Love Is a Form Of Resistance

I'm human. I'm flawed. But I embrace change... and enhancement.      

— Ghost In The Shell      

      Хёнджин с детства привык — за его спиной всегда кто-то стоит. Это аксиома. Не важно, где и с кем, он никогда не оставался один, и в пять лет, и в пятнадцать, и в двадцать. Стоило лишь покачнуться — его ловили. Всегда.       Первое время после поступления в Университет зудящее, неприятное чувство пустоты позади причиняло боль, глухо отдающую прямиком в сердце. От ощущения открытости, уязвимости, беззащитности разматывало тревогой. Потом он привык и к этому тоже. Научился следить за собой сам.       Хёнджин не очень понимает, почему на факультете к нему проявляют столько интереса и внимания.       У него нет своей группы, как у Чана. Он не умеет играть ни на одном музыкальном инструменте, не устраивает вечеринок, никогда никого не угощает выпивкой, не приглашает в клубы и даже не ездит на мотоцикле, как Сон-ги. Он выглядит настолько скучно, насколько это вообще возможно, что, по-правде, стоит немалых усилий. Он не учится на отлично, не имеет особых талантов и не рассказывает о своей жизни вне университетских стен.       Хотя скрывать личное настолько тщательно, чтобы совсем уж ничего не просочилось, конечно, невозможно. Потому какие-то вещи всё равно периодически становятся достоянием общественности. Недостаточно интересные, по мнению Хёнджина, чтобы создать флер интригующей тайны и собрать персональный фан-клуб любителей загадок. Он ходит слушать сеты Сон-ги в Коробке. Он предпочитает дорогие, странно пахнущие парфюмы. Он любит дождь. Он, кажется, донатит крысам. Он хорош в обращении с техникой. Он может поднять крашнутый сайт, достать удаленную информацию, подчистить следы, поставить хорошую защиту — ничего, что не сумел бы обычный школьник, у которого есть ноут и мозги. Скукотища.       Но, несмотря на эту скукотищу, вокруг постоянно кто-то увивается, глупо шутя, и заглядывает в глаза, пытаясь привлечь внимание. Хёнджина это раздражает. Особенно его раздражает Феликс. Потому что Ликси знает о Хван Хёнджине всё. По крайней мере, он сам так почему-то думает. И никогда не упускает случая напомнить об этом окружающим, вызывая острое желание закатить глаза так далеко, как они физически всё ещё не способны поворачиваться в орбитах.       Единственный человек, который действительно знает о Хван Хёнджине всё, ну или почти всё — Хан Джисон, его Сон-ги. Именно поэтому Хёнджин вообще оказался в Университете. Хотя, конечно, Джисон никогда не был главной и единственной причиной, они оба в курсе.       — Ты сегодня унылее первой пары в понедельник рано утром, — говорит Сон-ги, покачивая ногой в такт ритму, который бездумно отбивает пальцами на краю стола. Он всегда что-то наигрывает, так или иначе. Возможно, если когда-нибудь перестанет — не проживет дольше двух минут. — Не выспался? Опять набрал дополнительно проектов за всех вместе взятых?       — Бессонница мучила, — бурчит Хёнджин, не глядя на него.       Вообще на Сон-ги приятно смотреть. Он незаконно милый, со слегка вздернутым носом, ангельски-нежным лицом и фирменной улыбкой, навевающей мысли то ли об оргазме, то ли о религиозном экстазе. В двадцать пять выглядит гораздо младше своих лет, и за ним бегает половина Университета, в основном — впечатлительные девушки и брутальные парни, любители сладких беззащитных мальчиков. Обламываются и те, и другие, стоит только посмотреть Джисону в глаза. Вот поэтому Хёнджин и не смотрит.       — Врешь, — устало констатирует Сон-ги, ненадолго прекращая стучать по столу, чтобы сменить позу. — Сдал хоть?       — Перед началом пары последний отдал, — Хёнджин откидывается назад и прикрывает глаза.       Все эти подработки ему, на самом деле, не нужны, у него достаточно денег. Но избыток свободного времени заставляет слишком много думать о том, о чём думать не следует. Потому каждую минуту, не потраченную на учебу, он тратит на проекты, за которые паршиво платят, но их интересно выполнять. А ещё — они занимают мозг и руки, отвлекая от ненужных размышлений.       — Что на этот раз? Банковские системы? Охрана верхних уровней? Всплывающая реклама, от которой тошнит?       — Мотогонки. Скоро чемпионат, им нужно было наладить систему регистрации, сайту на вид с тысячу лет. Кстати, в этот раз неплохо заплатили, как ни странно.       — И ты, конечно, немедленно всё спустил в фонд спасения мокрых крыс, потому что как же они без тебя.       — Захлопнись, Сони, или устрою тебе пластику лица. Бесплатно и без анестезии.       Друг поднимает руки и жестом левой показывает, что закрывает рот на замок. Правая в это время показывает ему средний палец. Для баланса.       На самом деле, Хёнджин никогда не сердится на Сон-ги за подобные подколы. На этих же «мокрых крыс» Джисон спускает едва ли меньше денег. Его продюсерское агентство уже разрослось до размеров небольшой империи и приносит безумные прибыли. Половина города залеплена рекламой подопечных и их успешных проектов. Непонятно, что Сон-ги вообще забыл в Университете. Возможно ему просто скучно и нужно как-то себя развлечь.       За окном проплывают несколько слегка двоящихся китов. Окна в кафетерии не меняли много лет, и старым не хватает мощности, чтобы корректно отображать последние версии голограмм. Потому по краям киты расплываются и светятся ядовито-розовым. Что в целом создает довольно интересный эффект.       — Не знаешь, Призрак в этом сезоне участвует? — спрашивает Сон-ги, провожая китов задумчивым взглядом.       — В первой пятерке в списках. В этот раз его спонсирует ПинкГеймз. Наверняка там всё будет в этой дурацкой героине с трубками в голове. Как её там, Кэнди или Пинки, я не помню.       — Баббл Ган, — хмыкает Сон-ги со знанием дела. — Неожиданно конечно. Он обычно не берет спонсоров из игровой. Может себе позволить.       Сон-ги неистово фанатеет по мотогонкам, сколько Хёнджин его помнит. Особенно по Призраку — одному из самых популярных гонщиков в Системе. Если бы он не знал, что друга в принципе не возбуждает ничего, кроме его собственной музыки, решил бы, что тот просто влюбился. Но, очевидно, гениальный джисонов мозг бродит какими-то своими темными, запутанными дорожками, периодически заставляя хозяина выкидывать что-то умеренно из ряда вон выходящее. Тащиться по безликому гонщику, например — лица Призрака никто не видел, он никогда не снимает шлем.       Свет в кафетерии меняется с теплого желтого, имитирующего солнечный, на холодный. Хёнджин потягивается и нехотя поднимается со стула, закидывая на плечо сумку. До аудитории ещё нужно дойти, а перерыв закончится через пять минут.       — Причина твоей унылости только в хроническом недосыпе или есть что-то ещё, Джинни? — пронзительный взгляд неестественно голубых глаз друга впивается в него похлеще рентгеновских лучей. Сетка координат, нанесенная на радужку, чуть подрагивает. Вот-вот выплюнет в лицо Хёнджину что-нибудь начерченное тонкими, слегка мерцающими линиями голографической проекции. И не факт, что это будут случайные формулы, архив треков или лента какой-то из соцсетей.       — Ты прекрасно знаешь, что есть, — устало вздыхает он, отводя взгляд. Под веками теперь пляшут яркие пятна. — Понятия не имею, почему тебя то и дело тянет…       Договорить Хёнджин не успевает. Где-то над головой раздается громкий, подозрительно знакомый хлопок. Но ему нужно слишком много времени, чтобы сообразить — это звук выстрела.       Пока до Хёнджина катастрофически медленно доходит суть происходящего, Джисон успевает опрокинуть его на пол, навалившись сверху, и лупит хрупким кулаком по тревожной кнопке, утопленной в пересечение стыков плит. От силы его удара кнопка уходит на добрых несколько сантиметров внутрь гнезда. Протокол активируется мгновенно — свет становится белым и слепящим, вспыхивают лучи лазеров, призванные сбить дроны, сирена заходится диким воплем.       От досады и злости на самого себя Хёнджину хочется посильнее приложиться затылком об пол, но он сдерживается. Когда только успел стать таким беспечным?       — Цел? — спрашивает Сон-ги у самого уха, даже не думая сдвинуться. Вокруг грохочут тяжелые ботинки персонала, кто-то выкрикивает резкие команды, механический голос повторяет оповещение о тревоге. Пронзительный вой нещадно впивается в уши.       — Порядок, — Хёнджин обнимает друга покрепче, взаимно не желая отпускать. От того пахнет чем-то свежим, почти горьким, чистым, как твердое мыло. — В тебя не попали?       Он смотрит сквозь растрепанные темные волосы на пересечения лазеров под потолком, и голова внезапно ощущается совершенно пустой, заполненной лишь острыми звуками сирены. Сон-ги разгоняет их по углам спокойным, уверенным тоном.       — Просвистело буквально в паре миллиметров, висок оцарапало. Метили явно в тебя. Но попали в кого-то другого.       Они, наконец, расцепляют объятия и садятся на полу, оглядываясь.       В кафетерии полно людей. Неподалеку маячат спины медиков в мятно-зеленой униформе, охрана — в синей, служащие Университета — во всех оттенках коричневого, голубого и серого. Сбитый дрон громоздится в паре шагов покореженной грудой некогда матового металла. Лазеры разрезали его на составляющие, над месивом деталей вьется дымок. Но эмблема косоглазого китайского льва с высунутым языком всё равно отлично различима.       Хёнджин чувствует себя непроходимым идиотом.       Отпустив его окончательно, Сон-ги подносит руку к голове, стирает кровь с длинной царапины и облизывает пальцы. Сбоку на ладони кожа содрана, там, куда пришлось ребро гнезда тревожной кнопки. Скоро проступит синяк.       — Вот поэтому меня и тянет постоянно напоминать тебе о том, кто ты, — говорит, буравя его тяжелым, пристальным взглядом не хуже охранного лазера. — И что тебе не мешало бы тоже об этом помнить. Позвони матери, Джинни, очень тебя прошу.       — Нет смысла, сама сейчас позвонит, — мрачно бурчит в ответ Хёнджин, трогая пальцем гарнитуру в ухе. Ему очень хочется, чтобы сирена, наконец, заткнулась и прекратила пытаться вынуть мозг через все доступные отверстия. — Наверняка подсунула маячки. Я сделал вид, что не заметил, она сделала вид, что ничего такого не было… Ну, вот… Да, мам? Нет, похороны пока организовывать не нужно…       — Что за чушь ты несешь, бесстыжий ребенок! — в голосе матери, четком и чистом, будто она стоит рядом, привычно больше облегчения, чем осуждения. Хёнджин выразительно смотрит на друга, вздергивая одну бровь. Тот хмыкает в ответ, на скрывших глаза голографических очках высвечивается голубоватое «Привет передавай». — Ты не пострадал? Только не вздумай врать!..       — Потому что ты прямо сейчас получаешь актуальные данные с автоматического сканера, да? О котором мне знать не положено, потому я сделаю вид, что не знаю… Я в порядке, мам. Джисони очень удачно оказался рядом.       — Хоть кто-то рядом с тобой способен использовать голову для того, чтобы ею думать, — иронично замечает мать, но тон становится заметно спокойнее.       — Он сейчас этой головой передает тебе привет.       — Рада слышать, что он тоже в порядке. Джинни, милый, это уже ни в какие ворота не лезет. Не хочешь бросать свой Университет, ладно, черт с ним. Но твоя беспечность просто невыносима. Тебе нужна охрана. Джисон тебе в телохранители не нанимался, в следующий раз его может не оказаться рядом. Так что не спорь со мной…       — Хорошо, — покорно вздыхает Хёнджин, и мать, вопреки своим словам явно настроенная на долгий спор, внезапно, нехарактерно осекается.       — Что ты сказал?       — Я сказал хорошо, мама, — повторяет он, закатывая глаза. Сон-ги беззвучно фыркает от смеха, но взгляд у него серьёзный даже через очки, загроможденные потоками информации. — Я согласен на охрану. Только… — спины в мятно-зеленой форме наконец раздвигаются, поднимая с пола носилки. Тело на них накрыто простыней с головой, механически покачивается от чужих движений безжизненная рука, свисающая вниз. На идентификационной карте электронного пропуска вместо имени светятся пять иксов. Данные о смерти внесены в систему, студент вычеркнут из списков. Хёнджин делает глубокий вдох, ощущая давление в груди, и выдыхает. Дискомфорт остается на прежнем месте. — Только пусть это будут не те же парни, что раньше. Пожалуйста.       — Не думаю, что это хорошая идея, милый…       — Это отличная идея, — с нажимом говорит Хёнджин, до хруста сцепляя зубы.       — Ладно, Хёнджин-а. Хорошо. Я не намерена с тобой препираться. Главное, что ты будешь в безопасности, а отец не сорвется на кого-нибудь со злости. Меня всё устраивает.       Не сводя с него тяжелого взгляда, Сон-ги выразительно артикулирует губами: «Идиот». Хёнджин устало показывает ему средний палец и отворачивается к разбитому дрону. Тревожная сирена, наконец, выключается, и тишина после кажется пустой и звенящей.       Лев на боку пялится пустыми черными глазницами, словно насмехаясь.

***

      Впервые далеко от дома Хёнджин оказался в шестнадцать. В престижном закрытом пансионате, изолированном от мира, насколько это вообще было возможно, учитывая уровень технологий и его технические навыки.       В шестнадцать он умел стрелять из всего, что хотя бы гипотетически может выстрелить, с легкостью выпутывался из любой модели наручников, открывал все существующие виды замков первым попавшимся под руку предметом, мог в два приема опрокинуть на пол любого из отцовских телохранителей и по звуку отличал калибр выпущенной пули. Взламывал системы с тремя линиями защиты, отслеживал даже тщательно затертые электронные следы и развлечения ради раз в месяц клал на лопатки сайты банков, компаний и госучреждений на выбор, тренируя их безопасников быть внимательнее и не дырявить свои коды аж настолько очевидно.       Всё это было полезно в быту, учитывая положение его семьи, но совершенно не помогало приспособиться к жизни в реальности. Где помимо клановых войн, бесконечного передела власти и охоты на конкурентов, нужно было ещё вести бизнес, налаживать социальные контакты и в принципе общаться с людьми. Этого Хёнджин не умел. Этому, и ещё какому-то количеству общих, полезных вещей, его и должны были научить в пансионате.       И научили. Лучше, чем его родители могли себе представить.       Хотя он никогда не сомневался в том, что они знали с самого начала, не могли не знать. Всё было слишком очевидным, слишком привычным для их семейного уклада. Молчание родителей говорило лишь о любви и принятии. Как и всегда.

***

      Больше никаких комментариев по поводу его разговора с матерью Сон-ги не отпускает, и Хёнджин ему за это очень благодарен. Джисон всегда знает, когда время остановиться. Иначе они бы не дружили так долго.       Это его умение особенно ценно после изматывающего дня допросов. Проверяющие им разве что в задницы свои сканеры не засунули. Университетская система защиты персональных данных не дает получить все записи с датчиков по первому запросу. Пришлось по старинке собрать свидетелей и допрашивать по очереди. У Хёнджина начал дергаться глаз. Его статус позволяет роскошь не разглашать никакой личной информации, хоть вообще рта не раскрывать. Конечно же, на него давили сильнее всех, будто он сам запустил злополучный дрон. Плевать, что тот явно попытался его же и прикончить. Идиотизм вполне в духе безопасников.       — Я твой призрак в доспехе, — смеется Сон-ги, разглядывая в зеркало в ванной комнате промытую антисептиком царапину на виске. Хёнджин сидит рядом на крышке унитаза и бездумно разглядывает самого Сон-ги, его подтянутую фигуру, тонкие запястья и темные волосы, мягкие и вьющиеся, как у ангелов с древних икон. Он красивый, и это эстетически приятно, помимо заземляющего эффекта. — Напишешь мне хвалебную оду?       — Могу только спасибо сказать, — отвечает Хёнджин предельно честно. — Ты же знаешь, с литературой я не дружу.       — Скажи мне, а с чем ты вообще дружишь? — хмыкает друг, размазывая пальцем регенерирующий крем, чтобы царапина затянулась быстрее. — Но и спасибо мне вполне достаточно.       — Я серьезно, Джисони, — Хёнджин встает, подходит ближе и обнимает его за талию. Сон-ги ниже ростом, приходится склониться, чтобы упереть подбородок ему в плечо. Знакомый, чистый и свежий до горечи запах, исходящий от кожи, успокаивает. — Спасибо. Ты знаешь, как много это для меня значит. Как много ты значишь.       — Знаю, Джинни, — тот накрывает его ладони своими и улыбается блаженной улыбкой, которую так любит Хёнджин. — Кому еще ты будешь столько дней напролет плакаться в жилетку о разбитом сердце, если не мне?       — Терпеть тебя не могу, — бормочет Хёнджин, утыкаясь носом в его волосы.       — Я тебя тоже, — хмыкает Сон-ги, поднимая руку, чтобы погладить по голове. — Именно поэтому ты от меня так просто не отделаешься. Люблю смотреть на твои мучения.       — Да ты садист, — движения руки друга монотонные, но мягкие, ласковые. Хёнджин встречается в зеркале взглядом с ярко-голубыми глазами его отражения. — А если серьезно, Сони? Тебе правда нравится смотреть, как я страдаю?       — Конечно. Именно поэтому я спас твою задницу сегодня. Чтобы ты страдал подольше. Хёнджин-а, не городи ерунды! Я тебя полжизни знаю, ну что ты как маленький…       Сон-ги смотрит и смотрит из зеркала, пальцы перебирают красные пряди, кое-где вымывшиеся в бледный, вишневый оттенок. Пальцы тонкие, как и запястья, выглядят гармонично, изящно. Иногда, изредка, он красит ногти черным, и ему идёт.       Увлеченный собственными ощущениями, Хёнджин упускает момент, когда друг, медленно поворачивая голову, оказывается с ним нос к носу. Потом его ласкающая рука съезжает на затылок, слегка подталкивая, и Джисон очень осторожно целует в губы. Это не самое удобное положение для поцелуя, но Хёнджин все равно отвечает в те несколько секунд, когда к нему возвращается понимание происходящего. Отпускать Сон-ги не хочется, потому он разворачивает того спиной к умывальнику, удерживая за талию. Взгляд друга кажется слегка затуманенным, как летнее небо, затянутое легкой дымкой облаков. Мягкий, короткий поцелуй оставляет влагу на губах.       — Сон-ги? — спрашивает Хёнджин очень тихо.       Они оба знают, что это значит. У них давно есть своя система знаков, их тайный язык, понятный только двоим.       — Я люблю тебя, Хёнджин-а, — отвечает Сон-ги шепотом, его дыхание греет. Балансирование на грани всегда такое острое в эти моменты. Хёнджин запоминает каждую секунду так четко, насколько может: шорох одежды под пальцами, движения, ритм вдохов, взгляд, как скользит по губам кончик языка, какое теплое тело в его объятиях и насколько близко они стоят друг к другу, запахи, звучание голоса. — Ты прекрасно знаешь, что люблю. И тебе явно нравится заставлять меня повторять это почаще.       — Мне нравится, когда ты напоминаешь о своих чувствах, — честно соглашается Хёнджин, целуя его снова. Он всегда ждет, идет на поводу и ни на чем не настаивает — в их случае всё работает именно так. Можно использовать каждый медленный, тягучий момент, чтобы погладить друга по щеке, заправить волосы ему за ухо, притянуть чуть поближе, осторожно надавив на талию, или оставить на податливых губах ещё один поцелуй. — Сон-ги?       Тот целует в ответ, неторопливо, но уже не так целомудренно. Хотя «целомудренно» в случае Джисона не самое удачное слово — он ходячая хорни-катастрофа.       Хёнджин позволяет его языку скользнуть внутрь своего рта, пройтись по кромке зубов. Джисон всегда целуется увлеченно, заставляя терять связь с реальностью. Так сильно не уносило даже от синтетики, которой Хёнджин по глупости баловался в пансионате. Целовать Сон-ги — словно медленно уплывать куда-то на теплых волнах, растворяясь в них всем телом, и чувствовать, как они затапливают изнутри до кончиков пальцев. И останавливаться тоже всегда получается плавно, потому что Джисон никогда не разрывает поцелуй слишком резко. Будто дает им обоим время, чтобы подняться обратно к поверхности и вынырнуть, глотнуть воздуха. Глубоко, неровно дышит ртом в ритм, не отпуская. Голубые глаза мерцают.       — Хочешь продолжить, Сони? — спрашивает Хёнджин.       Он чувствует чужое возбуждение, но сам инициировать ничего не будет. В этом их общая зона комфорта. Хёнджин — единственный человек, с кем Джисон иногда, довольно редко, хочет секса. Их связь долгая, прочная, нежная и наполненная эмоциями. Они любят друг друга, принимают как есть. Сон-ги — его самый близкий человек, соулмейт, партнер по любым преступлениям. Хёнджин никогда ему не отказывает. И знает наверняка, что Джисон испытывает к нему нечто подобное по собственной, специфической, джисоновской шкале чувств и приоритетов. По ней Хёнджину в жизни друга отведено Очень Важное Место. Исключительное. Потому Джисон всегда заботится о нём. А он — всегда потакает Джисону.       — О, я очень хочу, — по его тону понятно, что слово «очень» не отражает всего масштаба. — Как бы странно это не звучало, — Сон-ги позволяет им обоим ещё один, совершенно не целомудренный поцелуй. Чувствуя в его словах какое-то «но», Хёнджин терпеливо ждет. Что не мешает ему насладиться моментом по максимуму, пока друг не отстраняется. Облизывает губы и улыбается с едва уловимым сожалением. — Но у тебя коммуникатор мигает уже секунд двадцать, ты в курсе? Похоже телохранители прибыли, на датчике два человека. Думаю, пора остановиться.       Это не его партия, и Хёнджин всегда подчиняется правилам. Именно поэтому они вместе так долго, почти полжизни.       Он косится на экран, признавая правоту друга, и с тяжелым вздохом послушно отлипает от теплого тела, оставив на щеке влажный след. Лениво, отвлеченно размышляет о том, что, может, позже сумеет затащить Сон-ги в постель. Где можно будет просто уткнуться в него носом и лежать, ни о чем не думая, пока тот так же бездумно отбивает пальцами ритм на его плече, а по экрану голографических очков бегут звуковые кривые аудиодорожек для новых треков. Хёнджину нравится с ним обниматься. Джисон, как его персональный защитный талисман, отгоняет всё плохое. С ним спокойно.       Все эти теплые, уютные мысли улетучиваются в тот же момент, когда Хёнджин открывает дверь.       Огромных усилий стоит удержаться на ногах, и он сжимает зубы так, что челюсти сводит. Двое стоящих на пороге сами похожи на голограмму, подсвеченные неоновым сиянием многочисленных рекламных объявлений.       Хёнджин предпочел бы, чтобы так и было. Чтобы они оказались просто голограммой. Но жизнь не особо его щадит.       — Доброй ночи, Хёнджин-ним, — произносит голос, который он меньше всего на свете хотел услышать снова. И, вместе с тем, отчаянно и глупо надеялся, что услышит. Сынмин — одного с ним роста, но по-прежнему слегка нависающий сверху из-за более широких плеч — смотрит совершенно спокойно, без выражения, куда-то в область солнечного сплетения. Так всегда смотрят телохранители, чтобы не беспокоить хозяев лишний раз настойчивостью прямого взгляда. Хёнджин вообще не уверен, что выдержит сейчас его прямой взгляд. — Госпожа Кассиопея передавала извинения. Другие телохранители заняты постоянной работой, и ей пришлось отправить нас, хотя вы просили этого не делать.       Хёнджин готов сам себе откусить язык и залить расплавленный металл в уши, чтобы не слышать и не отвечать. Но позволить себе такую роскошь он, увы, не может.       — Я… понимаю, Сынмин-ним, — они застали его врасплох. Чтобы быстро прийти в себя приходится вонзить ногти поглубже в ладони. Физическая боль отрезвляет, заглушая жар и едкую горечь, ползущие по телу оттуда, куда смотрит Сынмин. Чанбин вообще на него не смотрит. Голова склонена так, что не разглядеть глаз за пеленой волос. Он ниже, что работает на руку — удобно отводить взгляд. — Я пообещал не отказываться от защиты, так что выбора у меня нет, — Хёнджин оставляет дверь открытой, молча приглашая их внутрь. На большее не хватает сил.       Он поворачивается спиной к двери — глупо, неосмотрительно, в прошлой жизни ему бы пришлось за это немедленно ответить — и замечает Джисона, прислонившегося плечом к арке, ведущей в гостиную. По выражению лица отлично понятно всё, что друг об этом думает. Но вслух тот ничего не говорит. Просто протягивает руку, сжимает его запястье и уводит Хёнджина за собой в спальню, проигнорировав чужое присутствие.       — Я не могу оставаться с тобой здесь вечно, Джинни, ты ведь понимаешь?       За окном движется какая-то реклама, но Хёнджин не может разобрать картинки из-за непролитых слез, застилающих глаза. Он знает, что Сон-ги прав, хотя больше всего на свете хочется, чтобы не был.       — Я же просил её этого не делать, — выдавливает из себя через силу, продолжая бездумно смотреть в окно невидящим взглядом. — В жизни не поверю, что она не поняла, почему.       — Она знает, почему. Потому и не послушала.       Хёнджин иногда ненавидит Джисона за его режущую честность. Как и все в Университете, к слову. Сон-ги никогда не отличался ни особым человеколюбием, ни чувством такта. Ему, правда, тот говорит такие неприятные вещи куда чаще, чем всем остальным. Хёнджин ценит, даже когда звучит оно совсем паршиво.       — Вам нужно всё обсудить, Хёнджини.       — Сказать проще, чем сделать.       — Я и не говорил, что это будет просто. Только что необходимо. И ты знаешь, что я прав, потому и злишься на меня.       Мерцающие за окном изображения окрашивают блестящие, темные волосы Сон-ги в красный, синий и розовый, превращая его самого в какое-то подобие неоновой рекламной вывески. Очень болтливой, очень дорогой вывески.       — Я не злюсь. Просто думаю, насколько было бы проще, будь у меня отношения с тобой. Любовь и всё остальное.       — Я люблю тебя, Хёнджин-а. Это ты тоже знаешь. Но нужно тебе совершенно другое, пора бы уже перестать прятаться от самого себя.       — Ты прав, — вздыхает Хёнджин и прячет лицо на его груди, прикрывая уставшие глаза. Толстовка теплая, мягкая и пахнет привычно, безопасно. — Я на тебя злюсь. И вообще тебя ненавижу.       — Знаю, — хмыкает Сон-ги и гладит его по голове. Движения ритмичны и быстро успокаивают. — Ты не большой любитель смотреть правде в глаза, Джинни.

***

      У правды Хёнджина две пары темных, внимательных глаз. Их взгляд может быть спокойным, ничего не выражающим, а может прожигать до костей, подчинять и плавить. Хёнджин боится момента, когда спадет защитный покров безэмоциональности. И, вместе с тем, ждёт его с замиранием сердца. Потому что сам разорвать оцепенение не может. Не в этот раз.       Сынмин и Чанбин снова стоят у него за спиной. Их близость, от которой он себя отучил непомерной ценой, заставляет то и дело нервно передергивать плечами. Хёнджин старается даже не думать об этом, но всё равно отчаянно желает почувствовать их прикосновение, хотя бы мимолетно.       Приходится по новой привыкать, что куда бы он не пошел — в университет, в клуб, где играет Джисон, в спортзал, домой или просто на прогулку по городу — он никогда не остается один.       Единственное, с чем смириться никак не получается, так это с необходимостью пересесть из водительского кресла на заднее сидение собственного автомобиля. Хёнджин не намерен уступать последний крохотный клочок свободы, который, помимо прочего, еще и надежно отгораживает его от необходимости смотреть на своих телохранителей. Потому он каждый раз молча садится за руль, не давая Сынмину занять его место. И Сынмин, бывший в прошлом его личным водителем долгие годы, каждый раз молча и смиренно позволяет это. Будто действительно понимает. Хотя Хёнджин знает, что здесь нет никаких «будто». Сон-ги — единственный во всём мире, кто понимает его лучше Сынмо и Бини.       В Университете теперь за многими ходят телохранители. Управлению пришлось сцепить зубы и раскошелиться еще на сотню пропусков, иначе лавина жалоб от недовольных родителей грозила погрести их под собой быстро и надежно. Но, почему-то, именно телохранители Хёнджина привлекают к себе больше внимания, чем остальные. Как оно работает — непонятно. Есть и куда более заметные, кто выделяется внешним видом или символами статуса. Его же — просто тихие, надежные и неотступно следующие по пятам. Семья всегда ценила содержание, а не яркую обертку.       Феликс из-за этого стал особенно невыносимым. Видимо, присутствие молчаливой пары теней за спиной Хёнджина пошатнуло его убеждение, что он знает вот прямо всё-всё о Хван Хёнджине. Архив данных явно требует обновления, потому Ликси не дает ему прохода. Он настолько навязчив, что Хёнджин пару раз даже порывается послать самопровозглашенного фаната к чертям прямым текстом в совершенно несвойственной ему манере. На деле — осаждать Феликса приходится Джисону, по-большинству — одним только выразительным взглядом. И после занудно напоминать Хёнджину, что словесные оскорбления без открытой вербальной провокации всё ещё попадают под статью о буллинге в университетском декрете о самозащите. А это значит, что влетит потом самому Хёнджину.       Из-за этого же декрета Сынмин и Чанбин могут только молча наблюдать за происходящим, без права как-то вмешиваться. Исключение составляют лишь несколько ситуаций, к каждой из которых в декрете прикреплено по пять страниц с детальными разъяснениями и уточнениями мелким шрифтом. Надоедливость, любопытство и даже преследование в список исключений, увы, не входят.       — Клянусь, я ему это припомню, — устало бурчит Хёнджин, быстро стуча по клавишам.       В попытках отвлечься от проблем, он снова набрал кучу подработок и как раз заканчивает одну из них, для ПинкГеймз. Они что-то слишком часто в последнее время появляются на горизонте. Видимо, предстоящие гонки заставляют их по новой перепроверять, чистить и подтягивать все системы.       — Убийство всё ещё незаконно, — скучающим тоном напоминает Джисон.       На экране голографических очков быстро бегут знакомые кривые — тот на ходу сводит звук к своему вечернему сету. Хёнджин немного завидует его таланту, сам он никакими особыми способностями не наделен. Не считая склонности к избеганию неприятных разговоров.       — Хёнджин-а, нельзя тянуть это до бесконечности, — Сон-ги без предупреждения протягивает руку и опускает крышку его ноутбука так резко, что та прижимает пальцы. — Ты не можешь нормально жить, они не могут нормально делать свою работу. Ты вообще понимаешь, насколько это опасно? Ты их босс, придурок. Возьми уже на себя эту ответственность, тебе не десять лет.       — Захлопнись, — привычно огрызается Хёнджин, снова открывая ноутбук, проверяет, не наставил ли случайно лишних символов где не надо. Сынмин и Чанбин стоят достаточно далеко, чтобы их слышать, но он всё равно нервничает. Слова Джисона обладают поистине сверхъестественной способностью долетать до ушей тех, кому они не предназначены. Не то, чтобы телохранители не были в курсе его разговоров. Но все они предпочитают делать вид, что между ними существует хотя бы какое-то подобие приватности. — Ненавижу, когда ты прав.       — Слушай, они принимали тебя как есть, со всеми потрохами, кучу лет. Неужели ты думаешь, что последние годы что-то изменили?       — Не думаю. Дело не в этом.       — А в чем, мать твою, дело, Хёнджин-а? — не выдерживает Сон-ги. — Давай, объясни мне! И учти, это должна быть достаточно веская причина, чтобы дать тебе право издеваться не только над собой, но ещё и над ними. И надо мной заодно.       Хёнджин уже собирается в который раз огрызнуться, не особо задумываясь, что ляпнуть в ответ. Голубой взгляд буравит его, будто пытается добраться до костей и обнажить внутренности. Джисон редко срывается, и довести его крайне сложно. Но, видимо, и у терпения друга есть предел. Потому Хёнджин тяжело вздыхает и сдается. Нечего дразнить спящего дракона, особенно когда тот уже открыл один глаз.       — Мне просто страшно, Сони. Такой вариант тебя устроит?       Прежде чем ответить, Сон-ги снова закрывает его ноутбук. В этот раз медленно, чтобы Хёнджин успел убрать руки вовремя.       — Слушай сюда, возлюбленный друг мой, — он понижает голос, и становится очевидно, что эти слова для ушей Сынмина и Чанбина уже никак не предназначены. К тому же, звучит Джисон серьезно, как-то особенно весомо, чего за ним обычно не водится. — Страшно — это наблюдать как ты рискуешь своей жизнью по глупости, потому что не можешь найти смелость взять ответственность за собственное решение. Я и без того уже не раз тебя спасал, Джинни. Сделать за тебя ещё и это я, даже при всём желании, не могу.       — Я и не жду, что ты сделаешь…       — Тогда хватит тянуть, Хёнджин-а. Мне осточертело видеть твое постное лицо. И подсчитывать, сколько жизней из отведенной дюжины ты уже проебал по неосторожности.       Хёнджин и без него прекрасно знает, в какое опасное положение ставит себя и подчиненных. У него отличное чутье, иначе он бы не дожил до своих лет. И чутье уже который день вопит сиреной, что пора прекращать игры в гляделки и поговорить наконец по-взрослому. Иначе всё это, вполне вероятно, закончится очередным рядом иксов на голограмме электронного пропуска.       И будет хорошо, если только одним рядом иксов, и не на их пропусках.

***

      Одна из вещей, которые Хёнджину теперь недоступны — поездки на мотоцикле Джисона.       В отличии от других студентов при деньгах, предпочитающих последние модели на турбо-ускорителях или вообще флай-версии, Сон-ги в этом деле сохраняет удивительную старомодность. У его мотоцикла есть колеса, они круглые, крутятся и ездят по дорожному покрытию, а не по воздушным трассам.       Раньше после занятий они вдвоем добирались до клуба через пол-города, заглушая ревом мотора непрерывное звучание назойливой рекламы. Теперь Хёнджину приходится провожать взглядом спину друга в мотоциклетной куртке, а после — садиться в автомобиль, подниматься на трассу уровня В для малогабаритного легкого транспорта, включать шумодав и выкручивать громкость в наушниках, чтобы вообще ничего вокруг не слышать. Если бы еще и на заднем сидении куковать пришлось, он бы, пожалуй, окончательно поехал крышей.       Спасибо, что Сон-ги всегда терпеливо ожидает его у входа, привычно тренируя свое мрачноватое чувство юмора на паре вышибал. Они знакомы сто лет, но парни каждый раз делают вид, что Джисон не прошел фейсконтроль и слишком молод, чтобы его пропустить. Хёнджин думает, что это, на самом деле, довольно топорный, хотя и вполне очевидный флирт, которого Сон-ги, в силу своей организации, просто не понимает. Или предпочитает игнорировать, поскольку его не интересуют такие вещи. Джисона вообще мало что интересует по-настоящему, кроме его музыки, мотоциклов и Хван Хёнджина. Именно в таком порядке.       Хёнджин всегда приходит послушать, как тот играет, не важно, в забитой людьми, популярной в городе Коробке или в маленьком, камерном Коко. Приходит не столько от любви к музыке, сколько из-за ощущения безопасности, которое ему дает безликая толпа и знакомое лицо на многочисленных экранах, с тем самым завораживающим, экстатическим выражением. Он никогда не танцует, а просто сидит за баром весь вечер, пока не надоест, или пока Сон-ги не закончит. Светиться в вип-зоне Хёнджин не любит — лишнее внимание ему ни к чему. В Коробке его давно знает в лицо весь персонал, потому обычно никто не трогает. С двумя телохранителями за спиной отсеялись и редкие желающие познакомиться из посетителей. Это странным образом успокаивает.       — Надеюсь, маменька не против того, что я не торчу безвылазно в Университете, — говорит Хёнджин в гарнитуру просто чтобы что-то сказать. Ему сложно начать разговор, а без гарнитуры его не услышат из-за громкой музыки. — Хотя она бы предпочла пожалуй, чтобы я безвылазно торчал дома. Желательно — у неё в башне.       — Госпожа Кассиопея всего-лишь заботится о вашей безопасности, Хёнджин-ним, — раздается в ответ так быстро, будто Сынмин только и ждал повода. От его спокойного, вежливого голоса в наушнике по спине бегут мурашки, а от обращения — в желудке что-то неприятно сворачивается, словно клубок угрей.       — О начальстве либо хорошо, либо ничего, да, Сынмин-ним? — хмыкает Хёнджин. Никакого другого ответа здесь нет и быть не могло. — Интересно, что ты говорил обо мне?       — Ничего, — лаконично отвечает Сынмин, и это совершенно точно не вся фраза. Но остального тот не скажет. По крайней мере, не здесь и не сейчас.       — А ты, Чанбин-ним?       — Ничего, Хёнджин-ним, — второй голос мягкий, вкрадчивый, почти ласковый, такого никак не ожидаешь от человека с массивностью Чанбина. Слышит Хёнджин его редко. Чанбин не разговаривает с ним без необходимости, что можно понять, пусть оно и царапает по больному. — О вас — только ничего.       Сложно придумать что-то, что задело бы сильнее, честно говоря. Хёнджин молчит, потому что вполне заслужил. Даже если ему от горечи сжимает горло до спазмов. Отставляет наполовину полный стакан и соскальзывает с высокого барного стула.       — Пойдем отсюда. Я устал. Хочу домой.       Он всегда пользуется черным выходом, там меньше людей. Раньше это просто избавляло от необходимости проталкиваться через толпу, сейчас дополнительно снижает шансы, что его заметят. Удивительно, как ещё не развилась паранойя. В таких обстоятельствах это, пожалуй, было бы не лишним.       Хёнджин направляется к машине, на ходу набирая код доступа, когда краем глаза замечает какое-то движение сбоку. В этот раз Джисона нет рядом, но в этот раз он, к счастью, настороже, и успевает отреагировать до того, как раздается первый выстрел. Оружия у Хёнджина нет, зато оно есть у Сынмина и Чанбина. Потому, как самый уязвимый из них, Хёнджин не вымахивается, а позволяет телохранителям выполнить свою работу — мгновенно стать спинами к нему с двух сторон, прикрывая собой, и выхватить пистолеты.       На помощь приходит мышечная память, будто и не было никакой паузы, и они втроем движутся как единый организм, стараясь поскорее прижаться к стене, чтобы уменьшить количество возможных точек обстрела. Если это дрон — так его будет проще сбить. Если человек — ему придется потратить время на передислокацию. Над головой разлетаются в разные стороны осколки кирпича. Судя по калибру — это человек. Дроны обычно оснащены чем-то мелким и легким, тяжелое снижает их маневренность и эффективность.       — Живой, — коротко резюмирует Хёнджин, стараясь сосредоточиться на том, чтобы двигаться быстро и слаженно. А не на том, как плотно прижаты к нему два напряженных тела. Если кому-то из них сейчас вышибут мозги, эти мысли будут крайне неуместны. — Где-то на крыше.       Со стороны может показаться, что телохранители его вообще не слушают и не реагируют. Но Хёнджин знает, что они услышали и поняли. Слишком много времени в прошлом они провели вместе. Он по секундам может предугадать каждое их движение. Именно поэтому им удается настолько точно синхронизироваться друг с другом. Еще два шага, Чанбин быстро разворачивается к нему, обхватывая руками за талию за спиной, и они оба вжимаются в стену. Сынмин, заслоняющий их спереди, вскидывает пистолет, прицеливается, и глушитель издает тихий звук. Хёнджину нет нужды вслушиваться, чтобы знать, что выстрел попал в цель. Сынмин, в отличии от него самого, никогда не промахивается.       Несколько секунд они продолжают быть на взводе, как сжатая пружина, готовые в любой момент быстро и синхронно сменить позицию. Потом широкие плечи Сынмина под натянувшейся тканью пиджака расслабляются, и он опускает руки.       — Один, больше никого нет.       Хёнджин очень медленно выдыхает и утыкается лбом в его затылок. Ему нужна секунда, буквально секунда, чтобы перевести дух. Сынмин едва заметно вздрагивает. Вжатый спиной в стену позади Чанбин не спешит прекратить объятие, просто стоит неподвижно. Грудная клетка, вплотную к ребрам Хёнджина, ритмично опускается и поднимается. Они дышат вместе.       — Нужно убираться отсюда поскорее, — говорит Хёнджин негромко, пытаясь как-то совладать с собственным телом, предательски теряющим напряжение после адреналинового всплеска. Близость привычного, успокаивающего тепла отнюдь не помогает взять себя в руки. — Очень недальновидно продолжать торчать на виду.       — Да, Хёнджин-ним, — соглашается Сынмин без малейшего намека на покорность. Режет, как по живому.       Связь между ними распадается, исчезает ощущение защищенности, когда телохранители отступают от него. Фатально и остро накрывает пониманием, насколько сильно Хёнджин истосковался по ним, по их присутствию рядом, так близко — телом, дыханием, разумом. Огромных усилий стоит не схватить Сынмина за руку, чтобы удержать. Смелость или нет, но он должен что-то с этим сделать, наконец. После того, как они окажутся в более безопасном месте.       Звонок от Джисона застает их на полпути к дому. В попытках отвлечься от беспорядочных мыслей, Хёнджин разогнался до предельной скорости и так сосредоточен на трассе, что не сразу замечает назойливое мигание вызова.       — Все три комплекта мозгов на своих местах? — раздается в салоне вместо приветствия, на фоне глухо и ритмично звучит музыка — Хёнджин слишком резко дернул рукой и случайно включил громкую связь. Но что бы сейчас ни сказал Сон-ги, без разницы, услышит ли это он один или все втроем. Поздно прятаться по углам. Шпион — выйди вон.       — Ты моей смерти не дождешься, Сони, — отвечает Хёнджин, выворачивая руль, чтобы вписаться в поворот. Смотрит в зеркало заднего вида и дергает бровью, заставляя телохранителей подать голос.       — Все целы, Джисон-ним, — послушно, в унисон отзываются те. Два низких голоса создают вибрацию, и она резонирует в груди. — Извините, что наследили под вашим клубом.       — Не мои проблемы. И не ваши, Сынмин-щи. Чанбин-щи. Рад слышать, что все в порядке. Хёнджин-а, — долгая, выразительная пауза настолько переполнена смыслами, что лучше бы Джисон всё это просто сказал словами, — надеюсь ты разберешься с остальным как можно скорее.       — О, я разберусь, не сомневайся, — хмыкает он, снова крутанув руль. Оставшийся позади автомобиль, который вытолкнуло за ограничивающие маячки воздушной волной, даже не успевает посигналить ему вслед. — Развлекись там за меня сегодня.       Сон-ги довольно мычит в ответ и отключается. Хёнджин вновь бросает взгляд в зеркало заднего вида — по выражению двух пар глаз понятно, что Сынмин и Чанбин разобрали все до одного невысказанные слова. Ждать от них чего-то другого было бы глупо. Он и без того недальновидно и бестолково позволил игре в молчанку зайти слишком далеко. Сыграл за финального босса.       Пара шагов внутрь квартиры, и Хёнджин стремительно разворачивается к телохранителям, бросив ключи не глядя. Те, кажется, проскальзывают по поверхности тумбочки и падают на пол. Но ему всё равно.       — Ну, — голос немного, едва заметно дрожит, — кто первый?       В напряженной тишине отчетливо слышны три мягких щелчка дверного замка под уверенной ладонью Сынмина, и писк включенной сигнализации. Не для того, чтобы никто не сбежал. Наоборот — чтобы никто извне их не потревожил.       Внутренне слегка обмирая от предвкушения, страха и заново накатившего мандража, Хёнджин переводит внимательный взгляд с одного лица на другое. Ему знакомы, а потому заметны те мелочи, которые не прочесть со стороны — позы, жесты, выражение глаз. Он совершенно точно знает, кто будет первым. Знание само по себе причиняет боль.       Рвано выдохнув, Чанбин резко подается вперед и сгребает его в объятия с таким отчаянием, будто Хёнджин собрался прыгать из окна, выходящего прямо на воздушные трассы категории А. В целом, как-то так оно и ощущается, честно говоря.       — Несносный, невозможный мальчишка, — сбивчиво шепчут горячие губы между поцелуями, приходящимися куда попало, потому что Чанбин одновременно стаскивает с него куртку и теснит к дивану. — Ты же мог погибнуть тысячу раз! Что бы мы без тебя делали? Ну как ты так, Джинни, какого черта?..       В этот момент, похоже, сдается и Сынмин, потому что рук, проворно вытряхивающих его из одежды, становится в два раза больше. Спиной Хёнджин тоже ощущает тепло чужого тела. Мягкий, спокойный голос, от которого по коже бегут мурашки и что-то внутри болезненно надрывается, произносит у самого уха:       — Это был не самый умный поступок, Хёнджин-ним.       Формальность режет слух и глубже, куда-то по сердцу. Хёнджин попросит у них прощения столько раз, сколько они захотят. Сколько будет достаточно, чтобы боль от всех проведенных порознь дней и ночей стала чуть менее ощутимой. Но это будет потом, когда он сможет говорить. Пока рот ему настойчиво и жадно затыкают, не требуя ни извинений, ни объяснений.

***

      В шестнадцать лет Хёнджин впервые оказался далеко от дома.       Мать очень долго раздумывала, отпускать его или нет — оба варианта были равноценно сопряжены с опасностью. Пансионат в конце-концов перевесил. И отправили его туда с парой телохранителей, приставленных семьей довольно давно — Сынмином и Чанбином.       В пансионате было не легче, чем дома. Разница заключалась лишь в том, что вместо силовых нагрузок, стрельбы, единоборств, плавания и всякой интересной технической ерунды, в учебную программу впихнули столько различных дисциплин, что мозг начинал кипеть от одного взгляда на расписание. Непривычный к такому Хёнджин только скрипел зубами. Жаловаться было не в его стиле.       От хронического недосыпа и постоянного перенапряжения нервы начали сдавать довольно быстро. Жалеть себя Хёнджин тоже не привык, что сыграло с ним плохую шутку — он заработал нервный срыв и загремел в больничное крыло почти на неделю. В полной изоляции не только от внешнего мира, но и от людей, легко было тронуть умом окончательно, останься Хёнджин совсем один. Но он один не был.       Поначалу он тактично не обращал внимания на то, что между его телохранителями происходит явно что-то большее, чем просто дружба.       В их клане — в их семье — не существует никаких правил или запретов на этот счет. Хёнджин с детства прекрасно знал, кто из родительской охраны, советников и подручных спит друг с другом, а кто — с самими родителями. Это не особо обсуждалось и не светилось публично, сохраняя необходимую видимость строгой субординации. Но пары внимательных взглядов изнутри было достаточно, чтобы понимать, что к чему. Удивительным образом подобный подход к организации только укреплял связи между всеми звеньями — всё держалось на доверии, преданности, честности. Любви. Держалось прочно, надежно. Наверное, отчасти, это и помогло их созвездию заслужить такую непоколебимую репутацию среди остальных.       Его личные телохранители свои отношения хранили подальше от чужих глаз. Хёнджин привык к тому, что Сынмин и Чанбин всегда вместе, и всегда рядом. Все их жесты, взгляды, объятия дольше чем с другими, быстрые поцелуи и перешептывания изредка в ночной тишине не удивляли, не вызывали смущения или неловкости. Иногда, несмотря на их постоянное присутствие поблизости, он всё равно чувствовал себя одиноко. И, как оказалось, скрывать это ему удавалось так себе.       Тогда, в больничном крыле, они впервые были рядом с ним не просто как телохранители, а как близкие люди, единственные из его семьи.       Хёнджина тошнило от слез, так ревностно он оплакивал свое одиночество. Вся гениальная затея с пансионатом казалась ему одной сплошной ошибкой. Лучше бы он остался дома и позволил матери приставить к нему столько репетиторов, сколько ей заблагорассудится. Справляться с этим так, в родных стенах, в окружении знакомых лиц, было бы гораздо проще. Легче.       Сынмин и Чанбин не сказали ни одного кривого слова по поводу всех его истерик. Отнюдь не из-за идеального вышкола. Нет, они поддерживали с той теплотой, с тем безусловным принятием, что возникает лишь от искренней, настоящей привязанности. Они слушали Хёнджина, говорили с ним. Как с человеком, которому тяжело и больно, которому нужна поддержка. Формальности первым окончательно опустил Бини, смяв и без того хрупкую границу, будто она была бумажкой под кошачьей лапой. Сынмо ещё долго продолжал сохранять уважительный тон, но Хёнджин чувствовал его осторожное, бережное внимание, его тепло. Будучи разными, они дополняли друг друга, и вместе — заботились о нем.       Та неделя в больничном крыле навсегда изменила отношения между ними. В конце учебного года Хёнджин обнаружил себя в постели со своими телохранителями, и его это более чем устраивало.       А через три года он один покинул клан, разбив этим пару чужих, подаренных ему без оглядки сердец.

***

      — Злой, бессердечный мальчик, — шепчет Чанбин отчаянно, сдирая с его плеч футболку. — Ты бы знал, сколько слез я пролил из-за тебя…       — Я знаю, Бини, знаю, — стонет в ответ Хёнджин, даже не пытаясь сопротивляться. Ему больно и радостно одновременно, и сам он тоже вот-вот разревется, как шесть лет назад в больничном крыле ненавистного пансионата. — Прости, прошу…       — Зачем ты так с нами, Хёнджин-ним? — голос Сынмина хуже электрошока, приставленного к сердцу. Слышать это обращение невыносимо ещё и потому, что Сынмин бережно прижимает его к себе со спины, противопоставляя свою спокойную силу суматошному натиску Чанбина. Его руки неторопливо оглаживают под одеждой, и одной только системе безопасности с её сотней немигающих глаз-камер известно, когда он сам успел остаться без рубашки.       У Хёнджина подгибаются колени, он мало что видит за пеленой слез, в горле горчит и жжет. Они валятся боком на диван, опрокинув журнальный столик и, судя по звукам, что-то разбив, но так и не разомкнув объятий. Темные, растрепанные волосы Чанбина заслоняют остаток мира. Прикосновение губ и пальцев к коже обжигает, Хёнджин выгибается навстречу языку, скользящему по тонким полумесяцам шрамов под грудью. Затылок упирается Сынмину в плечо. Ловкие руки стаскивают с него остатки одежды, и он, наконец, ощущает их обоих каждым миллиметром тела. Хочется прижаться так крепко, чтобы стало ещё больнее…       — Хёнджин-а, — голос Сынмина ласковый, тон такой нежный, от голода и тоски сводит челюсти. — Малыш, где у тебя лежат презервативы?       Привычное, полузабытое, округлое на языке прозвище выбивает из Хёнджина протяжный стон. Он машет рукой в сторону ванной комнаты, не глядя. Голова кружится, мир плывет, хочется вцепиться в них — руками, ногами, зубами — и не отпускать больше никогда…       — Джинни, Джинни, Джинни, — взахлеб бормочет Чанбин, умудряясь вместе с этим целовать так, что не хватает воздуха. На шее от его пальцев наверняка останутся следы. — Я чуть с ума без тебя не сошел. Хочу носить на себе твое имя, мой Хёнджин-ним. Только не бросай нас больше…       — Я не буду… не брошу… — Хёнджин вздрагивает от такой откровенности, обваривается жаром, задыхается в его руках. От поцелуев, от признаний, от честности. Это ему бы следовало вымаливать у них прощения за всю боль, что он причинил. Его так ранит сейчас их безоговорочная любовь, их безусловное принятие, их преданность, желание принадлежать, вторящее его собственному. — Прости, Бини…       — Мы давно простили, Джинни, — шепчет Сынмин едва слышно, вновь опускаясь рядом за его спиной. С ним возвращается ощущение безопасности, защищенности, которое всегда возникает, стоит Хёнджину оказаться между ними. Не важно, в перестрелке или в постели. — Ты же не со зла, мой хороший…       Если бы Хёнджин знал, кому нужно продать душу за то, чтобы эти двое всегда были рядом, он бы её продал без сомнений. И всё равно, какие там мучения ждали бы его после. Он уже свое отмучился, хуже не будет.       — Может быть неприятно, малыш. Прости, мне сложно сдерживаться…       — Плевать, — нетерпеливо обрывает его Хёнджин, цепляясь за руки обоих, он уже не разбирает, где чьи и ему всё равно. — Держи меня крепче и не отпускай.       Они двигаются немного вразнобой, стараясь войти синхронно, мягко и неторопливо, но получается плохо. Хёнджин не хочет ждать. Хёнджин хочет всё и сразу — почувствовать, как они заполняют его с двух сторон, ощутить себя идеальной деталью их механизма, вставшей, наконец, на свое место. Он соскучился, он всё ещё безумно влюблен, он голоден, и ему больно от переизбытка чувств, а не от пары членов внутри. Как раз этой боли он почти не ощущает — несмотря на отсутствие партнеров, он редко отказывал себе в сольных развлечениях.       Чанбин чуть отстраняется, проталкивает между их животами руку, чтобы помочь себе пальцами, и Хёнджин стонет от его прикосновений, не сдерживаясь. Тяжелое, сбивчивое дыхание обжигает губы. Стремясь быть еще ближе, он закидывает ногу на бедра Чанбина и чувствует, как Сынмин тоже подается вперед, накрывая рукой их плечи, и толкается глубже, стискивая их всех ещё крепче, сплавляя воедино…       Они знают, ему нужно гораздо больше времени, чтобы достичь оргазма, особенно — в таком угаре. Они помнят всё о нем, они досконально изучили тело Хёнджина, как и он — их тела. И они любят его. Таким, какой он есть. И любовь эта не заканчивается, несмотря ни на что.       Хёнджин водит подушечками пальцев по тонким линиям на запястье Сынмина. Линии складываются в подобие буквы W. Телохранителям в основном вводят микрочипы для идентификации, но мать старомодна и всё ещё предпочитает татуировки. Кассиопею, — их созвездие — носят на себе все телохранители клана.       Хёнджин носит кольцо с этим же символом на указательном пальце левой руки.       — Ты изменился, малыш, — тихо, с нежностью произносит Сынмин, убирая с его лба налипшие волосы. Тонкая пленка пота остывает на коже. Чанбин сонно прижимается к нему сзади, натягивая одеяло на плечи. Хёнджин впервые за долгое время смотрит Сынмину в глаза с желанием продолжать смотреть, а не отвести взгляд. — Стал взрослее. Я горжусь тобой, Хёнджин-а.       — Я люблю тебя, Сынмини, — просто отвечает Хёнджин и гладит его по щеке. Он пуст и переполнен одновременно, и чувствовать себя так восхитительно. — Люблю вас обоих, и это единственное, что меняет меня.       Он засыпает в их руках, спокойно, легко, зная, что больше не один. И даже если завтра им повезет меньше…       Последним, что он увидит — будут лица его любимых людей.       Последним, что они услышат — будет голос их любимого человека.