I'm dream in a dream every night

Song: INCEPTION– Ateez Снова и снова повторяющийся цикл снов. Одно и тоже каждую ночь. Парень с большими, чёрными глазами и ангельскими крыльями за спиной. Кожа белоснежная как всё остальное: волосы, падающие на глаза локонами кудряшек, ресницы словно снежинки и невинность....тоже ещё белая, не осквернённая чем-то противоположно ужасным, грязным и чёрным. Джей студент факультета электрогитары. Так же занимается вокалом и время от времени пишет песни. Уже целый месяц...его преследует во снах один и тот же парень ангельской внешности. В царстве снов он не говорит, просто смотрит своими большими глазами, иногда обнимая себя руками. Джей не знает даже его имени и почему такое «чудо» приходит именно к нему каждую ночь. Время на часах показывает 23:55. Нужно бы спать, завтра рано на учёбу. Но странное чувство не покидает Джея даже днём. Никто из его друзей не знает о его «таинственном незнакомце». Поэтому тяжело выдохнув, он встаёт с кресла и ложится на кровать, готовясь опять видеть «нечто чистое». Когда дыхание Джея становится глубоким и умиротворённым, он будто открывает глаза, а перед собой видит «его». Ангел сидел на чём-то пушистом похожим на облако, такое же белое как и он сам. Он лишь улыбался, обнимая свои колени, отставив большие, белоснежные крылья в стороны. — Может скажешь наконец мне своё имя? — голос во сне звучал словно через толщу воды, Джей даже подумал, что обращение не долетит до ангела. Тот лишь улыбнулся шире, наклонив голову, а потом спустился с облака. «Подплыв» ближе, он поднял ладонь, закрыл Джею глаза и произнёс беззвучно что-то, но Джей не расслышать не смог не увидеть. А после этого резко проснулся от звука будильника. Выключив надоедливый звук, он с трудом и болью сглотнул. Горло пересохло, будто в пустыне марафон бежал. Пока Джей был в душе, ему в голову внезапно пришла строчка «Every day and night im gon chase you» (Каждый день и ночь я буду преследовать тебя). Он выглянул из кабинки душа, хватая лежащий на стиральной машине телефон. Мокрыми пальцами нажимая по экрану он записал, чтобы не забыть. Кажется это начало чего-то. На парах уши совсем не слушали преподавателя, а пальцы скользили мимо нужных струн. Джею даже пару раз прилетело, за то что он не сосредоточен. Но как тут сосредоточиться, когда перед глазами маячит столь невинный образ. На перерыве Сонхун вдруг спросил: — Джей, ты сегодня сам не свой. Всю ночь в игры играл? — Если бы. Соседи спать мешали. Пришлось соврать, потому что вряд-ли друзья поверили бы в сон, где ему каждый день на протяжении месяца снится ангел. — Ооо, не завидую,— ответил Ни-ки, отправляя ложку риса в рот. Остаток дня выдался хуже. Вернувшись домой, Джей сразу сел за монитор и гитару. И только к двум часам ночи, он смог закончить целую песню, отталкиваясь на утреннюю строчку и ощущения во сне. Он лёг на кровать неохотно. Спать хотелось жутко, а с другой стороны этот белый облик сводил его с ума. Но он не пришёл. Его не было. Не было этих белоснежных крыльев и улыбок. Так прошло две недели. Сначала Джей был недоволен его присутствием, а теперь он не доволен его отсутствием. Каждая ночь, без этого облика и улыбки давалась адской. Джей кажется перестал спать вообще. Он играл, переслушивал получившуюся песню, жрал энергетики как ни в себя, лишь бы не спать. Но организм не вечный и в один день он сдался, проспав целых двое суток. Но и в этих снах ангел не пришёл. Джей готов был рвать на голове волосы. Он закрылся дома на неделю. Гитара буквально приросла к рукам, а желудок кричал о необходимости поесть нормальной еды, вместо энергетического хрючева. Джей даже сам стоя перед зеркалом, постриг себе волосы, укоротив половину длинны. Оставшиеся дни дома он видел в зеркале, лишь опухшее лицо, круги под глазами и торчащие в разные стороны чёрные волосы. Он впервые за несколько дней голода, нормально поел, потому что это было уже необходимо. °°♡°° — Мать твою! Джей, с тобой всё хорошо? — интересовался Ни-ки. — А по мне не видно..— тот устало сел на лавочку рядом с японцем. Погода на улице прекрасная. Солнце светило весь день, согревая землю и поднимая настроение. Но кажется только не Джею. — Что-то случилось? Ты выглядишь ну очень ужасно. Уж прости меня за прямоту. — Если я скажу ты подумаешь я свехнулся...— шептал парень, смотря в одну точку. — Я уже так подумал, как только тебя увидел. Рассказывай. — ....Мне снился на протяжении месяца парень в виде ангела или наоборот, я не знаю. Он чертовски красивый, но молчаливый. Лишь улыбался мне своей красивой улыбкой и всё. Потом я написал песню.....и он исчез когда я её дописал, понимаешь? Я думал если доведу себя до такого он вернётся...., но чуда не произошло. Я не знаю что мне делать. Как увидеть его вновь, если это ещё возможно. — Может и не нужно его звать и ждать. Сам придёт когда пожелает. Ты об этом не думал? — Неособо. Но у меня будто ломка, я не вижу его больших глаз, этих крыльев, улыбки и мне будто самому от этого плохо. — Да я вижу, насколько тебе плохо. — японец оценил его взглядом с головы до ног. —У меня есть идея. Но это может плохо кончиться. — Плевать... Ни-ки достал из сумки совсем маленький пакетик с белым порошком. — ЛСД. Благодаря ему увидишь своего ангела. — Не буду я ради такого наркотики в себя пихать. Японец взял ладонь старшего, положил пакетик и сжал кулак, — Пусть будет на случай, если передумаешь. Дверь захлопнулась за спиной, негромко, но с таким финальным звуком, будто щёлкнул затвор. Тишина квартиты встретила его не просто отсутствием шума, а густой, вязкой субстанцией, в которой увязали шаги. Воздух был спёртым, пахнущим пылью, старыми чехлами от гитар и сладковатым послевкусием энергетиков. Он швырнул ключи на тумбу. Они звякнули, прорезав тишину, и звук будто ранил его. Джей прислонился лбом к прохладной двери. В кулаке, сведённом судорогой, бумажный уголок пакетика впивался в ладонь. Он разжал пальцы. Белый порошок лежал в скомканном пакетике, безобидный и чудовищный. Просто химия. Но в его мире, где сон стал реальнее яви, эта химия казалась единственной дверью, которая ещё не захлопнулась. Он прошёл в комнату. Гитара стояла прислонённой к стулу у компьютера, на мониторе — открытый проект с той самой песней. Файл назывался «White Angel.mp3». Джей ткнул в пробел. Из колонок полилась знакомая мелодия, его собственный, надтреснутый от усталости голос: «Every day and night I'm gon chase you...» Раньше эти слова горели. Теперь они были плоскими, мёртвыми. Он выключил звук. Тишина вернулась, но стала ещё тяжелее. Страдания не были драматичными. Они были тупыми, физиологичными. Давящая тяжесть в груди, будто на сердце лежал булыжник. В висках стучало — не больно, а навязчиво, как капли воды, методично падающие в одно и то же место. Глаза горели от недосыпа, но смыкать веки было страшно: за ними была не тьма, а пустота. Оранжевое, безликое сияние уличного фонаря за окном выхватывало из мрака комнаты очертания: грязную кружку, стопку бумаг, отражение его собственного лица в тёмном экране монитора — бледное, с впалыми щеками и глазами-дырами. Он сел на пол, спиной к кровати. Достал пакетик, положил перед собой на потертый ковёр. Он смотрел на него, как загипнотизированный. Внутри всё кричало «нет». Разум шептал о последствиях, о том, что это обман, тупик. Но под этим, глубже, в самой сердцевине его опустошенности, жила другая мысль, тихая и настойчивая: «А что, если это не обман? Что, если это ключ? Он дал тебе песню, а ты взял и запер её в файл. Ты осквернил чудо, превратив его в продукт. Может, нужно осквернить и себя, чтобы снова стать ему ровней? Чтобы он увидел, как ты страдаешь, и сжалился?» Это была извращённая молитва. Ритуал отчаяния. Он не стал искать воду. Не стал готовиться. Всё было сведено к примитивному, животному жесту. Он развернул бумажку. Кончиком мизинца, с дрожью, которую не мог остановить, ткнул в порошок. Белая пыль прилипла к коже. Он поднес палец ко рту. На языке вспыхнул горький, химический вкус. Он проглотил слюну. И ждал. Сначала ничего. Только усилившийся стук сердца, холодный пот на спине и дикое, всепоглощающее чувство вины. «Я сошёл с ума. Я унизил себя и его». Он зажмурился, упершись затылком в край матраса. А потом комната вздохнула. Стены отодвинулись на шаг, и пространство наполнилось едва уловимым, пульсирующим свечением. Воздух загустел до состояния мёда. И тишина... тишина зазвучала. Она была не отсутствием шума, а низким, вибрирующим гудением, исходящим отовсюду. Джей открыл глаза. Его гитара у стены медленно начала таять. Краски поплыли, дерево истончилось, превратившись в струящийся акварельный след, похожий на крыло. И этот след стал тянуться к центру комнаты, сплетаясь с лучами фонарного света, с тенью от стула, с пылинками в воздухе. Из этого вихря полупрозрачных форм начало проступать нечто. Сначала контуры — высокие, но не такие, как раньше. Они дрожали, как мираж. Потом детали: белоснежные, болезненно-яркие локоны. Крылья — но они не были пушистыми и мягкими. Каждое перо искрилось, как осколок стекла, и издавало едва слышный, леденящий душу звон при малейшем движении. И лицо. О, Боже, лицо. Это было лицо его ангела. Те же черты, та же улыбка. Но теперь она была не невинной, а знающей. И глаза... Большие, чёрные глаза теперь смотрели не сквозь него, а внутрь. В них не было невинности. В них была бесконечная, холодная пустота, в которой отражалось его собственное, искажённое ужасом лицо. Это была пародия на святость, галлюцинаторный идеал, повёрнутый своей тёмной изнанкой. Ангел не плыл. Он стоял, и от него исходила волна такого вселенского одиночества и тоски, что у Джея перехватило дыхание. «Ты звал? — словно прозвучало в самой ткани его сознания, не голосом, а ощущением. — Я здесь. Я всегда здесь. Я — твоя тоска. Я — твоя неспособность принять реальность. Я — та цена, которую ты платишь за то, чтобы видеть не мир, а сон». Джей попытался закричать, но звук застрял в горле, превратившись в хрип. Он отполз назад, ударился спиной о стену. Но ангел не приближался. Он лишь смотрел. Его стеклянные крылья звенели тихой, безумной музыкой, складываясь в несвязный аккомпанемент к стуку сердца Джея. И тогда Джей понял. Он выбрался. Из пустоты снов — в химический кошмар. Из тоски по свету — в плен к его ядовитой симуляции. Дверь, в которую он шагнул, захлопнулась навсегда. Ангел не вернулся. Ангел проявился. И теперь он будет с ним всегда. Не во сне, а в самой реальности, искажая её, делая каждый луч света подозрительным, каждую белую стену — холстом для его проступающего лика. Джей закрыл глаза, прижав ладони к векам. Но образ не исчез. Он горел на внутренней стороне век, выжженный кислотой отчаяния и ЛСД. °°♡°° Проснувшись рано утром Джей чувствовал себя ужасно. Перед глазами всё плыло, но ангел что «пришёл» хоть и таким ужасным образом, наконец дал вновь вдохнуть. Встав с кровати и собрав пару косяков по пути, он зашёл в ванну, скинул с себя одежду и встал под холодные, громкие капли. Холод отрезвлял, Джей жадно глотал воду, проводя руками по лицу. Он медленно открыл глаза и отшатнулся, увидя ангела. Глаза его были перевязаны, чёрными кружевами. И он уже не улыбался. Просто стоял, закрыв себя крыльями. Джей бегал по его лику глазами, стараясь запомнить, отпечатать на веках. Парень сделал пару шагов вперёд, но ангел улыбнулся и исчез. Джей выдохнул, упираясь на мокрую стену. Руки дрожали, а кожа покрылась тысячными мурашками. Дышать стало легче и тяжелее одновременно. В университете он выпил уже четыре стакана кофе, стараясь оставаться в реальном мире, а не в прострации. Друзья по просьбе Ни-ки, не стали расспрашивать о состоянии Джея. Захочет расскажет сам. Подъем по лестнице в университете стал для Джея восхождением на Голгофу. Четыре стакана кофе гудели в его венах навязчивым, тревожным электричеством. Они не приносили ясности — лишь заменяли тягучую прострацию на дрожащую, точечную гиперфокусировку. Мир вокруг плыл, как плохо настроенный телевизор: края стен вибрировали, гул голосов в коридоре превращался в белый шум, сквозь который пробивался только стук его собственного сердца, сухой и частый, как удары по натянутой струне. Он держался за стену, его пальцы впивались в прохладную штукатурку, цепляясь за эту точку опоры в уплывающей реальности. Ступени то укорачивались, обманывая ногу, то внезапно вырастали. Каждый шаг требовал невероятного расчета, как будто он шел не по бетону, а по тонкой пленке, натянутой над бездной его собственного истощения. И тогда сквозь этот гул прорвался звук — нежный, бархатистый, словно прикосновение темного шелка в полумраке. — Ты в порядке? Джей медленно, с трудом оторвал взгляд от шатких ступеней и поднял голову. Свет из высокого окна на лестничной площадке бил прямо в глаза, создавая сияющий ореол вокруг фигуры, стоящей на несколько ступенек выше. Сначала он увидел лишь силуэт, светящийся контур. Потом детали стали проступать сквозь боль и усталость. Светлые, почти белёсые локоны, мягко падающие на лоб. Лицо миловидное, с чертами, словно вылепленными из фарфора — хрупкими и четкими. И глаза. Большие, бездонно-черные глаза, в которых отражалось оконное стекло и сам Джей, жалкий и потерянный. Незнакомец моргнул длинными, темными ресницами, и тень от них легла на скулы. — Может, к медсестре? — голос снова коснулся его, обволакивая, слишком мягкий, слишком заботливый для этого шумного, равнодушного места. Сердце Джея сжалось в ледяной комок. В горле пересохло, будто он вдохнул не воздух, а пыль. Этот голос, эти глаза… Они не были частью этого мира. Они были вырваны прямо из той темной галлюцинации в ванной, лишены только кружевной повязки и крыльев, но наполнены той же тихой, необъяснимой силой. — Я в порядке, — выдавил он хрипло, звук рождался где-то глубоко внутри, скребя по гортани. Он не мог выдержать этот взгляд. Это было хуже, чем видение. Видение он мог списать на безумие. Это было осязаемо. Это был плоть и кровь, пахнущая чистым хлопком и чем-то сладковатым — мылом или шампунем. Реальность, подделавшаяся под его кошмар. Джей резко зажмурился, отрезая образ. На секунду в темноте под веками проступил тот же силуэт, но уже с белоснежными, остекленевшими крыльями и скорбной улыбкой. Он рванулся вверх, мимо незнакомца, не глядя, почти спотыкаясь, чувствуя на спине пристальный, черный взгляд, который, казалось, прожигал ткань его футболки и оставлял на коже холодный, невидимый след. Он не обернулся. Шаги незнакомца не донеслись следом. Была только тишина, звонкая и густая, в которую врезался только его собственный прерывистый, панический вздох. Но слова, эти бархатные, ядовито-мягкие слова, уже поселились внутри, запутавшись в струнах его нервов: «Ты в порядке? Может, к медсестре?» Как назло после пар они пересеклись в актовом зале. Снова. Директор зачем-то собрал всех, сказав передать студентам важную информацию. Актовый зал университета гудел, как гигантский раздраженный улей. Сотни голосов, смех, скрип отодвигаемых кресел, шуршание курток — все это сливалось в один сплошной, давящий гул. Воздух был тяжелым от запаха древесного полироля со старых скамеек, дешевого парфюма и человеческого тепла. Солнечные лучи, пробиваясь сквозь высокие пыльные окна, резали пространство косыми золотыми клинками, в которых кружились мириады пылинок. Джей забился в самый конец ряда, на краешек сиденья, стараясь сделать себя как можно меньше, невидимее. Он чувствовал себя посторонним предметом, занесенным сюда случайным сквозняком. Звуки доносились до него приглушенно, как из-под толстого слоя воды. Он уставился в спинку впереди стоящего кресла, на потертую кожу, стараясь сконцентрироваться на каждой царапине, каждой трещинке, лишь бы не растворяться в этом людском море. Дрожь в руках не утихала, а только подстраивалась под общий вибрационный фон зала. И тут гул начал стихать, уступая место негромкому, ровному голосу директора у микрофона. Джей машинально поднял взгляд к сцене, где под софитами фигура в строгом пиджаке жестикулировала, что-то вещая о дисциплине и предстоящих мероприятиях. Слова растекались, не цепляясь за сознание, превращаясь в белый шум. Голос директора, усиленный микрофоном, резал воздух актового зала — размеренный, лишенный всякой поэзии. Он говорил о дисциплине, перспективах, традициях. Слова были правильными, гладкими, как отполированные гальки, и они отскакивали от сознания Джея, не оставляя следа. Но потом интонация изменилась. Стала чуть выше, чуть нарочито-воодушевленной. — Итак, дорогие студенты, рад всех видеть. Вы, наверное, задаёте вопрос — зачем я вас всех собрал? В зале повисла театральная пауза. Джей непроизвольно сжал кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Его взгляд снова, против воли, метнулся в сторону. Светловолосый незнакомец сидел все так же неподвижно, слегка наклонив голову, будто слушая не директора, а какую-то другую, более тихую музыку. — Так вот, — продолжил директор, и в его голосе зазвучали ноты делового азарта, — хочу объявить о небольшом конкурсе. А заодно проверить ваши таланты и то, как усердно вы учитесь. Слово «конкурс» прозвучало для Джея не как приглашение, а как приговор. Оно упало в тишину его внутренней бури с весом гири. — Срок — две недели. Подготовьте любой номер. Участвовать — всем! Последнее слово директор произнес с ударением, обвел зал строгим, но довольным взглядом и откашлялся. В ответ поднялся гул — недовольный, удивленный, местами заинтересованный. Кто-то застонал, кто-то уже начал шептаться с соседом, строя планы. Но для Джея эти звуки смешались в один давящий грохот. «Участвовать всем». Его мир, и без того сузившийся до размеров ванной комнаты, зеркала и лестничных пролетов, вдруг получил официальную, публичную точку приложения. Сцена. Освещенная софитами, открытая для сотен глаз. Та самая сцена, куда он всегда мечтал выйти с гитарой, но теперь… Теперь это выглядело не как возможность, а как ловушка. Ловушка, расставленная самой судьбой или тем, что за ней стоит. «Любой номер». Ангел, явившийся в ванной, молчаливый свидетель в зале… что, если это и есть его «номер»? Он снова посмотрел на незнакомца. Тот, будто почувствовав его взгляд, медленно повернул голову. Их глаза встретились на мгновение — черные, бездонные глаза незнакомца и полные немого ужаса глаза Джея. Потом он снова отвернулся, поднялся вместе со всеми в общем шуме и, не оглядываясь, направился к выходу, растворяясь в толпе однокурсников. Но его уход не принес облегчения. Джей остался сидеть, пока зал пустел. Солнечный луч, падавший со сцены, вдруг ударил ему прямо в лицо, ослепительный и холодный. Две недели. За эти две недели нужно было не только подготовить номер, но и привести себя в порядок. А то на Джея и так уже косятся не только одногруппники, но и преподаватели. Писать новую песню не особо хотелось специально ради этого конкурса, поэтому покапавшись в своих дэмках...он тоже не нашёл ничего стоящего. Взгляд каждый раз цеплялся за «White angel.mp3» и Джей решил рискнуть. Эти две недели сжались для Джея в один долгий, лихорадочный день. Время потеряло свою линейность, распавшись на циклы: короткие, прерывистые попытки сна, бесконечные часы за гитарой и мучительные, расфокусированные моменты в университете, где он старался быть тенью. Приводить себя в порядок оказалось мучительнее, чем ожидалось. Он срезал торчащие волосы, пытался есть регулярно, но пища казалась безвкусной, словно картон. Синяки под глазами, несмотря на сон, не исчезали — они были не от усталости, а от напряжения, от постоянного, неослабевающего внимания к внутренней бездне, которая теперь требовала выхода. Преподаватели смотрели на него с нарастающим беспокойством, одногруппники перешептывались за его спиной. Он стал тем самым «странным парнем», про которого ходят легенды, но подойти боятся. Коридор после репетиций был пустынным и звонким, как ракушка. Звук собственных шагов Джея отдавался от глянцевых стен глухим, одиноким эхом. Воздух пах пылью и слегка — озоном от недавно работавшей аппаратуры. Впереди, у высокой арки с кранами для воды, лился серебристый, неумолимый поток. И голоса. Джей замедлил шаг, став тенью у стены. Он не подслушивал намеренно — звуки сами нашли его, вплелись в шелест его собственных мыслей. — Чонвон, лучше не связывайся с факультетом электрогитары. — Голос был мужским, мягким, слегка насмешливым. — Там все слишком красивые, завлекут тебя внешностью, а что потом? Пауза. И тогда прозвучал тот голос. Бархатистый, тихий, но отчеканивающий каждый слог с кристальной ясностью. Он резал слух Джея острее, чем фальшивая нота. — Сону, не волнуйся, я… и не собирался. В словах была лёгкая улыбка, но не тёплая — прохладная, как гладь озера в безветренный день. Прозвучал резкий щелчок — выключили воду. Тишина ворвалась на мгновение, а затем голос, уже удаляющийся, договорил: — Пойдём, нам ещё второй куплет ставить. Шаги затихли в противоположном конце коридора. Но в воздухе, казалось, всё ещё висели слоги, тяжёлые и значимые. Джей не двинулся с места. Он стоял, прижавшись спиной к прохладной стене, чувствуя, как бетонная твердь медленно уходит у него из-под ног. В ушах гудело. В висках стучало одним-единственным словом, отбивающим ритм его падающего пульса. Чон-вон. Он прошептал его беззвучно, только губами, пробуя на вкус. Имя было мягким, певучим, состоящим из округлых звуков.Он медленно сполз по стене, опустившись на корточки. Руки сами собой обхватили колени. Он смотрел в пространство перед собой, но видел не глянцевый пол и пыльные батареи. Он видел светлые волосы, падающие на лоб. Большие, чёрные глаза, смотрящие сквозь толпу зала. И теперь у этого образа было имя. Чонвон… — повторил он уже шёпотом, полным изумления и ужаса. — Значит, Чонвон. Джей поднялся. Его ноги были ватными, но он заставил их двигаться. Подошёл к крану, включил воду. Холодная струя ударила по дну бутылки, разбрызгиваясь мелкими, ледяными каплями. Он смотрел на воду, но видел в её бурлящем потоке отражение — не своё, а его. Чонвона. Стоящего неподвижно, с глазами, закрытыми чёрными кружевами. Он выпил большими, жадными глотками, но вода не утолила ни жажды, ни того нового, пронзительного голода — голода понимания. Кто ты, Чонвон? Студент вокала? Пианист? Просто миловидный парень с грустными глазами? °°♡°° На третий день репетиции голова Джея раскалывалась. Не от громкости, а от навязчивости. Бит, засевший в висках, лязг искажённых аккордов, эхо его же собственного, надтреснутого вокала — всё это крутилось в черепе безостановочной, бессмысленной каруселью. Он сидел на полу в пустом репетиционном зале, спина прислонена к усилителю, и смотрел на пылинки, пляшущие в луче света от небольшого окна. Ангел не являлся. Ни в ванной, где теперь Джей только механически смывал с себя пот и дрожь. Ни на кухне, где белые стены больше не шевелились на периферии зрения. Ни во снах, которые стали чёрными, безвидными и пустыми, как заброшенные колодцы. Он не являлся, потому что ему больше не нужно было являться. Ангел материализовался. Загадка получила имя и плоть. Чонвон. Не потустороннее видение, а студент, вероятно, вокального или танцевального факультета. Человек, который пьёт воду из тех же кранов, спешит на пары, репетирует куплеты с друзьями. У которого есть расписание, привычки, жизнь. Джей закрыл глаза, и вместо ангела с завязанными глазами он увидел именно его. Тот же наклон головы. Тот же разрез глаз, только теперь в них читалась не мистическая пустота, а, возможно, усталость, задумчивость или просто отражение неба. Те же губы, которые могли улыбаться не потусторонней, а самой обычной, человеческой улыбкой — застенчивой или насмешливой. Это осознание не принесло облегчения. Оно принесло новое, тяжеленное смятение. Весь тот ужас, экстаз, тоска, безумие последних месяцев — всё это было направлено на живого парня из соседнего корпуса. Его личный апокалипсис оказался сведён к... влюблённости? К болезненной, черезмерной фиксации на незнакомце, мозг которого, отравленный бессонницей и одиночеством, возвёл в ранг божества? Джей медленно поднялся с пола. Ноги подкашивались. Голова гудела. Он подошёл к своему телефону, валявшемуся на стуле. Не глядя, он нашёл в поиске университетской базы. Ян Чонвон. Факультет академического вокала и хореографии. Курс второй. Всё. Никакой мистики. Сухие данные. Расписание занятий. Номер учебной группы. Он выключил экран и снова упёрся лбом в прохладный корпус гитарного усилителя. Теперь у его ангела было расписание пар. График дежурств в библиотеке. Возможно, любимый бутерброд с тунцом в столовой. Ему стало не по себе. Он поднял гитару. Пальцы сами нашли первые аккорды «White Angel». Но теперь это была не молитва призраку. Это был вызов. Конкретному человеку с именем и фамилией. И Джей понял, что бояться призраков было куда проще. От живого человека, от его возможного равнодушия, насмешки или, что хуже всего, понимания — спрятаться невозможно. На перерыве коридоры гудели в разговорах, музыке из телефона и соц. сетей. Бошка и так сейчас взорвётся, а этот шум давит хуже, чем любой лязг расстроеной струны. Парень вышел на улицу, не желая видеть и слышать абсолютно ничего. Опрокинувшись с головой на лавочку на территории университета, Джей глубоко , но прирывисто дышал. Шаги. Остановились в пары метров от него. Джей поднял голову и увидел Сонхуна. — Я сяду? — указал рукой на свободное место друг. — Конечно. — Как ты? Последнее время выглядел ужасно, Ни-ки сказал тебя не трогать, но всё точно впорядке? — Да, я в норме. Просто были жуткие проблемы со сном. — Если что, я готов помочь чем смогу. Джей лишь кивнул и похлопал друга по плечу. Тишина после ухода Сонхуна была густой и тяжёлой, как вата. Его простые, заботливые слова повисли в воздухе, становясь ещё одним давящим фактором в и без того перегруженной реальности Джея. «В норме». Какая чудовищная ложь. Джей снова запрокинул голову на спинку лавочки, но теперь он видел не просто серое небо. Он видел сети — невидимые, липкие. Одну сеть сплетали навязчивые звуки университета. Другую — беспокойство друзей, их взгляды, полные немых вопросов. А третью, самую прочную и страшную, он сплел себе сам: из снов, из химического бреда, из музыки, ставшей заклинанием, и из имени — Чонвон. Все пути, казалось, вели в тупик. Бежать в сны? Они опустели. Бежать в грохот репетиций? Это лишь усиливало гул в голове. Бежать в наркотическое забытье? Последствия этого шага всё ещё зловещим холодом отдавались в памяти о том слепом ангеле в ванной. Даже попытка укрыться в простой человеческой заботе друга обернулась новой ложью. Он медленно поднялся с лавочки. Ноги были тяжелыми, но больше не ватными. Поднимаясь по лестнице к главному входу, его ухо уловило нечто странное. То-ли шипение, то-ли писк. Сначала он не понял, но звук повторился и уже громче с криком — Блять! Обычно такие вещи Джея не интересуют, подумаешь кто-то выясняет отношения, но здесь его будто толкнули туда, откуда доносились звуки. Выглянув из-за угла, его глаза сразу рассширились от увиденной белой макушки и чёрных глаз, что наполнялись слезами. Каких-то три ублюдка, прижали Чонвона, снимая с него рубашку. А на улице не лето, а середина осени, довольно холодно. Джей выдохнул и осторожно подошёл. — Я извиняюсь, что прерываю. Но можно я помогу? Чонвон с галстуком во рту замычал, явно испугавшись. — Вали отсюда, этот милашка наш. — парень схватил подбородок Чонвона, позволяя себе наклониться слишком близко, что его губы почти коснулись белой щеки. Но Джей не позволил. Удар быстрый, сильный и незнакомец уже лежит на каменной дорожке. Остальные два парня, что держали мигом испарились. А лежащий на полу, харкал алой кровью. Взяв его за волосы, он поднял его и прошептал: — Ты ошибся. Он принадлежит только мне. Джей стоял, глядя на удаляющиеся спины двух сбежавших подонков. Воздух вырывался из его лёгких короткими, горячими выдохами, а в кулаке, сведённом судорогой, всё ещё отдавалась глухая, сладостная боль от удара. Адреналин пел в крови громче любого гитарного звука. Но этот гул внезапно стих, сменившись ледяной, пронзительной тишиной, когда он наконец обернулся. Чонвон сидел на холодной каменной дорожке, прижавшись спиной к стене. Его белая рубашка висела на одном плече, обнажая хрупкую ключицу и кожу, уже покрытую мурашками от холода и страха. Галстук валялся рядом, скомканный и грязный. Но не это приковало взгляд Джея. Лицо. То самое лицо, что месяцами жило в его снах в ореоле неземной чистоты, теперь было искажено совсем иными эмоциями. Большие, чёрные глаза, всегда казавшиеся бездонными, сейчас были наполнены до краёв. В них стояли слёзы, готовые пролиться, но ещё сдерживаемые шоком. В них читался ужас, стыд и… замешательство. Губы, которые он помнил либо невинно улыбающимися, либо подёрнутыми ледяной тайной, сейчас были слегка приоткрыты, дрожали. На идеально белой щеке алело грубое пятно — след от грубых пальцев того, кто только что лежал в луже собственной крови. Это зрелище обрушилось на Джея с такой силой, что он на мгновение физически пошатнулся. Его «ангел» был не просто человеком. Он был жертвой. Хрупкой, беззащитной, осквернённой. И Джей только что, в приступе слепой ярости, доказал, что может быть в тысячу раз опаснее тех троих. Слова «Он принадлежит только мне», шёпотом вырвавшиеся у него из глотки, эхом отдавались в его собственном черепе, наполняясь теперь не триумфом, а ужасом от самого себя. Он сделал шаг вперёд. Чонвон инстинктивно отпрянул, прижавшись к стене сильнее. Этот крошечный жест ранил Джея острее, чем любое лезвие. — Не бойся, — его собственный голос прозвучал хрипло. — Я… я не причиню тебе вреда. Он медленно, как перед диким зверем, присел на корточки, стараясь быть ниже. Его взгляд упал на валяющийся пиджак. Он поднял его. Ткань была тонкой, шелковистой, теперь помятой и в пыли. Молча, не решаясь прикоснуться к Чонвону, он протянул его. — Тебе холодно, — просто сказал Джей, и в его голосе прозвучала та же хриплая нота, что и в его песнях, но сейчас в ней не было ничего, кроме смущения и какой-то животной, неуклюжей жалости. Чонвон медленно, не отрывая от него огромных, полных слёз глаз, взял пиджак. Его пальцы дрожали. Он накинул его на плечи, но не стал застёгивать, лишь крепко сжал полы в кулаках, будто пытаясь укрыться внутри. — Спасибо, — выдохнул он, и его бархатный голос был надтреснут, испуган. Он вытер тыльной стороной ладони щёку, смазывая по ней грязь и слезу. — Ты… ты его… убил? Джей взглянул через плечо. Тот парень на дорожке пошевелился, застонал и, хватаясь за окровавленный рот, начал неуклюже подниматься. Потом, бросив на них полный животного страха взгляд, поплёлся прочь, пошатываясь. — Нет, — тихо ответил Джей, глядя ему вслед. — К сожалению. Он произнёс это со странной, плоской интонацией, и сам испугался этой мысли. В этот момент он понял, что мог. И, возможно, даже хотел. Когда он снова посмотрел на Чонвона, тот смотрел на него уже иначе. Шок начал рассеиваться, уступая место сложной смеси эмоций. Страх ещё не ушёл, но к нему добавилось жгучее любопытство, попытка понять. — Почему? — спросил Чонвон, и его вопрос висел в холодном осеннем воздухе, тяжёлый и многозначный. Почему помог? Почему был так жесток? Почему сказал то, что сказал? Джей не знал, как ответить ни на один из этих вопросов. Вся его сложная конструкция из снов, музыки и безумия в одно мгновение рухнула, столкнувшись с простой, дрожащей от холода человеческой реальностью перед ним. Его ангел исчез. Остался только Чонвон — испуганный, благодарный и смотрящий на него так, будто видел в нём не спасителя, а нового, гораздо более непонятного и страшного монстра. Джей поднялся, чувствуя, как холод камня проникает через ткань штанов. — Тебе нужно в тепло, — сказал он глухо, избегая прямого взгляда. — И… постирать это. Он кивнул на рубашку и пиджак. Потом, не в силах больше выдержать этот взгляд — взгляд, который теперь заменял все видения, — он резко развернулся и зашагал прочь, оставляя Чонвона сидеть на холодной земле. Но через несколько шагов остановился. Не оборачиваясь, пробормотал: — Будь осторожнее. И ушёл, чувствуя на своей спине не взгляд ангела, а взгляд человека, который теперь знал. Знал о его ярости. Знал о его одержимости. Конечно же такая ситуация не может пройти мимо ушей директора. Джей лишь закатил глаза, когда заместитель подошла и сказала быть у господина Чхве через пару минут, пока она собирает остальных соучастников. Кабинет директора Чхве был выдержан в строгих, подавляющих тонах: тёмное дерево, книги в идеальных рядах, портрет президента университета на стене. Воздух был спёртым и пах старыми бумагами, дорогим кожаным креслом и скрытой властью. Именно здесь Джей теперь сидел, откусывая хрустящее яблоко, будто это была не дисциплинарная беседа, а пикник. Напротив, на чёрном кожаном диване, будто два полярных полюса этой истории, сидели Чонвон и Хэчёль. Чонвон съёжился, его взгляд прикован к собственным коленям, пальцы теребили край пиджака. Он казался меньше, чем был, пытаясь стать невидимым. Хэчёль же, напротив, сидел развалившись, с раздутыми от ярости ноздрями и подбитым, запёкшимся ртом. Его взгляд, полный ненависти, буравил Джея. Директор Чхве, мужчина с жёстким, как гранит, лицом и седыми висками, откашлялся. Звук был сухим, как щелчок затвора. — Пак Чонсон, — начал он, намеренно используя корейское имя, чтобы подчеркнуть дистанцию и серьёзность. Голос был низким, твёрдым, как будто выточенным из того же дерева, что и его стол. — Если предупреждения, Джей, ты уже не понимаешь. Он сделал паузу, давя своим молчанием. Джей просто жевал. — Во-первых, убери яблоко. Что за неуважение?! — директор ударил ладонью по столу. Лёгкий звон стоящей на краю ручки прозвучал как выстрел.— Во-вторых, почему распустил свои руки?! Джей медленно поднял глаза. В его взгляде не было ни страха, ни вызова. Была лишь усталая, ледяная отстранённость. Он громко, нарочито медленно откусил ещё один кусок. Хруст был оглушительно громким в тишине кабинета. — Руки я не распускал, — сказал он, словно констатируя погоду. — Слегка поднял и ударил. Всё. — Ты мне зуб выбил, урод! — рявкнул Хэчёль, вскакивая. Его лицо исказила гримаса бешенства. Слюна брызнула с его запёкшихся губ. Джей даже не моргнул. Он снова поднёс яблоко ко рту. Зверский, влажный звук укуса прозвучал как плевок. — Заслужил... — пробормотал он почти беззвучно, но в тишине кабинета это прозвучало чётко. — Чон Хэчёль, а ну сел на место! — грохнул директор, вставая во весь рост. Его лицо покраснело. — Вы взрослые люди или нет?! Мозги в черепушках есть или нет?! Хотите отстранение от занятий получить? Я вам устрою с удовольствием! Он бил кулаками по столу так, что подскакивали не только ручки, но и тяжёлая пепельница из зелёного мрамора. Глаза его выкатились, жилы набухли на лбу. — Чонсон, я что сказал насчёт яблока?! — прошипел он, переводя взгляд на Джея. — Тебя я прямо сейчас отстраню, церемониться не буду! Джей коротко выдохнул. В его глазах промелькнуло что-то быстрое, почти неуловимое — может, разочарование, а может, решение. Он запрокинул голову, впился зубами в огрызок и, не отрывая взгляда от директора, быстро прожевал и проглотил его. Потом разжал губы в плоской, безжизненной улыбке. — Всё. Яблока нет. Не ругайтесь. — Фу, блять! Да он псих! — завопил Хэчёль, тыча в Джея дрожащим пальцем. — Господин Чхве, разве вы не видите?! Директор Чхве тяжело дышал, смотря на Джея. Он видел. Видел не просто дерзкого студента. Он видел пустоту в этих глазах, стальную решимость в этой спокойной позе. Видел, как Чонвон, сидящий рядом, всё сильнее сжимается, будто пытаясь провалиться сквозь диван. В этом кабинете было двое жертв: одна — с синяками на лице, другая — с синяками на душе. И один хищник, который сидел с невозмутимым видом, словно только что съел не яблоко, а доказательство своей собственной невменяемости. — Молчать, — тихо, но так, что мурашки побежали по коже, сказал директор. Он медленно сел в кресло. — Все. Молчать. Он уставился на Джея, пытаясь пробиться сквозь эту броню отстранённости. — Объясни. Сейчас. Без клоунады. Что произошло? Джей перевёл взгляд на Чонвона. Тот, почувствовав на себе этот тяжелый взгляд, вздрогнул и наконец поднял глаза. На секунду их взгляды встретились. В чёрных глазах Чонвона не было благодарности. Там был испуг, стыд и вопрос — тот же самый, что висел в воздухе кабинета: «Кто ты?» Джей отвёл глаза обратно к директору. — Они снимали с него рубашку. На улице. На морозе, — сказал он просто, как будто читал протокол. — Я попросил остановиться. — он кивнул в сторону Хэчёля, — ему не понравился мой тон. Я исправил его манеры. Всё. В его голосе не было ни злости, ни оправданий. Была лишь холодная, неоспоримая констатация факта. И это пугало больше любой истерики. Потому что это был голос человека, для которого насилие — не эмоция, а инструмент. — Хэчёль, это правда?! Тот лишь отвернулся, как маленький ребёнок, не умеющий отвечать за свои поступки. — Я понял. Хэчёль отстраняется от занятий на два месяца, а Джей, за не послушание, моет весь второй этаж. Свободны! Тишина после приговора директора была густой и неловкой. Слово «свободны» прозвучало не как освобождение, а как выдворение. Хэчёль, буркнув что-то невнятное под нос, первым выскочил из кабинета, хлопнув дверью так, что задрожали стёкла в книжных шкафах. Джей поднялся с дивана тем же медленным, будто заторможенным движением. Он не посмотрел ни на директора, кипящего за столом, ни на Чонвона, который всё ещё сидел, будто прикованный к месту. Он просто развернулся и вышел в коридор. Чонвон вышел следом, тихо прикрыв дверь. Он стоял в нескольких шагах от Джея, не решаясь приблизиться. Его пальцы всё ещё теребили пуговицу пиджака. — Спасибо, — наконец выдавил он, и его бархатный голос прозвучал хрипло, надломленно. — За…за то, что вмешался. Он не сказал «за то, что защитил». Потому что то, что сделал Джей, не было защитой в обычном смысле. Джей остановился, но не обернулся. Он смотрел в окно в конце коридора на серое осеннее небо. — Не за что, — пробормотал он. Его голос был пустым, как эхо в заброшенном помещении. Чонвон сделал крошечный шаг вперёд. Он видел сейчас не спасителя и не монстра. Он видел проблему. Человека, который существует по каким-то своим, непонятным и опасным законам. — Ты… — он запнулся, подбирая слова. — Ты съел целое яблоко. С косточками и всем. Это была нелепая, дурацкая деталь, но именно она застряла у него в голове ярче всего. Зверский хруст, спокойное жевание, этот огрызок, исчезнувший в его горле. Это было ненормально. Это было так же ненормально, как и та пустота в его глазах. Джей наконец повернул голову. Его взгляд скользнул по лицу Чонвона, но не задержался. Он уставился куда-то в пространство за его плечом. — Оно было красным, — сказал он, как будто это что-то объясняло. — Я люблю красные яблоки. И в этой фразе, произнесённой совершенно ровным тоном, не было ни капли иронии или шутки. Была лишь констатация ещё одного странного факта о себе. Чонвон почувствовал, как по спине пробегает холодок. Этот парень был разбитым зеркалом: в нём отражались обрывки чего-то, но целой картинки не складывалось. Жестокий защитник? Тихий псих, жующий яблоки с кочерыжкой? — Мне… мне нужно идти, — сказал Чонвон, отступая ещё на шаг. Он почувствовал, что если простоит здесь ещё минуту, то запутается окончательно. — У меня репетиция. Джей кивнул, один раз, коротко. Его внимание, казалось, уже уплыло куда-то далеко. Чонвон развернулся и зашагал прочь по коридору, стараясь не оборачиваться. Но он чувствовал на своей спине тот самый взгляд — не влюблённый, а тяжёлый. Взгляд того, кто считает, что что-то приобрёл. Или что-то защитил. А Джей стоял у окна, глядя, как его отражение накладывается на серые облака. Он медленно разжал кулак, который был сжат всё это время. На ладони отпечатались полумесяцы от ногтей. Он думал не о наказании, не о мытье полов. Он думал о вкусе яблока. И о том, как чёрные, наполненные слезами глаза Чонвона смотрели на него — как на реальную, кровоточащую загадку, которую он сам, своим кулаком, вбил себе в реальность. Он сунул руки в карманы и побрёл в сторону хозяйственного блока за ведром и шваброй. У него было время подумать. Много времени. Пока он будет оттирать чужие следы с линолеума, он будет обдумывать новые аккорды. Для новой песни. О яблоке, о крови на зубах, и о хрупкой, белой рубашке, которую он сегодня не дал осквернить. Прошло пару дней, Чонвона не было видно, вероятно отходит от случившегося. Джей много спал. Сон стал не бегством, а лабораторией. Он ложился в полной темноте, в тишине, и погружался в чёрную, безвидную пустоту. Никаких белых крыльев, никаких улыбок, никаких кружевных повязок. Только глубокий, тяжёлый мрак, в котором растворялось его тело и бодрствующее сознание. Он спал по двенадцать, четырнадцать часов, просыпаясь с чувством, будто его выбросило на пустой берег после долгого плавания в тёмных водах. Голова прояснялась. Мысли, прежде мечущиеся и обрывочные, как стая испуганных птиц, начали выстраиваться в стройные, холодные цепочки. Он думал о ударе. О том сладковатом, глухом звуке, о отдаче в костяшках пальцев. Это не был порыв ярости. Это было... применение силы. Чистое, почти математическое действие: есть проблема угроза Чонвону, есть инструмент его кулак, есть решение. Никаких эмоций. Только результат. И это пугало его больше, чем любая вспышка гнева. Потому что означало, что эта способность к холодному, расчётливому насилию всегда в нём была. Ангел лишь... высвободил её. Дал ей благородную цель. Но больше всего он думал о глазах Чонвона. Не тех, что смотрели с небес снов, а тех, что были полны слёз, стыда и животного страха от него. Его вмешательство не принесло облегчения. Оно принесло новый вид ужаса. И это была самая горькая пилюля: он стал частью кошмара того, кого хотел спасти. °°♡°° День конкурса натянулся в воздухе, как струна перед самим звуком. За кулисами царил хаос, пропитанный запахом пота, лака для волос и предательского, липкого страха. Кто-то бормотал текст, кто-то безумно перебирал гаммы на скрипке, кто-то поправлял и без того идеальный бант. Вся эта нервная энергия билась о стены, как птица в клетке. Джей стоял в стороне, в нише за тяжелым бархатным занавесом. Он был островком ледяного спокойствия в этом кипящем море. Его гитара висела на ремне, тяжёлая и знакомая, как продолжение руки. Он не повторял аккордов. Он просто ждал, наблюдая. И тогда он увидел. Сквозь мельтешение людей, словно сквозь рябь на воде, проступила фигура в белом. Чонвон. Но это был не Чонвон испуганный, с дрожащими руками. Это был не Чонвон из кабинета директора — съёжившийся, прибитый стыдом. Это был артист. Он был одет в элегантный белый лонгслив и свободные брюки того же цвета. Но самое главное — на рукавах, от запястья почти до локтя, были нашиты ряды небольших, идеальных белых перьев. Они колыхались при каждом его движении, словно готовые вот-вот дрогнуть и подхватить воздух. Это был не буквальный костюм ангела. Это был намёк, эстетический отголосок, тончайшая поэтическая отсылка. И она пронзила Джея насквозь. Его сердце, стучавшее ровным, тяжёлым ритмом, будто замерло, пропустив удар. Кровь отхлынула от лица, оставив после себя ледяную пустоту. Он смотрел, как Чонвон, улыбаясь, что-то говорит своей небольшой группе поддержки — двум девушкам и парню с клавишным контроллером. Улыбка была живой, тёплой, немного нервной. В ней не было ни следа той потусторонней, загадочной гримасы из его снов. Это была человеческая улыбка артиста перед выходом. Его безумие, его месяцы в аду снов и химических видений, его песня-крик — всё это материализовалось в виде миловидного студента в белом костюме с перьями на рукавах, который ждал своей очереди, чтобы спеть какую-нибудь милую балладу. Джей почувствовал приступ тошноты. Это было хуже любого кошмара. Кошмар можно было переждать, проснуться. Это была реальность, которая насмехалась над всей его внутренней трагедией, делая её дешёвым, абсурдным фарсом. Чонвон повернул голову, и его взгляд, скользнув по закулисью, на мгновение встретился со взглядом Джея. Улыбка на его лице не исчезла, но застыла, стала осторожнее. В его больших, чёрных глазах мелькнуло узнавание, а за ним — та самая сложная смесь: остаточный страх, неловкость, любопытство и что-то ещё, что Джей не мог расшифровать.Потом Чонвон кивнул ему, совсем чуть-чуть, и отвернулся, сосредоточившись на своей группе. Джей закрыл глаза. Внутри него всё сжалось в тугой, раскалённый шар. Абсурд исчез, сгорев в одно мгновение. Осталась только ясность, холодная и острая, как лезвие. Он поправил ремень гитары на плече. Пальцы сами нашли на грифе позицию для первого, разбитого, диссонирующего аккорда, с которого начиналась теперь его песня. Джей в чёрном, с гитарой, с пустотой в глазах и огнём в груди, был правдой. Грязной, неудобной, разбитой правдой. И сейчас он собирался вынести её на сцену и положить к ногам своего ангела. Чтобы тот, наконец, услышал. Или чтобы сам Джей, под рёв усилителей и в свете слепящих софитов, наконец, понял, во что он превратился, пытаясь догнать видение, которое теперь поправляло манжеты с перьями в десяти метрах от него. Джей выступал четвёртым. До него были лишь спокойные выступления, но он выйдет чтобы разорвать всё мощными аккордами. В зале тишина, свет включён, гитара тоже. Джей выходит, одетый в чёрные, свободные джинсы и чёрную вязаную кофту с дырками, внизу под которой есть майка. Перед началом он подносит микрофон к губам и произносит: — Эту песню я написал сам месяц тому назад. И посвящена она одному очень светлому «ангелу». — Джей указал ладонью на Чонвона, что сидел в зале ожидая своей очереди. Мелодия начала литься из колонок, а из микрофона дрожать слова: « Im in love - я влюблён You're a dream that I'm living in and I won't be able to wake up from - Ты – сон, в котором я живу и от которого никогда не смогу пробудиться Every day and night im gon chase you - каждый день и ночь, я буду преследовать тебя I'm in love I'm dream in a dream every night- я мечтаю во сне каждую ночь I'm in love I'm dream in a dream every night » На предпоследней строчке он упал на колени вытягивая высокую ноту, а в конце тихо пропел «I'm dream in a dream every night » Тишина в зале после последней, истончившейся до шёпота ноты была абсолютной. Она была густой, физически ощутимой, как будто звук унёс с собой весь воздух. Софиты, слепящие и безжалостные, продолжали литься на Джея, стоящего на коленях в центре сцены, с головой, низко опущенной на грудь гитары. Он был похож на павшего гладиатора или на молящегося отступника перед казнью. Потом кто-то в задних рядах неуверенно хлопнул. Ещё один. И вот уже зал взорвался — не овациями, а шквалом. Аплодисменты были нервными, восторженно-шокированными. Они аплодировали не красоте, а наготе. Не мастерству, а распаду, выставленному напоказ с такой пугающей искренностью. Для них это был дикий, гениальный перформанс. Только единицы, сидевшие в первых рядах, могли разглядеть дрожь в его плечах и мертвенную бледность его костяшек, вцепившихся в гриф. Джей медленно поднялся. Его движения были механическими, лишёнными всякой энергии. Он не поклонился. Не улыбнулся. Он просто снял гитару, поставил её на стойку и, не глядя в зал, ушёл в темноту за кулисами. Там царила другая тишина — напряжённая, полная красноречивых взглядов. Участники, готовившиеся к выходу, смотрели на него, как на призрака или на пророка, пришедшего с войны. Он прошёл сквозь них, не замечая, направляясь к пожарному выходу, который вёл в узкий, пустой технический коридор. Воздух там был холодным и пах бетоном. Джей прислонился лбом к прохладной стене, пытаясь заглушить гул в ушах — отзвук собственного крика, смешанный с рёвом зала. Его тело дрожало от выброса адреналина и последующей пустоты. Он сделал это. Он выложил всё. Выложил его. Выложил их. Выложил свою душу, превращённую в кошмар, на продажу под аплодисменты. И тогда он услышал лёгкие шаги. Он не обернулся. Он знал. Чонвон остановился в паре метров от него. Белый костюм с перьями казался призрачным в полумраке коридора. Его лицо в тени было нечитаемым. Минуту они молчали. Звуки из зала доносились сюда приглушённо, как из другого измерения. — Зачем? — наконец спросил Чонвон. Его голос был тихим, но не испуганным. В нём звучала усталость, растерянность и что-то ещё... может быть, понимание, от которого становилось ещё страшнее. Джей медленно оторвался от стены и повернулся. Его лицо при свете аварийной лампы было измождённым и старым. — Потому что это правда, — хрипло сказал он. — Всё, что было. Сны. Страхи. Всё. — Ты указал на меня, — сказал Чонвон, и в его голосе не было упрёка, лишь констатация невероятного факта. — Ты... выставил меня на всеобщее обозрение. Со своей... своей болью. — Это не только моя боль, — Джей выдохнул облачко пара в холодном воздухе. — Это твои белые рубашки. Это их грязные руки. Это мои кулаки. Это всё едино. Он посмотрел прямо на Чонвона, и в его взгляде не было больше ни одержимости, ни ярости. Была лишь огромная, всепоглощающая усталость. — Я не прошу прощения, — тихо добавил он. — Я даже не знаю, за что. За то, что видел тебя там, где тебя не было? Или за то, что оказался рядом, когда ты был нужен? Чонвон смотрел на него, и его большие чёрные глаза, всегда казавшиеся Джею бездонными, сейчас отражали лишь сломанного парня в чёрной кофте с дырками. В них мелькало что-то сложное — не страх, а скорее... признание границ. Признание того, что он стоит перед человеком, который живёт по законам, непонятным нормальным людям. Законам снов, музыки и насилия, сплетённым в один тугой узел. — Мне нужно идти, — наконец сказал Чонвон, кивнув в сторону сцены. — Моя очередь скоро. Джей лишь молча кивнул. Чонвон сделал шаг, чтобы пройти мимо, но на секунду задержался. — Это было... очень мощно, — произнёс он, не глядя на Джея. — Твоё выступление. И он ушёл, его белые перья мелькнули в темноте и исчезли за углом. Джей остался один в холодном коридоре. Аплодисменты в зале стихли, началось чьё-то новое, беззаботное выступление. Его мир, который всего несколько минут назад разорвался на части под софитами, теперь сжался до размеров этого бетонного прохода, запаха пыли и тихого эха последних слов Чонвона. Боль пульсировала в висках, тело не слушалось. Из последних сил Джей встал и вышел на улицу, прямо так в дождь и ветер. Холодный осенний дождь бил ему в лицо, как тысячи крошечных игл. Он не чувствовал холода — только жгучее онемение, идущее изнутри. Вода тут же пропитала его чёрную вязаную кофту, отяжелела, прилипла к телу ледяным саваном. Волосы упали на лоб, с них струились потоки, смешиваясь со слезами, которые он даже не пытался сдержать. Он шёл, не разбирая дороги. Ноги двигались сами, шатаясь и спотыкаясь о мокрый асфальт. Фонари расплывались жёлтыми, дрожащими пятнами, отражаясь в лужах, которые он месил своими ботинками. Гитара за спиной тянула вниз, будто желая пригвоздить его к земле, к этой мокрой, холодной реальности. Шум города — гул машин, отдалённые голоса — доносился до него сквозь плотную пелену дождя и собственного оцепенения, как из-за толстого стекла. Он слышал только белый шум в собственной голове, на который накладывался пронзительный звон после грохота усилителей. Всё кончено. Слова, мелодия, признание, выставленное напоказ, — всё утонуло в рёве зала и теперь смывалось с него этим ледяным потоком. Он не думал о победе, о поражении, о Чонвоне в белом костюме где-то там, за его спиной. Он думал о пустоте. О той чудовищной, открытой пустоте, которая осталась внутри, когда он выдавил из себя последнюю ноту. Дождь лил сильнее, хлестал по лицу, заставляя жмуриться. Он остановился посреди пустынной улицы, поднял лицо к чёрному, бесконечному небу. Капли падали ему в глаза, в рот, стекали по шее под одежду. Он открыл рот, пытаясь вдохнуть, но вместо воздуха глотнул холодной воды. Он закашлялся, и кашель перешёл в сдавленный, бессильный смех. Смех над всем. Над месяцами безумия, закончившегося тремя минутами на сцене. Над ангелом, оказавшимся просто парнем. Над собой, стоящим под ливнем с гитарой, как последний дурак. Он опустился на колени прямо в лужу. Холодная вода мгновенно промочила джинсы, пробралась до кожи ледяными щупальцами. Но это было ничего. Ничто по сравнению с холодом внутри. Руки сами потянулись к гитаре за спиной. Мокрыми, дрожащими пальцами он расстегнул чехол, достал инструмент. Лак блестел под уличным светом, струны были мокрыми. Он ударил по ним. Звук был глухим, жалким, утонул в шуме дождя. Никакой мощи, никакой магии. Просто физический звук мокрой древесины и натянутой стали. Силы окончательно оставили его. Он обхватил гитару, прижал её к себе мокрым телом, склонив над ней голову. Глухие рыдания вырывались из груди, сотрясая его, смешиваясь с кашлем и стуком зубов от холода. Слёзы текли ручьями, горячими на фоне ледяного дождя, но он уже не понимал, плачет ли он от опустошения, от стыда, от освобождения или просто потому, что тело не могло больше вмещать в себе эту бурю. Он сидел так, может, минуты, может, час. Пока дождь не начал стихать, превратившись в мелкую, колючую морось. Пока дрожь в теле не стала настолько сильной, что грозила разорвать его на части. Медленно, с нечеловеческим усилием, он поднялся. Ноги почти не слушались. Гитара в руках казалась свинцовой. Он взглянул на инструмент, на отражение уличного фонаря в луже. В этом искажённом отражении он увидел своё лицо — бледное, измождённое, с красными глазами. Лицо не ангела и не демона. Лицо человека, который дошёл до предела и каким-то чудом не развалился. Он сунул гитару обратно в промокший чехол, взвалил на плечо. И побрёл прочь, оставляя за собой тёмный след на мокром асфальте. Дом был далеко. Но куда-то идти надо было. Потому что концерт окончен. Его лихорадило всю ночь. В отрывках сна он видел Чонвона, который постоянно глючил как галограмма. Глаза. Большие, чёрные глаза. Они были не зеркалами и не безднами. Они были битыми пикселями. Сначала они просто смотрели. Потом начинали дрожать, раздваиваться по горизонтали, как плохой сигнал аналогового телевидения. Чёрный цвет из них вытекал, растекался по лицу тёмными, маслянистыми потоками, оставляя пустые, светящиеся белым светом дыры. Из этих дыр доносился не голос, а тот самый, последний, истончённый до нитки шёпот с его же песни: «I'm dream in a dream... every... night...» — но зацикленный, с щелчками и скрипом, как повреждённая виниловая пластинка. Иногда сны сшивались в кошмарный коллаж: Чонвон стоял на сцене в своём белом костюме, но его контуры мерцали, будто под напряжением. Он открывал рот для вокальной партии, а из горла вырывался рёв искажённой электрогитары Джея, тот самый, с которого начиналась его песня. Звук разрывал фигуру Чонвона изнутри, и он рассыпался на миллионы белых частиц. Джей метался на мокрой от пота простыне, его губы шептали обрывки слов из песни. Он пытался поймать цельный образ, удержать его, но тот ускользал. Под утро, когда жар начал отступать, оставляя после себя выжженную, пустынную ясность, последним видением было просто лицо. Не глючащее. Не распадающееся. Чистое, бледное, с тёмными кругами под глазами от недосыпа. Чонвон смотрел прямо на него с немым вопросом. Но это был не вопрос ангела к смертному. Это был вопрос одного одинокого, запутавшегося человека — другому. И в этой тишине, в этой окончательной читаемости отчаяния, было что-то невыносимое. Сколько дней прошло Джей не знал. Но стук в дверь раздался громко и неожиданно. Встав с кровати, он вышел в коридор, открывая дверь. На пороге стоял Чонвон. Пришёл. Сам. — Откуда ты узнал адрес? —хрипло бросил тот, закрывая за гостем дверь. — Неважно. Я волновался, пришёл проверить как ты. Джей фыркнул, коротко и беззвучно, и, оттолкнувшись от косяка, поплёлся вглубь квартиры, давая понять, что гость может следовать. Он не предлагал тапки, не звал в комнату. Он просто шёл, а Чонвон, после секундного колебания, пошёл за ним, осторожно ступая по разбросанным на полу бумагам с нотами и пустым банкам от энергетиков. Комната предстала во всей своей сокрушительной правде. Гитара стояла прислонённой к запотевшему от дождя окну, на её грифе высыхали разводы. Одежда грудами валялась на стуле и частично на полу. На столе у компьютера — забытая чашка с плесенью на дне и пепельница, переполненная окурками. Воздух был густым и тяжёлым. Джей рухнул на край неубранной кровати, не глядя на Чонвона. Тот остановился посреди комнаты, словно боялся потревожить хрупкое равновесие этого запустения. — Ну что? — хрипло спросил Джей, уставившись в пол между своими босыми ногами. — Проверил. Жив. Можешь идти с чистой совестью. — Ты простудился, — констатировал Чонвон, игнорируя его тон. Он говорил не как заботливый друг, а как врач, ставящий диагноз. — После дождя. Голос сел, глаза... нездоровые. — Гениальное наблюдение, — процедил Джей, но в его сарказме не было силы, только усталость. Чонвон сделал шаг вперёд. Его взгляд скользнул по гитаре, по нотам, по общему хаосу. — Зачем ты это сделал? — спросил он наконец, и в его голосе не было обвинения. Был тот же вопрос, что звучал в техническом коридоре, но теперь, в этой частной катастрофе, он приобрёл новый вес. — На сцене. Зачем ты... всё это выложил? Про меня. Про себя. Джей медленно поднял голову. Его глаза, и правда нездоровые, с лихорадочным блеском, встретились с чёрными, спокойными глазами Чонвона. — А зачем ты пришёл? — парировал он, не отвечая. — Из жалости? Из любопытства? Чтобы посмотреть, во что превратился твой личный псих? Чонвон не отвечал сразу. Он смотрел на Джея, и в его взгляде была та самая сложная смесь, что мелькала в коридоре, но теперь она стала яснее. — Я пришёл, потому что твоя песня была... криком, — сказал он тихо. — А на крик... принято откликаться. Даже если не понимаешь, о чём он. — А ты хочешь понять? Хочешь узнать зачем я это сделал?! Чонвон не ответил, просто опустил глаза в пол, а потом вновь поднял. Встречаясь с маленькими, уставшими глазами. — Ты....Всё ты. Каждую чёртову ночь, ты появлялся во снах с огромным крыльями за спиной и тупо молчал, лишь одаривая меня улыбкой. Голос его не дрожал. Он был плоским, лишённым эмоций, как чтение протокола допроса. Но в этой монотонности таилась такая бездна усталости и накопленного безумия, что было страшнее любой истерики. — Сначала это было... красиво. Белое всё. Ты, комната, свет — всё одно сплошное белое пятно. А потом... потом это стало навязчивым. Я просыпался, а ты не исчезал. Ты был в узорах на потолке. В белой стене ванной. Я начал тебя ждать. Как дурак. Ложился спать и думал: "Ну что, покажешься сегодня? Промолчишь опять?" Он резко вдохнул, словно ему не хватало воздуха в этой комнате, наполненной теперь уже не просто запахами запустения, а тяжёлой исповедью. — А потом... потом я написал эту чёртову песню. И ты пропал. Совсем. И это... это было хуже. Я думал, сойду с ума по-настоящему. Довёл себя до того состояния, что... — он махнул рукой, не договаривая про пакетик ЛСД, про кошмар в ванной. — Но и тогда ты пришёл не таким. Другим. Страшным. С завязанными глазами. Как будто я сам тебя испортил. Осквернил. Джей наконец повернул голову, и его выгоревшие глаза встретились с глазами Чонвона. В них не было упрёка. Был лишь горький, усталый вопрос. — И всё это время... всё это время ты просто ходил здесь. Учился. Репетировал куплеты. Пил воду из тех же кранов. И даже имени твоего я не знал. Он замолчал. Признание повисло в воздухе, грубое, нелепое, лишённое всякой романтики. Это была не история о вдохновении, а история о болезни. О том, как мозг, запертый в одиночестве и творческом горении, выловил случайный образ и раздул его до размеров вселенской мифологии. Чонвон всё это время молчал. Не перебивал. Не пытался утешить или осудить. Он просто слушал, впитывая в себя этот поток, и его лицо было серьёзным, почти отрешённым. Когда Джей закончил, тишина снова наполнила комнату. — Я не знал, — наконец очень тихо сказал Чонвон. — Я... даже не подозревал. Но....ты не знал моего имени и не видел меня, потому что я только в этом году и семестре перешёл на очную учёбу. Я болею...поэтому все время был в больнице. — В... больнице? — он произнёс это слово с таким недоверием, будто это было какое-то магическое заклинание. — Всё это время? Чонвон кивнул, один раз, коротко. Его лицо было спокойным, но в глазах читалась привычная к этой правде усталость. — Да. Хроническое заболевание. Иногда наступают ремиссии, я могу ненадолго появляться здесь, как в этом семестре. Но большую часть прошлого года... я был там. В палате. В основном белой, кстати, — он слабо улыбнулся, но в улыбке не было радости. — С белыми стенами, белыми простынями. Окна большие, светлые. Джей отшатнулся, будто от удара. Он прислонился спиной к кухонному столу, не в силах устоять на ногах. Белая комната. Большое окно. Белые простыни. Образы из его снов, всегда лишённые контекста, внезапно обрели чудовищную, приземлённую конкретику. Его мозг, в своём одинокем бреду, не выдумывал ангельские чертоги. Он каким-то непостижимым образом настраивался на реальность. На реальность больничной палаты, где лежал незнакомый ему парень. — Ты... ты не молчал, — прошептал Джей, и его голос стал совсем беззвучным. — Ты просто... не мог говорить. Со мной. — Я не ангел, Джей, — тихо сказал Чонвон, и в его голосе впервые прозвучала лёгкая, грустная ирония. — Я просто... очень усталый человек, который часто болеет. А белый цвет в больницах используют, потому что он чистый. Стерильный. Не потому что он небесный. Джей закрыл глаза. Перед ним поплыли образы: не улыбающийся ангел, а бледный, исхудавший Чонвон, прикованный к больничной койке, глядящий в белый потолок или в большое, светлое окно. Тоска в его чёрных глазах была не мистической, а самой что ни на есть человеческой — тоской по здоровью, по обычной жизни, по солнцу за стеклом. — Для меня ты навсегда им останешься. После этой фразы наступила мёртвая тишина, а потом Джей сделал шаг. На встречу. Ближе. Чонвон пятился назад, пока была возможность. Но стена не разрушилась, не позволяя спасаться дальше. Она осталась стоять, а Чонвону не осталось выбора. Кроме как упереться и смотреть в глаза напротив. Он замер, широко раскрыв глаза. В них не было прежнего ужаса, но было настороженное, животное напряжение. Дыхание стало частым и мелким, грудь вздымалась под тонкой тканью свитера. Он был прижат — не только стеной, но и всей тяжестью этой невероятной истории, всей силой этого искажённого восприятия, которое теперь стояло перед ним в полумраке коридора. Джей остановился в сантиметре от него. Так близко, что Чонвон чувствовал исходящее от него тепло и лёгкий запах дождя, табака и чего-то горького — лекарств или бессонницы. Он не касался его. Просто стоял. Его уставшие глаза медленно, детально изучали каждую черту лица перед собой: ресницы, тень от носа, мягкую линию губ, которые сейчас были слегка приоткрыты от волнения. — Ты боишься, — констатировал Джей тихо. Это был не вопрос. Он медленно поднял руку и коснулся пальцами белой щеки. Прикосновение было лёгким, почти невесомым, но Чонвон вздрогнул, как от удара током. Его тело инстинктивно отпрянуло, прижавшись к стене сильнее, плечи сжались, словно пытаясь стать меньше. Дрожь, мелкая и неконтролируемая, пробежала по его рукам, сжимающим полы пальто. Это был не просто испуг. Это была память тела. Память о грубых пальцах, впивавшихся в его подбородок у стены университета. О насильственном вторжении в его личное пространство. Даже нежное прикосновение сейчас воспринималось как потенциальная угроза, как эхо того унижения. Джей смотрел в эти большие, чёрные глаза, на эти губы, словно не видел их каждый день на протяжении месяца. Он громко сглотнул, а потом притянул Чонвона к себе, обнимая и зарываясь ладонью в белые волосы. Он не просто притянул Чонвона — он втянул его, как воронка, одним резким, неконтролируемым движением. Его руки сомкнулись на спине в бежевом пальто с такой силой, что вырвали у Чонвона прерывистый, беззвучный выдох. Ладонь, запутавшаяся в белых волосах, не ласкала — она впивалась, прижимая голову Чонвона к своему плечу, к косяку собственной шеи. Это был жест не любви, а отчаяния. Голодного, слепого, животного отчаяния человека, который после долгого плавания в бреду наконец нащупал под ногами дно и в ужасе вцепился в первый попавшийся якорь. Чонвон застыл. На секунду его тело стало абсолютно неподвижным, окаменевшим от шока. Потом — резкий, инстинктивный толчок. Не сильный, но отчаянный. Его руки уперлись в грудь Джея, пальцы вцепились в чёрную ткань его кофты, пытаясь отодвинуть, создать хоть сантиметр пространства. Но Джей держал его с силой, которую не осознавал. Он дрожал всем телом, его дыхание было горячим и прерывистым в волосах Чонвона. — Отпусти, — выдохнул Чонвон, и его голос был тонким, пересохшим от паники. Не крик, а шепот, полный удушья. — Джей, отпусти. Ты... ты делаешь хуже. Слова, словно ледяная вода, обрушились на Джея. Он замер. — Знаешь сколько раз я наблюдал за тобой? За всеми этими людьми, что любезно разговаривали с тобой. За всеми теми, кому ты позволял трогать себя. Я был в ярости....Потому что ты мой. И я сказал об этом Хэчёлю и сказал об этом всем, кто был в тот день в зале. Но они ведь продолжили! Прожолжили пожирать тебя взглядами! Даже когда я ушёл! Они же прикасались к тебе, рассматривали эти чёртовы перья! Трогали! Брали в руки то, что им не принадлежит! Чонвон вырвался из объятий со стеклянными от слёз глазами. — Хэчёль был прав. Ты псих, Джей. Ты просто псих! Джей медленно кивнул. Один раз. Тяжело. — Я знаю, — прошептал он, и его голос был пустым, как эхо в пещере. — Я это всегда знал. Просто... раньше это было красивее. Во снах. С крыльями. Чонвона сейчас просто стошнит от всего этого, он взял шарф, что лежал на стуле и повернулся к выходу. Но Джей не позволил..... Он схватил его, разворачивая к себе, завязывая руки «ангелу» этим же шарфом. И пока Чонвон пытался вырваться, дёргаясь всем телом, Джей одной рукой продолжал держать его запястья, скрученные за спиной, а другой ловко, с какой-то жуткой практичностью, схватил тот самый шарф. Не шелковый, а шерстяной, тёплый, пахнущий чистотой и другим, нормальным миром. Он обмотал его вокруг тонких, трясущихся запястий Чонвона. Не заботливо, не нежно. Туго. С таким расчётом, чтобы волокна впились в кожу, чтобы каждое движение причиняло дискомфорт. Он завязал узел — не бантик, а крепкий, морской узел, который не развяжется сам. Чонвон перестал дёргаться. Он замер, дыхание его стало частым и поверхностным, как у загнанного зверя. Он смотрел перед собой, не в силах обернуться, чувствуя, как грубая шерсть врезается в кожу, как его руки беспомощно скованы за спиной. Слёзы, которые стояли в его глазах, наконец покатились по щекам, но уже беззвучно. Это были слёзы не обиды, а краха. Краха последней надежды, что в этой истории может быть хоть какой-то иной финал, кроме этого. Джей, закончив своё дело, не отпустил его сразу. Он стоял сзади, его дыхание по-прежнему было горячим на шее Чонвона. Он прижал лицо к его светлым волосам, которые теперь пахли не ангельской аурой, а потом, страхом и шерстью от шарфа. — Теперь ты никому не улыбнёшься, — пробормотал он, и в его голосе звучало странное, извращённое удовлетворение. — Никто не дотронется до твоих перьев. Ты здесь. Со мной. Как и должно было быть с самого начала. Подняв Чонвона на руки он занёс его в спальню. Осторожно посадив на кровати. До Джея только дошло, что парень под ним уж слишком сильно одет. И чтобы всё снять нужно вновь развязать руки. Джей замер над ним, его дыхание — горячее и неровное — обжигало кожу Чонвона. Осознание, тупая и нелепая помеха, отозвалось в его воспалённом сознании. Пальто, шарф, свитер — всё это было броней, щитом, и он сам же его скрепил, завязав намертво эти узлы. Но вместо ярости, вместо грубого рывка, его движения вдруг стали неестественно медленными, почти ритуальными. Он опустился на колени перед кроватью, его взгляд, тяжёлый и неподвижный, был прикован к лицу Чонвона. Тот не сопротивлялся, не дёргался. Он застыл в тихом, абсолютном ужасе, когда страх перерастает в оцепенение, а разум отказывается обрабатывать происходящее. Джей поднял руку. Пальцы, знакомые с жесткостью струн, коснулись щеки Чонвона с парадоксальной, леденящей нежностью. Большой палец медленно провёл по скуле, под сомкнутыми ресницами, ощущая подушечкой влажность ещё не высохших слёз и мраморную холодность кожи. Это был жест не утешения, а обладания. Как коллекционер, проверяющий качество фарфора. Затем Джей наклонился. Его губы, сухие и горячие, коснулись той же щеки в месте, только что тронутом пальцем. Поцелуй был тихим, беззвучным, затяжным. Не страстным, а запечатывающим. Как клеймо. В нём не было желания — лишь окончательное утверждение права. — Тише, — прошептал он, хотя Чонвон не издавал ни звука. — Сейчас. Всё будет, как нужно. Его пальцы потянулись к узлу, но не чтобы дёрнуть, а чтобы начать медленно, с почти инженерной точностью, его распутывать. Каждое движение было на виду, каждое прикосновение к связанным запястьям — демонстративным. Прикосновение чужих губ горело на щеке словно кострище, на котором раньше сжигали ведьм. А сейчас Чонвону сжигают крылья. Он не чувствовал ничего, кроме этого жжения. Оно расползалось по щеке, как пятно кислоты, выжигая изнутри последние следы того белого, невинного существа, каким его видел Джей. Он не слышал шёпота, не видел сосредоточенного лица над собой. Он чувствовал, как ломаются кости. Не настоящие. Те, что были выдуманы, вымолены, выстраданы в месячных бреднях. Кости тех огромных, белоснежных крыльев. Он слышал хруст — тихий, сухой, как треск старого пергамента. Чувствовал, как они, эти воображаемые лопатки, сгибаются под невыносимым весом реальности, ломаются и обращаются в прах где-то у него за спиной, между лопатками, там, где когда-то во сне крепились несущие суставы. Джей, распутывающий шарф с методичностью маньяка, даже не подозревал, что совершает. Он думал, что освобождает запястья, чтобы снять одежду. На самом деле, он снимал последние покровы с мифа. Под ними не оставалось ангельской плоти. Оставалась только холодная, дрожащая от шока и отвращения человеческая кожа. И два сломанных, несуществующих обрубка там, где раньше в чужом безумии росли крылья. Кисти рук освободились, покрасневшие от трения о шерсть. Джей не стал медлить, тут же стягивая тёплое пальто с широких плеч. Пальто упало на пол бесформенной грудой, унося с собой последний намёк на защиту, на внешний мир. Под ним оказался тонкий светлый свитер. И снова — белый. Но теперь этот белый цвет не был сияющим. Он был болезненным, больничным, как бинты на ране. Джей схватил за подол свитера и потянул вверх. Чонвон машинально, как манекен, поднял руки, позволив стянуть и его. Голова на секунду утонула в ткани, и мир погрузился в слепую, шерстяную тьму. Потом свет вернулся — холодный, неприкрытый. Теперь на нём оставалась только простая белая майка, почти прозрачная от тонкости, и брюки. Джей остановился, его дыхание стало громче. Он смотрел на Чонвона, сидящего на краю кровати в полумраке спальни, в одних штанах и майке. Его кожа казалась фарфоровой в этом свете, но не от невинности — от шока. Мурашки бежали по его рукам, предплечьям, шее. Это было не тело ангела. Это было человеческое тело. Хрупкое, уязвимое, с выступающими ключицами, с тонкой шеей, где пульсировала жила. Никаких крыльев. Никакого сияния. Только гусиная кожа и тихая, прерывистая дрожь. Джей медленно выдохнул. В его взгляде что-то дрогнуло. Ярость уступила место чему-то более сложному — непониманию, почти разочарованию. Он проделал весь этот путь, преодолел все эти барьеры, и вот она — награда. Не божественное создание. Просто... парень. Напуганный до полусмерти, дрожащий от холода и страха парень. Он протянул руку, не для того чтобы схватить, а просто... потрогать. Кончики пальцев коснулись плеча Чонвона, ощутили под кожей кость и ледяной холод. Чонвон зажмурился. Внутри него что-то окончательно оборвалось. Последняя нить, связывающая его с тем образом, что жил в голове у этого безумца. Он больше не ангел. Он и не был этим ангелом. — Джей, прекрати...пожалуйста. — шептал Чонвон, чувствуя обжигающие губы на своей шее и ключицах. Но Джей уже не слышал. Вернее, слышал, но не как просьбу, а как фоновый шум, как шелест перьев, которых больше не было. Его губы, обжигающие и сухие, двигались по холодной коже шеи, спускались к ключицам, вырисовывая своим прикосновением карту нового, ужасного владения. Это не была страсть. Это было утверждение. Каждый поцелуй, каждое прикосновение языка к солоноватой коже было молчаливым, яростным отрицанием: «Нет. Ты — мой. Ты — здесь. И ничто — ни твои слова, ни моё прежнее понимание, ни твоё человеческое «нет» — этого не изменит». Его руки, сильные и неумолимые, прижимали хрупкое тело к матрасу. Чонвон не сопротивлялся. Его сопротивление кончилось там, у стены, когда завязали шарф. Теперь он просто лежал, глаза широко открытые, смотрели в потолок, но не видели его. Он видел потолок больничной палаты. Белый, стерильный, далёкий. Там была безопасность. Там была тишина. А здесь, под грузом этого безумия, была только тяжёлая, давящая реальность чужого тела, чужого желания, чужой одержимости, которая пожирала его целиком. Джей приподнялся, чтобы стянуть с него последнюю, тонкую майку. Его взгляд на мгновение встретился с взглядом Чонвона. И в этих больших, чёрных глазах, всегда казавшихся бездонными, он не увидел ни ангела, ни даже человека. Он увидел ничто. Но нет. Это лишь подлило масла в огонь его безумия. Если он не ангел, то он — ничто. А ничем можно обладать полностью. Без остатка. — Ты мой, — прохрипел он, и в его голосе не было триумфа. Была лишь тяжёлая, усталая констатация неопровержимого, чудовищного факта. — Ты всегда был моим. С самого первого сна. Каждый чавкающий звук поцелуя ниже живота, каждый прерывистый вздох над ним, каждый шорох простыни под телом Джея — всё это складывалось в уродливую, отвратительную симфонию, от которой не было спасения. Чонвон зажмурился так сильно, что перед глазами вспыхнули разноцветные искры. Он вцепился в простыню пальцами, но даже это ощущение было чужим, грубым. Он пытался уйти. Не из комнаты — из своего тела. Из этой кожи, которую сейчас исследовали, целовали, кусали. Он представлял себе белую пустоту. Ту самую. Где нет звуков, нет запахов, нет этого тяжёлого, тёплого тела, нависшего над ним. Где есть только лёгкость небытия и холод. «Это сон, — отчаянно твердил он себе где-то в глубине оставшегося сознания. — Кошмар. Самый страшный из всех. Вот-вот я проснусь. В своей палате. И всё это… всё это исчезнет». Но «исчезнуть» должен был не кошмар. Исчезал он. Тот Чонвон, что улыбался друзьям в белом костюме с перьями. Тот, что боялся, но чувствовал. Тот, что ещё несколько часов назад надеялся на хоть какое-то человеческое понимание. Его стирали. Стирали этими поцелуями, этими руками, этим тяжёлым дыханием, утверждающим право собственности. Когда большие ладони обхватили бёдра, оставляя на коже боль и красные следы, Чонвон простонал от боли утыкаясь лицом в грязные простыни. Каждое движение Джея, каждое приспособление его хватки, отзывалось новым жгучим укусом боли. Это не было эротично. Это было примаркировкой. Как будто Джей не просто хотел обладать, а хотел оставить нестираемый след, доказательство того, что это тело прошло через его руки. Чонвон сжался, его позвоночник выгнулся дугой, пытаясь инстинктивно защититься, уйти от давления. Но это только заставило пальцы впиться глубже. Слезы, наконец, прорвались — горячие, бесшумные, они впитывались в грязную ткань простыни, не принося облегчения. Он плакал не от унижения, а от простой, животной боли и от осознания полной, абсолютной беспомощности. Он был привязан к этому моменту, к этому месту, к этой боли цепями из собственной плоти и костей, и разорвать их было не в его власти. А Джей, чувствуя эту дрожь под своими руками, эту попытку бегства, которая была обречена на провал, лишь сильнее сжал пальцы. Боль была для него не побочным эффектом, а подтверждением. Подтверждением реальности. Подтверждением того, что он наконец-то коснулся не призрака, а плоти. Что его видение обрело массу, температуру, отклик — пусть даже этот отклик был стоном боли и содроганием отвращения. В его помутневшем сознании это смешивалось в одно: обладание, боль, реальность, истина. И чем явственнее была боль на коже Чонвона, тем реальнее для него становилось его собственное безумие. — Чонвон-а... — прохрипел старший на ухо. «Чонвон-а» так его называла только его мама. Поэтому слёзы выступили с новой силой, от осознания, что он осквернил даже это. Только её голос, тихий и усталый после долгих ночей у его больничной койки, произносил его имя с этой крошечной, нежной частицей. Это было последнее святое. Последний уголок в его душе, куда не проникали ни боль, ни страх, ни безнадёжность. Там хранилось тепло её руки на лбу, её шёпот: «Всё будет хорошо, сынок. Чонвон-а». И теперь это… это оно выдохнуло это имя. Горячее, хриплое дыхание, пахнущее чужим потом и безумием, коснулось его уха вместе с этим священным звуком. Оно украло его. Осквернило. Вывернуло наизнанку единственную чистую, нежную вещь, которая у него оставалась. Слёзы хлынули с новой, сокрушительной силой. Это были уже не слёзы боли или страха. Это были слёзы осквернения души. Он рыдал, беззвучно, всем телом содрогаясь в истерических конвульсиях, его лицо заливалось горячими потоками, впитывавшимися в грязную ткань. Он пытался вырваться, отодвинуться от этого дыхания, от этого кощунственного шёпота, но руки на его бёдрах держали его на месте, как клещи. Джей схватил младшего за подбородок, поворачивая красное от слёз лицо к себе. Улыбнулся, а потом поцеловал....в губы. Чонвон сжал губы в тонкую полоску как только мог, пытаясь оттолкнуть. Но Джей отстранился лишь для того, чтобы открыть его рот и впиться в его уста языком. Его язык врезался внутрь, грубый, требовательный, как таран, ломающий ворота. Это было вторжение, ещё более интимное и отвратительное, чем всё предыдущее. Чонвон попытался оттолкнуть его своим языком, издать хоть какой-то звук протеста, но его усилия были такими же слабыми и беспорядочными, как взмахи бабочки в урагане. Вкус — чужой, солоноватый заполнил его рот, его горло, пытаясь проникнуть внутрь, выжечь его изнутри. Оторвавшись от губ Джей облизнулся и закрыл его рот рукой, спускаясь губами вниз от основания шеи до груди. Он шатался, натыкаясь на углы стола, на стулья, на собственную тень, которая плясала на стенах в дрожащем свете одинокой лампы. Чонвон лежал на кровати. Руки, снова связанные за спиной, теперь действительно туже — верёвка врезалась в запястья, оставляя на коже глубокие, багровые борозды. Он не смотрел на Джея. Он смотрел в стену, смаргивая слёзы, которые текли непрерывно, беззвучно, как весенний ручей. Каждое моргание отправляло новую порцию влаги по вискам, в уши, на грязную подушку. Он уже не чувствовал боли в руках. Не чувствовал холода. Не чувствовал вообще ничего, кроме этого бесконечного, механического процесса смачивания глаз. Джей подошёл к столу. Его рука, дрожащая и неуверенная, смахнула со столешницы в ладонь остатки пакетика. Белый порошок — последний ключ к той двери, за которой, как ему казалось, ждал настоящий, сияющий ангел. Он закинул голову, высыпал всё в рот разом. Горькая, химическая масса смешалась со слюной, обожгла горло, когда он с усилием проглотил. Он закашлялся, схватился за горло, на секунду ему показалось, что он сейчас задохнётся. Потом дыхание выровнялось, стало глубоким, прерывистым. Он стянул с себя чёрную, вонючую вязаную кофту. Она упала на пол, присоединившись к пальто Чонвона, к его свитеру. Теперь Джей стоял посреди комнаты в одной белой майке, потемневшей от пота, с дико расширенными зрачками, с лицом, искажённым смесью экстаза и отчаяния. — Сейчас, — прошептал он, глядя на Чонвона, но видя, скорее всего, уже не его, а ту самую мерцающую галограмму, которая танцевала перед его затуманенным взором. — Сейчас я приду. И мы… мы наконец-то будем вместе. Он шагнул к кровати. Один шаг. Второй. Ноги заплетались, но он держался. Его взгляд был прикован к телу на кровати — голому, беззащитному, с руками, заломленными за спину, с мокрым от слёз лицом. И в этот момент Чонвон закрыл глаза. Он больше не мог смотреть на приближающуюся тень. Он ушёл глубоко внутрь себя, в ту белую, пустую комнату, где не было ни боли, ни страха, ни этого чудовищного человека, приближающегося к нему с потемневшим взглядом. Он ждал. Ждал, когда всё закончится. Или когда он окончательно перестанет чувствовать. Джей опустился на кровать, его вес продавил матрас, тело Чонвона качнулось в его сторону. Руки Джея легли на бледные плечи, притягивая, прижимая к себе. — Всё хорошо, — прошептал он, его голос был полон нежности, от которой мороз продирал по коже. — Я здесь. Я больше никуда не отпущу тебя. В глазах рябило яркой картинкой между связанным и сидящим на облаке с крыльями Чонвоном. Джей разделся полностью....что могло значить только одно. Младший замычал, не в силах говорить или кричать хоть что-то. Всё равно его не услышат. Большие ладони обхватили бёдра, приподнимая. В расширенных зрачках отражалось дрожащее от страха тело, но Джей видел всё не так. Перед ним ангел, крылья которого расставлены в сторону, кожа белоснежная и мягкая на ощупь. — Знаешь, вы ангелы слишком уж невинные. Но это только в сказках и мифах. На самом деле вы те ещё чудовища. — шептал Джей, вновь вставая с кровати. Он подошёл к столу, еле нашёл глазами в этом бардаке нож. Канцелярский. И вернулся вставая прямо позади. Звук открывающегося лезвия оглушил душную комнату и уши. Чонвон часто задышал, смотря на блестящее серое лезвие, что играло на потолке зайчиками от настольной лампы. Внезапно зазвонил телефон в кармане бежевого пальто на полу. Джей обернулся на звук, но в конечном счёте проигнорировал. Мелодия ещё долго звучала в комнате, пока не затихла. Оставляя лишь звуки за окном и тяжёлое дыхание обоих парней. Джей схватился за свои волосы, тяжело выдыхая в потолок. А потом рукой с ножом, он медленно провёл по спине, где у ангелов обычно растут крылья. Кровь выступила из под тонкого лезвия алая и тёплая, капая вниз на простыни. Оставаясь там незамысловатым пятном. Чонвон кричал, пока ему не закрыли рот. Когда в глазах перестали мелькать белые , пушистые перья Джей остановился. На месте «крыльев» теперь были множество глубоких порезов и крови, стекающей по спине вниз. Чонвон ничувствовал ничего.....тело онемело. Губа с силой закусанная от боли дрожала, испуская капли крови. Джей выкинул нож в сторону, что тот ударился о стену с громким звуком, падая где-то на полу. А потом приподнял Чонвона, прижимая его вплотную спиной к своей груди, размазывая кровь. Рука держала тонкую шею, перекрывая воздух с каждым нажимом всё сильнее. В этом больном действии Джей оставлял всё: своё безбожное детство, сны, ангела, наркотики, а главное....себя. Который уже давно перестал быть собой. Веки тяжелели, пульс отдававшийся в висках постепенно стихал. А потом голова завалилась в бок и белоснежные волосы повисли в воздухе сосульками. Красные от крови губы были приоткрыты, а глаза наоборот.....эти чёрные, бездонные глаза закрылись навсегда. Губы Джея расплылись в широкой улыбке, что они аж потрескались. Он отпустил бездыханное тело и оно упало на кровать с шумным звуком пружин матраса. Он встал посмотрел на своё тело. Худой и высокий парень в отражении зеркала был похож на чёрта с торчащими, мокрыми волосами и кровью на груди. Он приложил ладонь, посмотрел на кровавый отпечаток, а потом размазно прошёлся языком, слизывая алую жидкость с руки, что только что задушила «ангела». Он нашёл в ящике стола какую-то ленту чёрного цвета, взял её и улыбнувшись развернулся к кровати. Тело голое и связанное, лежало в луже собственной крови, тонкие запястья в шарфе горели алым, так же как и изуродованная спина. Он завязал ленту по верх глаз далеко не спервого раза, но когда на затылке получился какой-то корявый бант, он вновь улыбнулся. — Прям как из видения....я же говорил ты останешься здесь....со мной. Наклонившись он оставил поцелуй на искусанных губах, отшатнулся. Вновь посмотрел на себя в зеркало. Но не увидел там ничего. Только мёртвого «ангела» на кровати с сочащейся кровью из мест роста прекрасных крыльев. Взгляд зацепился за нож на полу. В крови. Он поднял его. Слизал кровь разрезая себе язык, а потом последний раз взглянув на Чонвона, провёл им вдоль шеи. Все соседи, что жили на одном этаже с Джеем переехали, когда узнали о жестоком двойном убийстве. Но самым большим ударом было услышать матери Чонвона о смерти собственного сына, с которым она каждый раз боролась с болезнью.