Один, четыре, три

Перед показательными всегда лед странный, хаотически наполненный людьми, попытками сорганизовать на коленке какое-то общее действо. И каждый раз как будто не верится до конца, что вот и все, что все откатали. Теперь, конечно, особенно в это все сложно поверить. Миша пробовал даже спать с медалью (положи медаль под подушку, хлопни три раза, повернись вокруг себя и тогда обязательно…), чтобы поверить. Неудобно оказалось, чуть сам себя ею не задушил. Но все равно просыпался, смотрел на нее, пальцем тыкал. Кататься с ней тоже не получится. Аэродинамика не та. А у Ильи — Илье, кажется, совсем не легче от того, что у него есть такая же, просто командная — у Ильи началась какая-то новая фаза, думает Миша почти с нежностью. У нормальных людей какие там стадии принятия? Торг, депрессия, вот это вот все — Миша не помнит точно. Но Илья человек необыкновенный во всех смыслах. Миша таких больше не знает, кто хоть сколько-нибудь был бы похож на Илью. Илья удивителен. И у Ильи новая стадия принятия. Ну, Миша честно не знает как это назвать. Но Илья теперь то и дело подходит к нему со странными вопросами, предложениями или даже утвержданиями. На этот раз он возникает у него перед носом и фактически выдвигает требование: мол, у меня уже две медали ЧМ-а есть, и теперь тебе надо выигрывать там. — Well then, you’ll only have the GPF left, — Илья едет спиной, в смысле, лицом к Мише, еще и дурацким, детским фонариком, — and then you’ll have the Grand Slam. — Вот в Праге и решим, — Миша обгоняет его, заходит на флип, но уже отталкиваясь понимает, что поспешил, поэтому выезд выходит кривой, такой, который заставляет жалко загребать руками воздух. Оглядывается на Илью — мол, видишь, посмотрим еще. Но Илья снова нагоняет его, смотрит почти с вызовом, тыкает в него пальцем и говорит медленно, основную мысль донося по-русски, старательно проговаривая слова: — Твоя. Медаль. Прага. Understand? И улетает сильно вперед. Как это понимать? А черт его знает, если честно. Другой бы решил, что он издевается. Или почувствовал бы, что ему омрачают светлую, чистую радость от медали, от олимпийского, мать его, золота. Но Миша знает, что он не издевается и что Илья очень искренне за него рад и хочет как лучше. Миша смотрит, как он крутит неуклюжие, явно ему неудобные тройные — слишком высокие, слишком мощные у него прыжки, уникальные абсолютно. Сам раскатывается, но больше думает. Илья, вообще-то, по сути своей, человек добрый и мягкий, просто с придурью. С сильной придурью, нет, тут не поспоришь (Илья, будто услышав его мысли, прыгает, перехихикнувшись с девочками, бэкфлип). Но Илья издеваться не умеет и не может, принципиально не может, он скорее руки опустит и голову повесит сам, от себя откажется… Но Илья очень старается держаться. Скачет вот вокруг него уже который день подряд. И насильственно пытается повесить на него медаль еще не случившегося чемпионата. Мишу это почему-то очень тревожит. Он старается наоборот не очень светить перед Ильей своим счастливым лицом, но Илья вечно возникает рядом и вот выдает что-то в таком роде. Кажется, пытается поддержать. На этот раз флип (нормальный флип, нормального человека!) покоряется, и выезд выходит приятно, ощутимо красивым. Это приятно, это радостно, и Мише хорошо и светло на душе. А прошлой ночью Илья плакал. Миша слышал, что он плачет — проходил, совершенно случайно так вышло! — мимо его комнаты. Говорил, кажется, с кем-то, с какой-то девочкой. Изабо? Алиса? Миша прошел мимо, хотя почувствовал какую-то необходимость постучаться, спросить. Поговорить, в конце концов, по-человечески. Не постучался. Не лезть же к нему, в конце концов. Это неправильно, особенно с его стороны. Не по-дружески как-то. Хотя Миша и прямо сказал ему: ты обращайся, если что. Мише искренне хочется отсыпать своего счастья и согреть им Илью, пусть это и странно звучит в такой ситуации. Но Илье точно есть к кому пойти, к кому-то, кто не олимпийский чемпион, поэтому, наверное, Илья пока обращается только вокруг себя и к Мише со странными требованиями. И как на это реагировать, Миша совершенно не понимает. Потому что делать вид, что совсем ничего не происходит, и что понимать это Мише не надо, нельзя. Что-то ведь происходит. Мише смутно (возможно, смутность возникает от вращения) кажется, что происходит что-то, даже не связанное с медалями, олимпиадой и всем таким прочим. Илья тем временем отъезжает к бортику, и они снова встречаются взглядами. На этот раз, кажется, не вовремя: Илья почти тут же почти в испуге отворачивается. Лицо у него растерянное, и взгляд блуждает. Становится неловко, и Миша с головой уходит в привычное, спасительное и счастливое — в фигурное катание. Миша любит лед, любит свою собственную способность этот лед покорять, еще Миша любит… Илья куда-то исчезает. Миша не сразу это понимает, спустя какое-то время просто ловит себя на повторяющемся тревожном ощущении, что чего-то не хватает. Миша оглядывается, понимает, что сейчас его не спохватятся, и сбегает со льда сам. Все равно ничего важного пока не происходит, разброд и шатание. Может, и Илья поэтому отошел, может, отвлекло что-то, может, дела какие-то — могут быть у человека дела? Да, посреди попытки собрать показательные, ну и что? Мало ли. Мало ли. Мише тревожно, нервно и некомфортно мешать с этими чувствами ощущение крышесносного счастья, от которого он последние дни как в бреду. Но чувства все равно в нем мешаются и путаются. Поэтому он заглядывает в раздевалку. Илья копается в рюкзаке. Слышит шаги. Вздрагивает. Поднимает голову. Илья бледный, а волосы у него растрепанные и светлые. Ледяной-ледяной, вот какой он на вид. Замороженный. — Ты чего тут? — спрашивает Миша, не придумав, как бы это спросить по-английски (с языками у них вечная путаница). Илья пожимает плечами. Пытается улыбнуться — улыбка, та, которая достается именно Мише, обычно у него ласковая и наивная — рот у него некрасиво кривится. — Все хорошо? — глупо спрашивает Миша. Очевидно же, что нет. Протягивает руку, но Илья качает головой. Миша отстраняется и нелепо разводит руками. Илья снова зарывается в рюкзак, вытаскивает что-то и выходит из раздевалки, протиснувшись мимо Миши. Выходит из раздевалки. В смысле, задевает Мишу плечом, на секунду, как будто случайно, задевает его ладонь своей, и в руке у Миши остается что-то шершавое и маленькое. Пальцы у Ильи тоже холодные. Ну да, ведь он же фигурист, они на катке, тут всегда холодно… И не так часто ваши — друзья? соперники? кто? — оставляют вам в руке записки. Миша оглядывается: Ильи уже и след простыл, быстро разворачивает записку. И напряженно хмурится. Потому что согласно записке либо он дурак, либо лыжи не едут, либо Илья, все-таки, отбитый нахуй. Записка имеет следующее содержание:

143

135

3457???

                        4

Миша аж присаживается. Некоторое время рассматривает эту кодировку? Что это вообще? Но ответа на вопрос, чем это может быть, не находит. Буквы, что ли? Мозги ворочаются тяжело, вспоминается песенка из начальной школы про эй-би-си-ди. Выходит глупость: ADC — ACE — CDEG? Ерунда какая-то. Надо бы с кем-то посоветоваться, что ли? Думает Миша — и тут же представляет, как он показывает это Нике Эгадзе. Ника крутит пальцем у виска, диалог заканчивается. Представляет, как подъезжает к Пете и говорит: ты айтишник же? Это что за хрень? Да ну тоже бред. А еще ведь это личное. Илья сунул это ему в руку, задержал свои холодные пальцы в его ладони — и ушел, оставив его с вот этой вот ерундой. Миша даже пробует загнать странный набор цифр в чат гпт. Чат гпт тоже говорит, что под каждой буквой зашифрована цифра. Получается: АГВ АГД ВГДЁ Ерунда. Глупость. Миша сжимает в руке бумажку и поднимается. Ему теперь еще тревожнее и еще непонятнее. Наверное, стоит вернуться на арену… Но ведь зачем-то же Илья это сделал. И что-то Мише подсказывает, что он пошел не туда. Но куда?.. Проплутав некоторое количество времени, Миша все же возвращается, его включают в работу и он снова делает понятные вещи. Илья тоже возвращается через некоторое время. Нормальный, с нормальным лицом. Наверное, не плакал. Не плакал же, да? Наверное, не плакал. Уже после репетиции, вечером, Миша пытается подойти к Илье и спросить, но с той же ловкостью, с которой он до этого появлялся рядом, он теперь исчезает из виду. Стоит Мише направиться в его сторону, как Илья резко меняет траекторию, теряется в толпе, начинает пить воду, разговаривать с кем-то, смотреть куда угодно, только не в сторону Миши. В какой-то момент это начинает раздражать, смешить — и очень, очень тревожить. Записка жжет Мише карман, Мишу жжет ледяная бледность Ильи. Это все какая-то ерунда. Он уже думал про то, что это ерунда! И это правда, это глупо, глупо и странно. Но Илью не получается за этот детский сад осуждать. Наоборот, на самом деле. Миша бегает за ним, как влюбленный школьник, нервничает, останавливается иногда, вспоминает, какой это сюрреализм (они оба, вообще-то ОЧ, у них тут спортивная драма, Миша счастлив, Илья мучается, мучается сильно, и это скрывает), потом останавливается ошеломленный мыслью о том, что он — ОЧ. Олимпийский чемпион. А Илья Малинин подкидывает ему странные записки и смотрит несчастными глазами. Илью хочется обнять, прижать к себе, спросить, что это за ерунда и… Миша чудом ловит его утром в пустом коридоре. Блокирует проход. — Илья. Илья замирает. Смотрит куда-то в стену за Мишиной спиной. Молчит, будто воды в рот набрал, только губы у него подрагивают. Смотреть на это нет никаких сил, но Миша все же требует: — Илья, давай поговорим, а? Пожалуйста. Я ничего не понимаю. Не андерстенд. Вот вообще. Илья смотрит поверх его головы, и в глаза посмотреть себе не дает. Но так ведь нельзя! Илья бледный, растерянный, а у Миши голова идет кругом. Слишком много событий сразу, еще и таких разных. Ладно. Надо что-то решать. — Что это? — Миша достает бумажку, разворачивает, тычет в цифры. — Что это значит? Илья открывает рот, закрывает, снова открывает. Краснеет так, что даже уши становятся малиновыми. Миша никогда не видел, чтобы люди так краснели. Только в мультиках, наверное. — Это… — голос у Илья садится, он откашливается, — это… ну… — Что «ну»? Илья вздрагивает и, наконец, смотрит на него прямо. Глаза из растерянных у него становятся еще и недоверчивыми. Он отступает на шаг назад. — Ты не понял? — Я честно пытался, — признается Миша. К горлу у него подступает отчаяние, — получился какой-то АГД ВГДЁ. Миша качает головой. А Илья вдруг закрывает лицо руками и начинает истерично хохотать. Миша перестает понимать что либо окончательно. А Илья, отсмеявшись, смотрит на него так, что у Миши сердце заходится. Глаза у него ласковые, светлые-светлые — совсем не замороженные глаза, скорее наоборот, просто отчаянные абсолютно. Илья смотрит так, что Мише хочется исчезнуть, лишь бы не чувствовать этого взгляда. У Ильи взгляд такой, будто он сейчас и умрет, переполнится этой нежностью и отчаянием, которые в глазах видны, и умрет. От разрыва сердца это называют. Наверное. — Я думал, — Илья ерошит свои волосы. Улыбается почти жалко. — я думал, это… как его? Obvious. Fine. Ладно. Doesn't matter. Это… never mind. Илья машет руками. Руки у него дрожат, он порывается уйти. Миша хватает его за дрожащую руку. Сжимает крепко. — Не убегай. Пожалуйста. Ну не понял и не понял. Объясни? Илья смотрит на него так, будто до того самого разрыва сердца остались считаные секунды. Будто вот еще немного — и он не выдержит. Плечи у него опускаются. Илья выдергивает руку почти с силой. Делает шаг назад. Отводит взгляд, снова смотрит в стену. Сутулится. А потом начинает говорить. Путано, рвано, нервно, глотая буквы — Мише приходится напрягаться, чтобы его понять, — It's… fuck. It's like, old thing. From pagers? You know, 90s? — Миша кивает, но Илья на него не смотрит, только головой качает. — People typed numbers, like code. 143 means… I. Love. You. — Илья останавливается. Мишу шатает, ведет в сторону — он прислоняется плечом к стене. А Илья загибает дрожащие пальцы, продолжая объяснять. — Count the letters. One-four-three. Everyone knew. In America. It's… not just me being weird. It's a thing. A real thing. I thought… I thought you'd know. Это… ну. I thought it was obvious. Fuck. Never mind. Forget it. Just… yeah. Прости. Илья тараторит, дергает за рукав. Руки у него нервные, и смотреть на него… Миша закрывает глаза и пытается собраться с мыслями. Нужно что-то сказать, так, нужно что-то сказать… Геннадий, вот твое полотенце. Пиздец. — Кэн ай кисс ю? — выдохнув, наконец, Миша выдает самую дурацкую фразу из всех возможных. Еще и с таким страшным акцентом, что аж стыдно становится. — What? — хрипло и заторможенно спрашивает Илья. Миша приоткрывает один глаз. — Кисс, — Миша краснеет, лицо у него горит, но отступать уже поздно, — я имею в виду… ну. Не здесь. Не тут. Не хи… хиар. Слово Мише не поддается. Он тычет пальцем в пол, потом куда-то в сторону, пытаясь объяснить. Илья смотрит на него так, будто остановка сердца у него все же случилась, и он все-таки умер и на Мишу смотрит с того света. Миша сам себя чувствует умалишенным. Щеки у него горят. Слишком много, слишком много на одну не слишком устойчивую человеческую психику. Каково Илье, он даже представить не может, и поэтому снова цепляется за его руку и пытается объяснить: — Ну, тут нельзя, понимаешь? Все ходят. А там, — он машет рукой в конец коридора, где их номера, — там норм. Типа. Я хочу тебя поцеловать. Кисс, ю ноу? В номере. Моем. Твоем. Неважно. Но не тут. Понимаешь? Илья очень близко и дышит часто-часто. Говорит неожиданным шепотом и хмурится, по-детски дуя губы: — Я не… — Я тоже, — перебивает его Миша, и начинает загибать свои, тоже трясущиеся пальцы, — One. Four. Three. Тебя, — уточняет зачем-то, тыкая пальцем в Илью. — Понимаешь? Я, может, сам этого не знал. А теперь знаю. Они стоят какое-то время посреди коридора, и Миша только надеется, что сейчас никто не вывернет из-за угла. Сердце у него клокочет где-то в горле, и чувства — чувства такие же, как когда медаль на шею повесили. Он выиграл, кажется, дважды. Сейчас — что-то, что он будет беречь даже пуще медали, которую он снять с груди боится. И Илья тоже понимает, наконец. Понимает, что у него не обрушилось все, что тем, кому не везет в рискованном деле, везет в любви, что так положено, что так… Илья наклоняется, но Миша хватает его за куртку и повторяет: — Не тут, да? Помнишь? — Yeah, — Илья выдыхает, и лицо его как будто еще сильнее бледнеет. Мише от этого и страшно, и сладко, и тревожно. И он, противореча самому себе, целует Илью первым, чтобы растопить лед. Коротко целует, едва коснувшись губ. Тут же отстраняется. Заглядывает Илье в лицо. Смертельная бледность начинает отступать. Илья оживает. — Надо пойти, — шепчет, — ты сказал. Это так надо, да. Правильно. Тут ходят. Губы у Ильи дрожат, и их хочется исцеловать, стирая не только бледность, но и дрожь. Но нужно в номер. К Илье — ближе, и они запирают дверь, и это все страшно нелепо, потому что как будто бытовуха вторгается в это высокое и вообще. Но это неважно. Они, наконец, целуются по-настоящему, сначала стоя нелепо, потом — нелепо же садясь на пол. Жмутся друг к другу, греются — Миша чувствует, что и сам, оказывается замерз — трясутся и снова целуются. И только когда дрожь утихает, Миша требует объяснений. Илья качает головой, ластится, как кот, и говорит, что он просто, ну, он думал, и еще он там решил, и короче, и чтобы Миша был счастлив, и раз он и так счастлив, то нужно, ну, в общем, вот. Что хорошо, что так сложилось, и — тут Миша не до конца понял, потому что лексика была уровня, наверное, С3 — Илья вроде как даже не пожалел бы, если бы душу дьяволу отдал. А тут — сам виноват, сам себе все испортил, ну и ладно, зато так лучше, и вообще он хочет… — Мне кажется, — Миша запускает руку в его волосы, — мне кажется, ю вонт отдохнуть. А потом уже — все остальное. Илья жмурится, как кот, которому чешут за ухом. Сопит довольно, но потом открывает глаза и смотрит серьезно. — Я хочу, — говорит, — еще чтобы ты. Да? — Ага, — кивает Миша и чувствует удивительную нежность. Они сидят на полу, обнявшись, и Миша чувствует, наконец, что все безумие последних дней, все сильные, слишком на разрыв чувства — они неожиданным образом находят успокоение. Как будто, так и было нужно. Только так и правильно. Илья тоже дышит спокойно, хотя Мише даже жутко представлять, что пережил он. Милый, милый, хороший Илья. Очень дурной человечек. Миша гладит его по голове, обнимает, даже неловко, от чего-то сильно краснея, целует в корни отрастающих волос — и думает, что, оказывается, очень давно и очень сильно этого хотел. И что он, кажется, не мог мечтать о лучшем исходе этих Игр. Илья возится, переворачивается и смотрит ему в глаза — спокойно смотрит. — Надо отсюда, — он взмахивает рукой, — ну, это. — Вейк ап? — Ага. — Надо, — соглашается Миша, и думает, что надо будет как-то прояснить лингвистичсекий аспект этих отношений. Отношений. Жесть. Они кое-как поднимаются, идут к кровати, взявшись за руки (это тоже странно и неловко), и валятся на нее сверху вниз. Илья оказывается снизу (ужасно! ужасно стыдно думать такие вещи! и как хорошо, что они уже не подростки!), смеется тихо и счастливо. Мише кажется, что он сейчас сгорит от стыда. — You're crushing me, — бубнит Илья, брыкаясь, — мешаешь. Значение слова «crushing» немного ускользает — типа это он про любовь или про то, что Миша его сейчас раздавит? Наугад Миша предполагает: — Тогда давай поменяемся? — Не нужно, — Илья обнимает его за шею, притягивает ближе, — так хорошо. Они все равно возятся, Илья довольно больно тыкает в него локтем, и Мише и радостно, и стыдно, и неловко. С трудом устроившись, они замирают, прижавшись друг к другу. Спокойно. Очень спокойно и тихо. У Ильи теплый нос — он им щекотно уткнулся ему в шею. Успокаивается буря, и вместе с этим его покидают остатки сил. Илью, кажется, тоже, и они незаметно начинают засыпать. Уже сквозь дрему Миша бормочет, сжимая в руке ладонь Ильи: — А другие цифры? — 135, — Илья зевает и щекочет его теперь своими крашеными волосами, — это русский. Я тебя люблю. Один, три, пять. Миша немного остраняется, чуть крепче сжимая при этом ладонь Ильи: — Так в слове «тебя» же четыре буквы. — А? Да? — Илья хлопает глазами растерянно. — А, ну, да. Ладно. Короче, так. Потом… And 3457 — that's Kazakh. Well, there's a question mark there, because I don't know if Google Translate got it right. Вот так. Понимаешь? Илья снова опускает голову, сжимает в ответ ладонь Миши, и, кажется, совсем отрубается. Миша лежит, затаив дыхание, захлебываясь от восхищения и радости, и даже забывает спросить про четыре. Ну четыре и четыре, ну и ладно. Зато он все теперь понимает. И все теперь так, как надо. В конце концов, в дурацкой человечьей жизни внезапным, даже пугающе-неожиданным может стать что угодно: и хорошее, и плохое, и радостное, и трагичное. В этом, наверное, и заключается самое прикольное. А иначе было бы неинтересно.