Снег на двоих

Осень в этом году выдалась на удивление теплой и сухой. Листья на деревьях в центре Сеула уже пожелтели, но держались за ветки с отчаянным упрямством, не желая уступать место зиме. Солнце садилось рано, окрашивая стекла небоскребов в оттенки расплавленной меди. Джимин стояла у входа в концертный зал «Олимпик-холл» и чувствовала себя не в своей тарелке. На ней был простой бежевый свитер крупной вязки, который она купила на распродаже два года назад, потертые голубые джинсы и удобные белые кеды. Единственным «выбивающимся» элементом был длинный шарф цвета фуксии, который Рюджин — её лучшая подруга — буквально намотала на неё перед выходом, заявив: «Ты хоть немного оживишься!». Вокруг сновали люди, и Джимин чувствовала себя серой мышью. Девушки в кожаных куртках и с идеальными стрелками на глазах, парни в стильных бомберах и с фотоаппаратами на шее — все они говорили на каком-то своем языке. — Джи, ну зачем мы сюда приперлись? — в который раз заныла Джимин, пряча озябшие руки в рукава свитера. — Я даже не знаю, кто это. Какая-то Винтер... Джазовая гитаристка? Я в джазе разбираюсь, как свинья в апельсинах. Рюджин, высокая и энергичная, в облегающем черном платье и с ярко-красной помадой, закатила глаза. — Джимин, ты невыносима. Минджон — это гений! Она не просто джазовая гитаристка, она... она воздух! И потом, у меня лишний билет, а идти одной скучно. Считай, что это культурное обогащение. — Я бы лучше обогатилась дома, под пледом и с дорамой, — пробурчала Джимин, но послушно пошла за подругой, когда объявили начало входа в зал. Внутри было тепло и пахло кофе и дорогим парфюмом. Они нашли свои места в партере. Джимин оказалась у прохода. Свет медленно гасили, гул голосов стихал, сменяясь напряженным ожиданием. Когда на сцену вышла Ким Минджон, Джимин почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий никакого отношения к осенней погоде. Минджон была ниже, чем Джимин представляла. На ней была простая, но безупречно сидящая черная водолазка с длинным рукавом, заправленная в широкие серые брюки, которые струились при каждом шаге, словно вода. На ногах — грубые высокие ботинки на шнуровке, диссонирующие с элегантностью низа, но создающие неповторимый образ. Темные волосы были собраны в небрежный, немного растрепанный пучок на затылке, из которого выбивались тонкие пряди, обрамляющие высокие скулы. В руках она держала старую, поцарапанную в нескольких местах, полуакустическую гитару цвета темного вишневого дерева. Она не улыбалась. Она просто вышла, села на высокий стул, поправила микрофон и на секунду закрыла глаза. В зале воцарилась абсолютная тишина. А потом она заиграла. «Days go by And I'm not feeling better Coffee's always bitter If it even has a taste And I know why So watch me get a haircut I know every shortcut to avoid the pain So I don't have to feel what I need to feel I keep running from myself» Джимин ничего не понимала в музыке, но это было не нужно. Это чувствовалось кожей. Первая композиция была медленной, тягучей, как патока. Звуки гитары, чистые и глубокие, казалось, заполняли собой всё пространство, проникали под кожу, в самую кровь. Джимин смотрела на руки Минджон. Длинные, тонкие пальцы порхали по грифу с какой-то пугающей, гипнотической ловкостью. Она не просто играла — она разговаривала. Её инструмент плакал, смеялся, вздыхал и задавал вопросы. Джимин забыла, как дышать. Она вцепилась в подлокотники кресла, боясь пошевелиться и спугнуть это волшебство. Она смотрела не на пальцы, а на лицо. Минджон играла с закрытыми глазами, и её лицо в эти моменты было прекрасным в своей отрешенности. Она была где-то далеко, в своем собственном мире, куда никому не было входа. Но потом, во время третьей композиции, более ритмичной и живой, Минджон открыла глаза. Её взгляд скользил по рядам, по лицам, не задерживаясь, пока не встретился с глазами Джимин. Это длилось не больше двух секунд. Просто случайный зрительный контакт. Но Джимин показалось, что её ударило током. Взгляд Минджон был темным, глубоким, чуть усталым, но в нём горел какой-то внутренний огонь. На одно мгновение брови гитаристки слегка приподнялись, словно она увидела что-то неожиданное, что-то, что выбивалось из общей картинки. Джимин тут же отвела глаза, уставившись на свои кеды, чувствуя, как краска заливает щеки. «Глупо, — подумала она. — С чего бы ей вообще на меня смотреть?» После концерта Рюджин была в эйфории. — Ну как? Как я тебе говорила? Богиня! — тараторила она, пока они шли к выходу. — Слушай, у меня тут есть знакомый из обслуги, может, получится пройти за кулисы? Автограф взять? А? Джимин только отмахнулась. — Нет, Джи, я пойду. Устала. И мне ещё завтра к открытию. Она действительно устала. Эмоционально. Музыка всё ещё звучала в голове, а перед глазами стоял тот самый взгляд. Джимин вышла на улицу. Вечерний воздух после душного зала показался пьянящим. Она отошла чуть в сторону от входа, где толпились фанаты, и остановилась, глубоко дыша. Было уже совсем темно. Горели фонари, под ногами шуршали первые опавшие листья. Джимин поправила свой яркий шарф и достала телефон, чтобы вызвать такси. — Яркий шарф. Хороший выбор для такого серого вечера. Голос раздался откуда-то сбоку, тихий, с легкой хрипотцой. Джимин вздрогнула и обернулась. В тени козырька служебного входа, прикуривая сигарету, стояла Ким Минджон. На неё был накинут объемный серый кардиган поверх той же водолазки, а гитара висела за спиной в черном чехле. Огонек зажигалки на секунду осветил её лицо. — Ой, — выдохнула Джимин. — Вы... — Я, — Минджон сделала затяжку и выпустила дым в темное небо. — Ты была в первом ряду. У прохода. Ты единственная не хлопала после первой песни. Смотрела так, словно увидела привидение. Джимин растерялась. Она не ожидала, что Минджон вообще заметит её, не то что запомнит. — Я... я просто не разбираюсь в музыке, — честно призналась она, теребя кончик шарфа. — Меня подруга притащила. Я не знала, когда нужно хлопать, чтобы не ошибиться. Минджон усмехнулась, и в этом звуке не было насмешки, только искреннее удивление. — Честность. Редкая штука. — Она потушила сигарету о ближайшую урну. — И как тебе? Не разбираясь? Джимин вдруг почувствовала, что должна ответить правильно. Не заученными фразами из интернета, а правдой. — Это было... — она запнулась, подбирая слово. — Это было похоже на то, как будто кто-то трогает мои оголенные нервы. Но не больно, а... приятно. Щекотно. И очень одиноко. Ваша музыка очень одинокая. Минджон замерла. Она смотрела на Джимин уже не мимолетным взглядом, а в упор, изучающе. Свет фонаря падал на девушку, освещая пушистые ресницы, легкий румянец на щеках от холода и этот нелепый, но такой живой розовый шарф. — Одинокая, — повторила Минджон задумчиво. — Никто никогда так не говорил. Говорят: «страстная», «техничная», «глубокая». Но никто не говорил — «одинокая». — Простите, я, наверное, сморозила глупость, — смутилась Джимин. — Мне пора. Она развернулась, чтобы уйти, но голос Минджон остановил её. — Как тебя зовут? Джимин обернулась. — Ю Джимин. — Джимин, — Минджон словно попробовала имя на вкус. — Знаешь, Джимин, я не пью кофе после концертов. Ни с кем. Но сейчас мне почему-то очень хочется горячего кофе. Тот киоск на углу ещё работает. Ты не составишь компанию одинокой гитаристке? Джимин посмотрела на неё. На знаменитую Ким Минджон, которая стояла в дешевом свете уличного фонаря, кутаясь в большой кардиган, и выглядела не как звезда, а как обычный, уставший и, правда, очень одинокий человек. — Составлю, — тихо сказала Джимин, чувствуя, как внутри разливается что-то теплое, не имеющее отношения к осени. Они пошли к киоску. Минджон купила два американо. Джимин грела руки о стаканчик и молчала. Минджон тоже молчала, но это молчание не было напряженным. Оно было уютным, как плед, о котором Джимин мечтала дома. — У тебя очень красивые руки, — вдруг сказала Минджон, глядя, как Джимин обхватывает стаканчик. — Ты играешь на чем-нибудь? — Нет, — засмеялась Джимин. — Я работаю в маленькой кофейне. В районе Хонджон. Если варить кофе не считается игрой. — Варка кофе — это целая симфония, — серьезно ответила Минджон. — Шипение пара, стук кофемолки, журчание воды. У каждой кофемашины свой тембр. Джимин посмотрела на неё с благоговением. Оказывается, гении могут видеть музыку во всем. — Можно, я как-нибудь приду послушать твою симфонию? — спросила Минджон, и в её глазах заплясали веселые искры, которых не было на сцене. — П-правда? — заикнулась Джимин. — Кофе у нас обычный. — Джимин, — Минджон сделала шаг ближе, сокращая расстояние между ними до полуметра. Джимин почувствовала тонкий запах табака, кофе и чего-то цветочного, возможно, духов. — Ты сегодня единственная, кто услышал в моей игре правду. Думаешь, после этого меня может заинтересовать «обычный» кофе? Сердце Джимин пропустило удар. Она подняла голову и встретилась с темным, внимательным взглядом. — Я работаю с семи утра, — прошептала она. — Я люблю рано вставать, — так же тихо ответила Минджон, и на её губах появилась та самая первая за этот вечер, настоящая, теплая улыбка. Где-то вдалеке взревел мотор автомобиля, с дерева упал последний желтый лист и бесшумно опустился на плечо Минджон. Джимин потянулась и аккуратно смахнула его. Их пальцы на долю секунды соприкоснулись. — До завтра, Ю Джимин, — сказала Минджон, пряча руки в карманы кардигана. — До завтра, Ким Минджон, — эхом отозвалась Джимин. Минджон развернулась и пошла обратно к служебному входу, где, видимо, её ждала машина. А Джимин осталась стоять с остывающим кофе в руках, глядя ей вслед и чувствуя, как осенний вечер перестал быть серым и холодным. В нём появилась своя музыка, своя седьмая струна, о существовании которой она раньше даже не подозревала.

***

Обещание, данное той ночью у концертного зала, не было пустым. Минджон появилась в кофейне через три дня. Джимин как раз протирала стойку, когда колокольчик над дверью звякнул, возвещая о приходе посетителя. Утро было серым, моросил мелкий дождь, и в кофейне пахло влажной шерстью и корицей. Минджон стояла на пороге, стряхивая капли с плеч своего объемного черного пальто. На ней были те же высокие ботинки, только теперь с подвернутыми джинсами, и мягкий серый свитер с широким воротом, открывающий тонкую шею. Волосы были распущены и слегка влажные от дождя, темными волнами спадали на плечи. В руках она держала небольшой футляр, больше похожий на пенал для документов, чем на что-то связанное с музыкой. — Работает твоя симфония? — спросила Минджон, улыбнувшись той самой теплой улыбкой, которую Джимин запомнила. Джимин чуть не выронила тряпку. — Ты… вы… пришли, — выдохнула она, чувствуя, как сердце ухает в пятки, а потом взлетает к самому горлу. — Я же обещала. И мы, кажется, перешли на «ты» в тот вечер. Или мне показалось? — Не показалось, — Джимин улыбнулась в ответ, чувствуя, как румянец заливает щеки. — Прости, я просто не ожидала. Садись. Что будешь? В кофейне, кроме них, был только один посетитель — пожилой мужчина в углу, уткнувшийся в газету. Минджон выбрала столик у окна, откуда было видно дождливую улицу, и села так, чтобы видеть Джимин за стойкой. — Американо. Только двойной. И побольше тебя, — сказала она, опираясь подбородком на руку и с явным интересом наблюдая за движениями Джимин. Джимин никогда не готовила кофе так трепетно. Она следила за помолом, за температурой воды, за каждым движением. Она чувствовала на себе этот взгляд — темный, внимательный, чуть прищуренный — и от этого пальцы начинали подрагивать, но она старалась не подавать виду. Когда она поставила чашку перед Минджон, та кивнула на стул напротив. — Посиди со мной. Если можно. Джимин оглянулась на пустой зал и села, теребя край своего фартука. — Ты всегда так смотришь на бариста? — спросила она, чтобы хоть что-то сказать. — Только на одного, — Минджон сделала глоток и довольно прикрыла глаза. — Это восхитительно. Правда. Вкус насыщенный, но мягкий. Без горечи. — Спасибо, — прошептала Джимин, чувствуя себя так, словно ей вручили «Грэмми». — Я принесла кое-что, — Минджон открыла свой футляр и достала оттуда диск в прозрачном конверте. На обложке была она сама, сидящая на том самом студе со своей вишневой гитарой, в луче света. Название гласило: «Midnight Solitude». — Это мой прошлый альбом. Здесь нет того, что я играла на концерте, тот материал еще не записан. Но… я подумала, что тебе может быть интересно послушать. Чтобы составить мнение. Джимин взяла диск, словно величайшую драгоценность. — Спасибо. Я… я обязательно послушаю. — И напиши мне, что почувствуешь. Только честно, — Минджон протянула через стол визитку. Там был только номер телефона и имя. — Не «красиво» или «грустно», а как тогда — про нерв и одиночество. Мне это важно. Джимин кивнула, спрятав диск и визитку в карман фартука, прямо у сердца. Они проговорили около часа, пока не начали подходить первые послеобеденные посетители. Говорили обо всем, о музыке и о кофе, о детстве Минджон, которая росла в музыкальной семье и ненавидела гитару до пятнадцати лет, о мечтах Джимин однажды открыть свою маленькую пекарню при кофейне. Дождь за окном то усиливался, то стихал, а внутри было тепло и уютно, как в отдельном мире. Уходя, Минджон задержалась у двери. — Джимин. — Да? — Можно я буду приходить? Не каждый день, но… иногда. Ты не против? Джимин улыбнулась, чувствуя, как внутри разливается солнечное тепло, несмотря на дождливый день. — Я буду ждать.

***

Так и повелось. Минджон приходила раз-два в неделю, всегда в разное время, словно проверяя, правда ли Джимин всегда ей рада. А Джимин всегда была рада. Она научилась варить любимый двойной американо Минджон с закрытыми глазами, знала, что та любит сидеть именно у окна, и что если на улице холодно, то Минджон всегда заказывает еще и круассан с миндалем. Они говорили часами. Иногда Минджон приносила наушники и давала послушать новые наброски, и Джимин честно говорила, что она чувствует. Однажды, слушая особенно пронзительную мелодию, она расплакалась прямо за столиком, и Минджон впервые прикоснулась к ней — накрыла своей ладонью её руку, сжала пальцы и прошептала: «Спасибо. Это именно то, что я хотела передать». В тот момент Джимин поняла, что пропала окончательно. Но между ними всегда оставалась невидимая стена. Минджон была звездой, её узнавали на улицах, у неё были концерты, интервью, поклонники. А Джимин была просто девушкой из кофейни. Она боялась сделать шаг, боялась разрушить эту хрупкую дружбу, боялась, что Минджон увидит в её глазах то, что Джимин тщательно скрывала — обожание, смешанное с чем-то гораздо более глубоким и жарким. Всё изменилось в начале декабря, когда выпал первый снег. Минджон пришла вечером, перед самым закрытием. На ней было длинное темно-синее пальто с меховым воротником, щеки раскраснелись от мороза, а в волосах таяли снежинки. — Ты ещё работаешь? — спросила она, запыхавшись. — Заканчиваю. А что случилось? Минджон помялась, что было на неё совсем не похоже. — Мне нужно… мне нужно, чтобы ты кое-что послушала. Но не здесь. Не через наушники. У меня дома есть студия. Хороший звук. Это очень важно. Это новая вещь, которую я никому не играла. Я хочу, чтобы ты услышала первой. Джимин посмотрела на неё. В глазах Минджон было что-то новое — неуверенность, надежда, и ещё что-то, от чего у Джимин перехватило дыхание. — Хорошо, — сказала она тихо. — Только я переоденусь. Они поймали такси. Снег валил хлопьями, укрывая город пушистым одеялом. В машине было тепло и тесно, их плечи соприкасались, и Джимин боялась дышать, чтобы не спугнуть этот момент. Квартира Минджон оказалась неожиданно уютной. Большая, с панорамными окнами, но без звёздного пафоса. Мягкий диван, книжные стеллажи от пола до потолка, и целый угол, заставленный музыкальным оборудованием. Гитары висели на стенах, как картины. — Проходи, — Минджон помогла ей снять пуховик. — Согрейся. Чай? Кофе? Или что покрепче? — Чай, — Джимин всё ещё чувствовала себя неловко. Они пили чай с лимоном на кухне, глядя на падающий снег. Говорили о всякой ерунде, но напряжение росло, наполняя воздух электричеством. — Пойдём, — наконец сказала Минджон и взяла её за руку, увлекая в гостиную. Она усадила Джимин на диван, а сама взяла гитару — ту самую, вишневую, с концерта — и села напротив на низкий пуф. — Закрой глаза, — попросила она. Джимин послушалась. Сначала были просто отдельные ноты. Чистые, прозрачные, как первый снег за окном. Они падали и таяли, рождая тишину. А потом полилась мелодия. Это было не похоже на то, что Джимин слышала на концерте. Там была мощь, драма, виртуозность. Здесь была нежность. Трепетная, робкая, переходящая в страстный шёпот, а потом взмывающая вверх, в крик, чтобы снова опуститься до бархатного полутона. Гитара дышала, стонала, звала. В этой музыке было всё: тоска, надежда, и огромное, пугающее своей силой чувство. Джимин сидела, затаив дыхание, а по щекам текли слёзы. Она не знала, что плачет, пока не почувствовала соленый привкус на губах. Мелодия затихла. Последняя нота растаяла в воздухе, и наступила тишина, наполненная только дыханием двух людей и шорохом снега за окном. Джимин открыла глаза. Минджон сидела, опустив гитару, и смотрела на неё. В её глазах стояли слёзы. — Это тебе, — сказала Минджон хрипло. — Эта музыка… она о тебе. С того самого вечера, как ты сказала про одиночество. Ты видишь меня. Ты чувствуешь меня. Ты единственная, кто слышит не звуки, а то, что у меня внутри. И я… я не могу больше молчать. Джимин, я… Джимин встала. Ноги не слушались, колени дрожали. Она подошла к Минджон, опустилась перед ней на колени и взяла её лицо в свои ладони. — Ты даже не представляешь, — прошептала она, глядя в эти темные, влажные глаза. — Как я боялась. Как я мечтала. Каждую ночь. Каждое утро в кофейне, когда ждала, что ты войдешь. — Чего ты боялась? — выдохнула Минджон. — Что ты не сможешь полюбить такую, как я. Простую. Обычную. Минджон покачала головой, и одна слеза скатилась по щеке, упав на пальцы Джимин. — Ты не обычная. Ты — моя седьмая струна. Та, которой всегда не хватало, чтобы звучание стало полным. Их губы встретились. Сначала робко, неуверенно, словно пробуя друг друга на вкус. Губы Минджон пахли мятой и чаем, были мягкими и тёплыми. Джимин замерла, боясь спугнуть это мгновение, но Минджон углубила поцелуй, притягивая её ближе, запуская пальцы в её волосы. Минджон помогла Джимин подняться с колен и повела её в спальню, не разрывая поцелуя. Они шли, спотыкаясь, останавливаясь, чтобы прильнуть друг к другу, касаясь руками лиц, шеи, плеч, словно не веря, что это реальность. В спальне горел только ночник на прикроватной тумбе, разливая мягкий золотистый свет. За огромным окном бесшумно падал снег, задерживаясь на карнизе пушистой шапкой. В комнате было тепло, пахло деревом и едва уловимо — духами Минджон, теми самыми, цветочными, с ноткой табака. Они стояли друг напротив друга. Минджон, в своей темно-синей водолазке и домашних шерстяных носках. Джимин, в простом светлом свитере и джинсах. Между ними — воздух, дрожащий от напряжения. — Можно? — спросила Минджон, касаясь пальцами края её свитера. Джимин кивнула, не в силах говорить. Минджон стянула свитер через голову медленно, словно смакуя каждый момент. Под ним оказалась простая белая майка на тонких бретелях. Джимин стояла, не зная, куда деть руки, чувствуя себя неловко под этим внимательным, жадным взглядом. — Ты прекрасна, — выдохнула Минджон, проводя пальцем по ключице. — Самая красивая. — Не говори глупостей, — прошептала Джимин, краснея. — Ты каждый день видишь моделей... — Я каждый день вижу тебя, — перебила Минджон. — В этом уродливом фартуке, с растрепанными волосами, уставшую после смены. И ты для меня — самое прекрасное, что есть в этом мире. Она наклонилась и поцеловала место над ключицей, потом ниже, в ложбинку, прикрытую майкой. Джимин выгнулась, запрокинув голову, и тихо застонала. Минджон действовала медленно, но уверенно. Она спустила бретели майки, освобождая плечи, и прильнула губами к нежной коже. Её руки скользнули по спине Джимин, расстегивая застежку лифчика, и через секунду он упал на пол. Джимин инстинктивно прикрылась руками, но Минджон мягко отвела их. — Не прячься, — попросила она. — Пожалуйста. Я хочу тебя видеть. И Джимин позволила себя видеть. Позволила этим темным глазам, горящим желанием и нежностью, рассматривать себя. Минджон смотрела так, словно перед ней было величайшее произведение искусства. Она коснулась губами соска, сначала одного, потом другого, легко, едва касаясь, дразня. Джимин закусила губу, чтобы не закричать, и вцепилась пальцами в плечи Минджон. — Не сдерживайся, — прошептала та, поднимая голову. — Я хочу слышать тебя. Она помогла Джимин избавиться от остатков одежды и уложила её на широкую кровать, на прохладные простыни. Сама Минджон разделась быстро, без стеснения, и Джимин наконец смогла увидеть её всю. Тонкую, изящную, с длинными ногами и узкими бедрами, с маленькой, но красивой грудью и россыпью родинок на плечах, похожей на звездную карту. — Ты как музыка, — выдохнула Джимин, проводя рукой по её боку. — Идеальная. Минджон рассмеялась тихо и накрыла её тело своим, прижимаясь всем телом, давая почувствовать тепло, жар, биение сердца. — Музыку пишут для таких, как ты. Чтобы тебе было не одиноко, — ответила она, целуя уголок губ. Их тела сплелись. Поцелуи становились глубже, жарче, руки смелее. Пальцы Минджон, привыкшие извлекать из струн неземные звуки, теперь извлекали стоны из Джимин. Она двигалась медленно, изучая, запоминая каждую реакцию, каждую дрожь, каждый вздох. Она находила чувствительные места, о существовании которых Джимин и не подозревала, и доводила её до исступления, то ускоряясь, то замедляясь, играя на её теле, как на самом совершенном инструменте. Джимин отвечала ей тем же, сначала робко, потом смелее, наслаждаясь тем, как выгибается под её руками Минджон, как срывается её голос, как она выкрикивает её имя, когда Джимин находит ритм, заставляющий их обеих лететь в пропасть. В какой-то момент мир перестал существовать. Осталась только комната, золотой свет, снег за окном и две девушки, сплетенные в единое целое. Их дыхание смешалось, стоны переплелись с шепотом имен, а тела двигались в одном ритме — ритме любви, ритме страсти, ритме музыки, которую они создавали вдвоем. Джимин закричала, впиваясь ногтями в спину Минджон, а та застонала, уткнувшись лицом в изгиб её шеи. Волна наслаждения прокатилась по телам, оставляя после себя дрожь, слабость и удивительное, ни с чем не сравнимое чувство полноты бытия. Они лежали, тяжело дыша, переплетенные, мокрые от пота, и не могли поверить, что это случилось. Минджон первая пришла в себя. Она приподнялась на локте и посмотрела на Джимин. Глаза её сияли. — Ты в порядке? — спросила она хрипло, убирая влажные пряди волос с её лба. Джимин улыбнулась, чувствуя, как по щеке снова катится слеза, но теперь это были слезы счастья. — Я больше чем в порядке. Я… я даже не знаю, как это называется. — Это называется «дом», — ответила Минджон и поцеловала её в закрытые веки, в мокрые ресницы, в соленые губы. — Ты мой дом, Джимин. Она накрыла их обоих одеялом и прижалась теснее, спиной к груди Джимин, обхватив её руки своими. Снег всё падал. Город за окном засыпал, укрытый белым покрывалом. А в маленькой вселенной, имя которой — Ким Минджон и Ю Джимин — царили тишина, покой и та самая музыка, которую слышат только двое. Их седьмая струна звучала идеально.