Пыль на мраморе

Вдали, за линией утреннего марева, океан с глухим рокотом бьётся о скалы, будто зовёт путника в свою бездну. Волны — живые, полные силы — лижут берега, окутывая материк ласковым дыханием. Их шёпот — словно голос дивной девы: ласковый, убаюкивающий, зовущий в свои глубины — то ли показать все прелести подводного мира, то ли утопить и отправить в мир иной. Ранним утром, над Восточным континентом восходит беспощадно жаркое солнце, обжигая кожу фермеров, чьи тела обнажены под его первыми лучами. На возвышенности стоит величественный замок — Альмерин. Замок, что за ночь остыл под прохладой яркой луны, вновь начинает нагреваться золотыми лучами, заставляя его обитателей не расставаться с веерами — искусно размахивая ими в попытке поймать прохладу и хоть немного охладиться в столь знойные дни. Замок с раннего утра на ногах: слуги снуют с одного крыла к другому, складывая в сундуки одеяния, украшения и ароматные масла принца, подготавливая всё к долгой дороге. В его покоях снуют пять личных горничных, и у всех приподнятое настроение. У одного лишь принца — нет. Он сидит в воде, граничащей между горячей и тёплой, словно тряпичная кукла в руках слуг, что обтирают его тело с осторожной бережностью, втирая в кожу душистые масла. Всё это время он стеклянным взглядом всматривается в даль и думает — о мире за пределами замка, о том, что каждое существо свободно в выборе и не используется в чужих намерениях… о том, какой там воздух — чистый, в чьи шепоты не вплетаются до одури сладкие запахи масел… о нетронутом, живом ручье… и — о запахе крови. Металлический привкус пролетает мимо, вырывая принца Альмерина из мыслей: одна из слуг случайно задела запястьем торчащий из стены гвоздь. Его взгляд цепляется за рану, из которой тонкой струйкой тянется густая, тёмная кровь. Купания завершены. Сидя у зеркала, Ким смотрит на своё отражение — с каплей отвращения. К себе. Ко всему, что его окружает. Будь то молчаливые слуги или слишком мягкая кровать, возле которой стоит ваза с цветами. Загорелой, как мёд, коже добавляют румянца, придавая лицу здоровый вид. Губы подкрашивают густой мазью из лепестков роз и целебных трав. Шею и проколотые уши обвешивают драгоценностями с большими рубинами. Волосы до плеч заплетают в косы, начиная с висков и дугой уходя к затылку, закрепляя их лентой нежно-зелёного оттенка. Стук в дверь. Слуги, завидев вошедшую омегу, опускают головы и отходят к стене, не смея поднять глаз на супруга императора, а по совместительству — родитель принца, которого только что наряжали. — Могу войти? — спрашивает омега скорее из вежливости, чем по-настоящему. Никто в этом замке не может ему отказать. Он — тот, кто предложил принца... им. — Через два часа судно отходит. Будь у пирса на полчаса раньше, — бросает он, не дожидаясь ответа на собственный вопрос. — Хорошо, — холодный ответ. Ровный голос, не выдающий боли внутри. — Мой тебе совет: будь послушным мужем. Потакай ему, даже если будет противно. Не говори лишнего — и выживешь. возвомжно, — добавляет он, и, завидев кивок, выходит. Равнодушно глянув на сына напоследок. Сегодня, через полтара часа — принц отправится через моря и океаны — в другое королевство. Его выдают замуж за наследника престола, будущего короля Северного Королевства. Как знак перемирия. Как разменную монету на поле битвы. Как испорченный, никому не нужный товар, пущенный с аукциона отчаяния — после долгих лет войн и конфликтов.

***

Он не произнёс ни слова всю дорогу от замка до пирса. Сидел, будто отрешённый, глядя в окно кареты, где мелькали верхушки зелёных деревьев и тянущиеся вдаль поля. Подперев щеку кулаком, он медленно отдавался объятиям морфея, погружаясь в сладкий сон. Он шёл по утренней траве босиком — мягкие стебельки щекотали ступни, оставляя на коже след прохладной росы. Солнце ещё только поднималось над линией горизонта, и всё вокруг было залито молочным светом — свежим, юным, как будто день ещё не знал усталости. Когда мальчик вошёл в сад, воздух наполнился запахами — терпкими, густыми, живыми. Там цвели розы — белые, алые, золотистые, и каждая будто говорила на своём языке. Он остановился, чуть прищурился, вдыхая. Ему показалось, что с каждым вдохом внутри него становится теплее, будто он услышал какую-то песню, которую никогда раньше не знал, но сразу понял. Старенький нянюшка, напевая незамысловатую мелодию, вышел из-за кустов — в руках у него была корзинка с угощеньем. — Маленький принц, — ласково сказал он, улыбнувшись так, что у мальчика внутри стало по странному тепло. Улыбка была не как у придворных — она была без фальши, простая, но такая теплая. Мальчик не сразу подошёл. Печенье с виду казалось ему чем-то чужим — слишком простым, без пышных кремовых шапочек и фруктов на них. Но аромат… аромат был другой. Он тянул к себе, как запах дождя после жары. Мальчик осторожно взял одно, будто боялся, что крошка может его обидеть. Откусил — и замер. Вкус был мягким, сладким, и в нём будто было что-то живое. Не как в роскошных десертах, что подают при дворе, — это было что-то сладкое, даже слаще дворцовых десертов. Он не знал, что именно, но во рту от этого вкуса язык танцевал вальс с печеньем. Нянюшка тихо смотрел на него, а его глаза напоминали то небо, в котором отражаются все цвета дня, в его глазах передовалась нескрываемая теплота и радость. — Вот видишь, маленький принц, — прошептал он, поправляя ему воротник, — не всё вкусное - редкое. — он улыбнулся вновь — так, как улыбаются только те, кто любит по-настоящему. И он тоже, улыбнулся в ответ, заученной улыбкой которую он дарил только нянюшке. Нянюшка подошёл ближе, положил руку ему на плечо и слегка потряс. Принц, ничего не понимая, смотрел на него своими большими, словно кукольными глазами. В ушах эхом повторялось одно слово — «проснись». Он оглядывался вокруг, пытаясь понять, кто это говорит, но как бы он не осматривался никого, кроме молча трясущего его нянюшки не было, а голос становился лишь громче. И тут лицо няни стало багровым, как будто кровь поднималась прямо к коже. Голубой платок, любимый, на шее, в тот же миг рвётся. Сад вокруг содрогнулся, растворился в дымке воспоминаний — и мгновенно превратился в плац того дня, когда его… казнили. Воздух стал густым и тяжёлым. Сердце стучит бешено, не понять, что это — страх или боль. Руки нянюшки связаны. Его тело прижато к холодной земле. Топор свистит, падает, всё вокруг размыто, красным пятном, будто мир сжался и растянулся одновременно. Принц не может говорить — буквы застряли в горле. Глаза наблюдают, не веря, что это происходит. Металл, запах крови, холод… всё врезается в тело, ватное, лишённое силы. Он пытается сорваться, но чужие руки сжимают сильнее. Каждое движение — лишь усиление боли, отчаяния. Слёзы текут, ком в горле режет каждое дыхание. Мысли роятся, как рой: «За что?.. это ведь моя вина… меня должны казнить… меня!» Крик застрял где-то между кошмаром и реальностью, и никому нет дела. Только холод. Бессилие. Боль, которую невозможно вынести. Одно слово повторяется в этом кошмаре, словно тысячи голосов объединились и кричат лишь одно: «Проснись!». Он резко открывает глаза. Холодный пот покрывает тело. Перед ним — родители. В ушах звенит так громко, что заглушает все звуки вокруг. Он не слышит взволнованных вопросов о том, как он. В глазах двоится. Кошмар того дня снова вернулся. Король, чуть высунув руку из окошка, подозвал одного из рыцарей. — Принеси воды, — коротко велел он. Потом обернулся к парню: — Тэхен, всё в порядке? — его голос был монотонным, но тёплым. В раму окна тут же тихо постучали — рыцарь протянул пузырёк воды. Король взял его и вложил в руки принца, слегка поддержав ладони, чтобы тот не выронил. — Пей, — сказал он мягче обычного. Холодная вода привела его в чувство. Принц Ким опустил голову, уставившись на острые носы туфель. Мысли не спешили возвращаться, в груди стояла странная тишина, будто всё важное уже произошло, а он просто не успел это осознать. Крик чайки прорезал воздух — резкий, свободный, слишком живой для его нынешнего состояния. Карета остановилась у пирса. Солёный ветер ударил в лицо, влажный и прохладный. Море пахло водорослями, рыбой и смолой, которой были пропитаны доски причала. Корабль возвышался впереди тёмной громадой: высокие мачты, туго натянутые паруса, тяжёлый корпус, скрипящий под порывами ветра. Команда работала слаженно и без суеты; при виде принца мужчины сняли головные уборы, взгляды их были внимательными, но без наглости. Любопытство присутствовало, однако в нём чувствовалась дисциплина. Он ступил на борт и в этот момент впервые понял, что земля уже перестаёт быть опорой. Каюта оказалась тесной, но аккуратной. Дерево пахло сыростью и старым воском, койка была прочно закреплена, иллюминатор пропускал тусклый свет. Корабль мягко качало, потом всё сильнее; к горлу подступила тошнота, во рту появился кислый привкус. Первые часы прошли в тумане морской болезни. Он лежал, закрыв глаза, слушал скрип корпуса и плеск воды, и пытался привыкнуть к новому ритму — ритму, в котором больше не было дворцовых часов и ровных шагов по мрамору. На палубе он появлялся редко в первые дни. Ветер хлестал по лицу, пропитывал одежду солью. Матросы расступались, пропуская его; кто-то кивал, кто-то опускал взгляд. Откровенной грубости не было, но разница между ним и ими ощущалась отчётливо — не враждебность, а напряжение, будто присутствие принца нарушало привычный порядок корабельной жизни. Однажды днём на палубе возникла неловкая сцена: молодой омега, один из его слуг, запутался в канате, и один из матросов, удерживая его за запястье, с усмешкой заметил, что такие руки больше подходят для дворца, чем для моря. Смех прозвучал громче, чем требовалось, и в этой громкости чувствовалась не злоба, а неуместная фамильярность. Принц подошёл спокойно, хотя внутри всё сжалось от внезапного внимания к его свите. Он остановился рядом, не повышая голоса, и произнёс короткое: — Достаточно. Матрос замешкался, будто не сразу осознал, что перешёл невидимую черту, затем отпустил слугу и отступил, пробормотав извинение. Взгляды на мгновение пересеклись — прямые, проверяющие, но уже без насмешки. — На этом корабле порядок не обсуждается. Голос прозвучал с верхней палубы. Капитан Ким Намджун спускался неторопливо, без спешки, но так, что разговор сам собой закончился. В его присутствии не было показной строгости, однако команда мгновенно выпрямилась. — Его Высочество и его люди находятся под моей ответственностью, — добавил он ровно, без повышения тона. — Любая помощь оказывается по просьбе, а не по прихоти. Никаких резких слов. Никакого унижения виновного. Просто правило, озвученное вслух. Когда матросы разошлись, капитан задержался рядом с принцем. — Прошу прощения за недоразумение, — произнёс он спокойно. — Море учит прямоте, но не всегда учит границам. Он чуть склонил голову — жест уважения, выверенный и точный.

***

Позже, уже ближе к вечеру, капитан передал через помощника просьбу о краткой аудиенции. В своей каюте он встретил принца без формальностей, предложил сесть и налил тёплый чай из небольшого металлического чайника, который, как оказалось, хранился для долгих морских рейсов. Пар поднимался тонкой струёй, заполняя помещение терпким травяным ароматом. — Путь к Северу требует выдержки, — сказал Намджун, ставя чашку перед принцем, — И от команды, и от вас. Я предпочитаю, чтобы любые вопросы решались напрямую. Это не было попыткой сблизиться. Скорее обозначением позиции. В его словах ощущалась ясность человека, который привык держать курс даже в тумане. Разговор длился недолго, но после него палуба перестала казаться местом, где нужно всё время настороженно ждать следующего косого взгляда. Присутствие капитана ощущалось невидимой линией, за которую никто больше не пытался заходить. Дни тянулись ровно. Утром — бледный свет над водой, днём — бесконечная линия горизонта, вечером — дым камбуза и глухой шум волн под днищем. Корабль иногда кренился сильнее обычного; одна ночь выдалась особенно тяжёлой, когда ветер завывал в снастях, а волны с грохотом обрушивались на борта. Судно содрогалось, но не ломалось. Принц лежал в темноте, ощущая, как качка проходит через тело, и впервые не испугался. В этом ритме было что-то честное: море не притворялось мягким.

***

Когда в лицо начало вдувать морозным ветром, воздух начал меняться, тело мнгновенно покрылось мурашками от холода, он почувствовал это раньше, чем увидел берег. В нём появилась сухая холодная нота, запах хвои и снега. Север приближался. Порт встретил их серыми скалами и тяжёлыми облаками. Снег лежал на крышах домов и на уступах утёсов. У причала уже ждал королевский экипаж — тёмные кони, меховые плащи, строгие лица. Прощаясь, капитан лишь кивнул ему, и в этом кивке было больше уважения, чем в десятке формальных фраз. Дорога к замку шла вдоль каменных стен, заснеженных полей и лесов. Когда карета остановилась, принц медленно вышел, и холод сразу обжёг лёгкие. Перед ним возвышался замок — массивный, строгий, не пугающий, но непреклонный. Он смотрел на него долго, рассматривая башни, узкие окна, зубчатые стены. Это место должно было стать его домом. Он сделал шаг вперёд — и почувствовал на себе взгляд. Принц остановился, оглянулся на слуг, на рыцарей, но никто не смотрел на него открыто. Тогда он поднял голову. В одном из высоких окон горела свеча. Пламя колыхнулось, и рука подняла подсвечник выше. Свет очертил силуэт у стекла. Взгляды пересеклись. В этом взгляде не было ни тепла, ни откровенной холодности — лишь сосредоточенное внимание человека, привыкшего наблюдать. Принц не отвёл глаз. Дыхание стало тише, медленнее, словно сама зима задержала его на мгновение. Свеча чуть качнулась. И принц понял, что его действительно ждали.