключ ему в ладонь. Майк сжал пальцы, развернулся и вышел из кабинета, явно ожидая, что мы поступим так же. И мы всё-таки это сделали. Майк закрыл за нами дверь и… просто ушёл? Мы должны были это знать? Или нет? Ничего не понятно. Обещание Джесси выполнено, значит, я могу уходить отсюда. — Рафа, как думаешь… нас посадят? — Что? — сказал я, скорее машинально. — Не знаю. Либо у Майка действительно такой холодный характер, либо мы и вправду ничего особенного не сделали. Бред какой. Крис молчал, не в силах подобрать слова из-за моего молчания, которое душило его. Мы вернулись к работе. Крис хоть и неуклюже разносил блюда по столикам, иногда путая заказы. Джесси сидела за кассой, иногда постанывая от скуки. А у меня к большому счастью начала болеть голова. Идя в уборную, чтобы умыться, я вдруг резко почувствовал запах. Тот самый, который разрывал мои лёгкие. Ром. Дорогой. Такой же, который я подал буквально десять минут назад одному из посетителей. Я открыл дверь и окаменел. — Блядь… Уборная была крошечной, с белыми кафельными стенами, которые казались слишком чистыми и холодными, как в больнице. От сырого пола и влажного воздуха исходил запах моющего средства, перемешанный с металлом — странно резкий, почти режущий ноздри. Лампа над зеркалом тускло жужжала, бросая мутные отражения, которые дрожали вместе с моим дыханием. И там, на холодном кафельном полу… лежал он. Тот, кто только что был живым. Его тело было неподвижно, и даже обычный свет казался слишком ярким, слишком давящим. Сердце колотилось как бешеное, а лёгкие будто сжали железным зажимом. Я подполз ближе, руки дрожали, почти не слушаясь. Попытка проверить пульс обернулась кошмарной пустотой — тишина вместо жизни. Всё внутри меня одновременно сжималось и взрывалось. Я не мог пошевелиться. Моргнуть было невозможно. Кричать — тоже. Каждое мгновение растягивалось, как будто время замерло, оставив меня наедине с этим холодным, молчаливым ужасом. Запах рома, который только что я подал посетителю, удушливо висел в воздухе. Он смешался с отблеском лампы и холодом кафеля, делая всё ещё более нереальным. Каждый вдох причинял боль, а каждый взгляд на неподвижное тело усиливал чувство вины и невозможности что-либо исправить. Я хотел убежать. Мозг кричал: «Беги! Спрячься! Это не твоя вина…» Но ноги будто срослись с полом. Туман страха заволок всё вокруг, и я уже не видел границ — только холодный пол, отражение лампы, труп, своё бешено стучащее сердце и горький, пронзительный запах рома, который стал символом всего, что пошло не так. Звуки доносились издалека, будто через толстый слой воды. Где‑то выла сирена — протяжно, неестественно. Полиция? Скорая? Я не знал. Да и не был уверен, что это вообще происходит со мной. Мысли путались, цеплялись друг за друга и тут же исчезали. Мир покачнулся и стал мягким. Слишком мягким. Тело словно потеряло вес, превратилось в нечто бесформенное, податливое, как облако. Я не чувствовал, где заканчиваются руки, где начинается пол. Зато внутри было тяжело. Слишком тяжело. Душа давила изнутри, переполненная увиденным, и от этого хотелось одного — перестать чувствовать. Стать пустым. Никаким. Лишь бы не это. Потом — провал. Когда сознание вернулось, оно было чужим и медленным. Перед глазами — мутные пятна, свет резал зрение. Я моргнул. Потом ещё раз. Очертания начали собираться в картинку. Передо мной стояла девушка в форме шерифа. Ровная осанка. Жёсткий, колючий взгляд. Лицо без сочувствия, без раздражения — просто строгая, выученная нейтральность. Такая смотрит не на человека, а на ситуацию. Я попытался пошевелиться — тело откликнулось с задержкой. Воздух пах иначе: не рестораном, не ромом, а чем-то сухим, холодным. Бумагой. Металлом. Чистотой, в которой не было уюта. Похоже, я был в полицейском участке. Эта мысль пришла без паники. Усталость была сильнее страха. Я просто смотрел на неё и пытался понять, сколько времени прошло — и что теперь будет со мной. Я сидел за столом в маленькой комнате с белыми стенами, где свет казался слишком холодным. Каждое движение лампы отражалось в глазах Нэнси Миллер — девушки в форме шерифа, которая стояла напротив. Взгляд её был колючий, строгий, как лёд, и при этом удивительно спокойный. — Рафаэль, — начала она ровно, без эмоций. — Ты знаешь, почему ты здесь? Я открыл рот, но слова застряли где-то в горле. Только хрипы, лёгкое дрожание дыхания. Сердце колотилось так, что казалось, будто вот-вот вырвется из груди. — Я… не… — попытался я выдавить. — Спокойно, — сказала Нэнси, не поднимая голоса, — просто ответь на вопрос. Её спокойствие было не дружелюбным. Оно давило. Я почувствовал, как руки потянулись к столу, но пальцы почти не слушались. В голове крутилось: «Почему именно я? Я же никого не убивал… Я не мог…» — Где ты был сегодня в ресторане? — продолжала Нэнси. — И кто ещё с тобой был? Я попытался вспомнить каждый момент, каждое движение. Всё казалось слишком ярким, и одновременно размытым. Лицо Криса, Джесси, запах рома, тот… труп… всё смешалось. — Я… я… — шепотом, почти себе, — мы… мы просто работали… — Рафаэль, смотри на меня, — сказала она, и её глаза словно вгрызлись в меня. — Мне нужны конкретные ответы. Я сглотнул, почувствовал, как каждое слово давится внутри. Душа казалась тяжёлой, а тело — каменным. Я не мог спрятаться. Не мог убежать. Единственное, что оставалось — пытаться сосредоточиться и выжить в этом взгляде. Рафаэль запинался, слова с трудом вырывались из горла: — Это… это мой первый день… первая смена на работе… Он чувствовал, как голос дрожит, и каждое слово оставляет на нём тяжесть. — Я… я не виноват, что… я просто заглянул в кабинет директора без разрешения… — продолжал он, едва успевая глотать страх. — И ром… я подавал его посетителю… я… я не подсыпал… Нэнси Миллер лишь слегка улыбнулась, холодно и безжалостно. — Очень влиятельный посетитель, Рафаэль. — Голос её был ровным, но каждое слово давило. — Ты действительно думаешь, что твои объяснения что-то меняют? Она начала медленно перечислять факты, словно читая приговор: — Ты потерял память. — У тебя нет фамилии. — Даже настоящее имя — под вопросом. Каждое утверждение, сказанное ею с ледяной точностью, как маленький нож, входило прямо в его сознание. — Всё это — твои «особенности» — и всё это ведёт к тому, что, Рафаэль, — её взгляд пронзал его насквозь, — ты виновен. В голове Рафаэля всё путалось. Каждое дыхание давилось страхом, каждая мысль натыкалась на холодный, колкий взгляд. Он понимал: пытаться сопротивляться бессмысленно. Она не просто допрашивает — она превращает его самоощущение в обвинение. — Я… — попытался что-то возразить, но слова застряли в горле. Только хрипы, дрожь и сердце, которое билось так, будто хотело вырваться из груди. Рафаэль чувствовал, как начинает тонуть внутри собственного тела, осознавая: она уже решила всё за него. Рафаэль хотел уже что-то из себя выдавить, как дверь внезапно дала о себе знать. В комнату кто-то вошёл и встал за его спиной. Повернуться он не мог. — Ох, Нэнси, — раздался голос, мягкий и насмешливый, — ну как же ты можешь так обращаться с нашим новым гостем? Нэнси раздражённо цыкнула языком. Тот, кто стоял за мной, положил ладонь на моё плечо. — Разве можно кричать на такого милашку? Даже если он виновен. — Ты же у нас тоже по‑своему мила, — добавил он с лёгкой усмешкой. Нэнси лишь нахмурилась, но ничего не ответила. — Знаешь… вспоминаю старые деньки. О моей популярности. О том, как меня любили. — Голос звучал будто сквозь воспоминания, тёплый и в то же время насмешливый. — А знаешь, Нэнси~ будь любезна. Дай парнишке неделю на раскрытие дела. Я разрешаю. Гримаса Нэнси мгновенно сменилась на смесь испуга и недовольства. — Что? Нет! Он преступник! Твои слова здесь ничего не значат. Я шериф! Человек за моей спиной тихо насмешливо промычал: — Уверена? Ответа не последовало. — Койт… Даже если так, — продолжала она, — мальчишка не имеет памяти, а в биографии крупным шрифтом написано, что у него шаткая психика. Он не может. Глаза Рафаэля расширились. Та самая фамилия. — Не может сам, — перебил Койт. — Ему нужен, так сказать, напарник, который будет за ним присматривать. — Кто? Вряд ли кто-то захочет присматривать за убийцей, — выдавила Нэнси. За моей спиной послышался тихий, едва уловимый смех. — Например, я. Человек наконец сделал шаг вперёд. Я увидел его. И тут глаза Рафаэля наполнились отвращением и ужасом. — ОН???!!