Сон

      Анна Тимирева приоткрыла глаза и уставилась в потолок. Тяжко вздохнула — уснуть на жесткой тюремной постели, да еще в холодную и тревожную февральскую ночь было и так непросто, а уж после внезапного пробуждения и подавно. А спать в эти дни хотелось, как никогда ранее — с тех пор, как ей запретили свидания с ним, она каждый вечер слезно молила Господа, чтобы Александр Васильевич ей хотя бы приснился. И, что интересно, ее молитва все же была Богом услышана; каждую ночь она закрывала глаза и тут же видела любимого, говорила с ним, смотрела в его бездонные глаза — и безумно не хотела просыпаться.       А в эту ночь — не свершилось! Словно не получилось у Анниной молитвы вылететь за серые стены Иркутской тюрьмы, будто что-то поймало ее в силки, будто застряла она в щели между камнями… Вся ночь была сплошным черным экраном, будто сознание завесили черной тканью, как портрет умершего.       Анне безумно хотелось вновь заснуть, чтобы сегодняшний ужасный день наконец-то остался позади. С утра внутри нее будто готовилась к взрыву бомба, было тяжело и страшно, и Анна мечтала об одном — забыться сном, затем проснуться и увидеть рассвет, знак того, что ужасный и тревожный день все-таки закончился, и для нее начался новый. Она перевела глаза на зарешеченное окошко. Интересно, сколько сейчас времени? Может, только около полуночи? Или дело идет к утру? Трудно было разобрать, в феврале, тем более в Сибири ночи темные-темные, рассветы — поздние, и полуночное небо от неба в пять утра отличается мало.       И когда ее глаза привыкли к темноте, пробудились, когда окно перестало расплываться в них — тогда-то вновь вернулось, почти огрело ее опять это странное предчувствие чего-то страшного, необратимого, жуткого, как конец света, даже еще хуже. Оно с разной силой мучило Анну весь день, но более всего ее «накрыло», когда она смотрела в глазок камеры на Адмирала, которого куда-то вели. Она успокаивала себя, говоря, что ее, как женщину, тревожит то, как он мрачен, как исхудал, и только… Но все разбивалось, как волна о берег, об это поистине адское чувство. И Анна еле дожалась ночи, чтоб вновь увидеть его — и вместо него получила лишь черную пелену.       Где-то вдали прогремели выстрелы. Как-то по особенному гулко, страшно, одиноко, на схватку это не было похоже. Анна почти машинально перекрестилась и попыталась сказать себе, что это, может быть, Каппель к Иркутску все же подошел, и выстрелов там больше, но долетела всего одна очередь…       В груди будто что-то оборвалось, улетело вниз, оставив за собой черную пустоту. Анна села на краешек койки, сцепила дрожащие руки и судорожно выдохнула. Она шептала самой себе слова утешения, что, может быть, под городом каппелевцы, что, может, кто-то из местных глупо развлекается, стреляя по дремлющим на деревьях птицам — но сердце ее кричало, что случилось то, что раньше не могло ей сниться даже в самых жутких кошмарах.       Она упала на постель, не заметив, что ударилась о жесткую поверхность спиной, закрыла глаза, мечтая, чтоб после ее пробуждения все закончилось…

…и проснулась на жестком дубовом полу.

      Анна медленно встала, болезненно выдохнула и осмотрелась по сторонам. Увидела, наконец, себя в зеркале. На ней — ночная рубашка, теплая, молочно-белого оттенка, которой никак не могло на ней быть в камере. Но сомнение все еще терзало ее, поэтому Анна, на всякий случай перекрестившись, подошла к окну и устремила глаза на вид за стеклом, боясь увидеть все те же высоченные сугробы и голые деревья. Но нет — за окном было почти светло от городских огней, вдали еле-еле виднелся Адмиралтейский штиль… Анна облегченно выдохнула и вновь решила осмотреть комнату. Вот их постель, широкая, а главное — мягкая, белоснежная, абсолютно домашняя и безопасная, ничего общего с той койкой не имеющая.       Но его половина все же пустовала.       Анна, почти не соображая, не понимая, как она определяет, куда ей идти, почти бежала по коридору, едва не сбив какую-то этажерку (это при ее-то обычной почти лебединой грациозности!), загнанно ища глазами нужную дверь… Вот она, впереди, из нее, не в пример другим, на полу разлегся световой прямоугольник! Анна остановилась, выдохнула и решилась заглянуть.       Он сидел за столом, перебирая какие-то бумаги. Ну конечно, вспомнила Анна, у него есть привычка не прерывать работу и на ночь. Но все же слух у него тонкий, и хоть она и не сказала ни слова, войдя практически бесшумно, он тотчас поднимает на нее темные глаза, слегка мутноватые от усталости:       — Милая, все ли в порядке? Вы будто от волчьей стаи убегали!       — Нет, конечно, — она выдавила слабоватую, какую-то неуверенную пока улыбку, — Вам, Александр Васильевич, может, покажется странной моя просьба, но Вы не могли бы… дать Вашу руку?       Выразительные, восточного вида брови ожидаемо поползли вверх, однако он протянул ей свою теплую, тяжелую длань, казавшуюся особенно большой и темной на фоне почти тонкой, полупрозрачной руки Анны. Она еле-еле сдержалась, чтобы не сжать ее до боли, но уже не сдерживаясь, рассмеялась от радости, даже не замечая уже, что вместе с тем по ее лицу текут крупные слезы. Он ответно сжал ее руку так бережно, как только можно; мгновением озже почти благоговейно поцеловал ее, как бы успокаивая, будто бы интуитивно почувствовав, что не хватало ей именно этого жеста. Анна тут же окончательно удостоверилась в том, что ее любимый — не призрак, не сон, он жив, рука у него теплая, вполне человеческая, а главное — она ее держит. Значит, они все еще вместе, их не разлучили, не разорвали, не разогнали по тесным и холодным камерам, не сгубили в тот страшный год, когда казалось, что все потеряно и разрушено. Значит, это был всего лишь плохой, тревожный сон, случившийся оттого только, что Анна, возможно, не очень усердно помолилась на ночь…       — Что с Вами? Голубка моя, отчего же Вы плачете, скажите же толком, что случилось? — кажется, впервые кто бы то ни было видел адмирала Колчака столь изумленным.       — Простите, Бога ради, Александр Васильевич. Мне приснился очень, очень странный сон.