Уйти на три часа.

Айтрапед всегда был хорош собой. Возможно, даже чересчур, чтобы быть правдой. Его утонченные черты, красивое лицо, яркие и острые глаза всегда были как визитная карточка. Его походка с качающимися в стороны бедрами, немного задранный нос и по истине идеальные волосы, отражающие свет от количества лака и собственного сияния в укладке, все кричало о нем как о идеалной личности. Было ли это правдой? Совершенно нет. Но цепляющим, завораживающим и эффектным он действительно был. Наверное, поэтому никто не ставил под сомнения его личность на людях. Никому не было дела, правда ли то, как он смотрит, как ходит и правда ли то, что он говорит. А говорил он задорно и лаконично одновременно, говорил остро, тянуще, как карамель, которая чересчур горячая для твоего языка, но слишком застывшая для твоих зубов. Он резал словом, ему хватало власти, что он получил к своим рукам одним лишь показным образом, чтобы устранить кого он сам пожелает. Айтрапед не был из тех, кто мстил бы, злился бы и гонялся в переулках за обидчиком. Зачем? У него столько внимания, столько обожателей, поклонников, что слали письма для него пачками, столько возможностей и истинной власти, что за него толпа набросится не просто на человека, на которого он указет пальцем с идеальным маникюром, но и на того, кого сама в себе разглядит как возможного предателя идеалу. Айтрапеду это нравилось. Даже не наскучало ни на секунду. Он лишь игриво качал бокалом в руке, идеально вытянувшись, смотря с легкой ухмылкой на то, как к нему пытались подойти абсолютно все, кого он очаровывал. Иногда ему приходилось в своих целях пользоваться этим самостоятельно, но большинство велись легко и просто. Не всегда люди, замечая красивых вокруг себя, верили в то, что они могли бы обратить внимание на них. Потому Айтрапеду было легко внушать в чужие головы, что он, такой идеальный до чертиков, был готов подать руку помощи недостойным. Станцевать, угостить выпивкой, посмотреть в их сторону. Девушки визжали от этого, парни смущались и мялись. Поэтому Айтрапеду, наверное, они нравились больше. Любил ли он? О, никогда в жизни. Любовь это чувства, чувства это слабость. Никогда в жизни он бы не выбирал любить, ведь это больно, это низко, недостойно его. Вот чтобы любили его он был согласен. Но самому? Нет, потому что в его голове проявления любви всегда были к нему. Стал бы он унижаться ради кого-то так же, как унижаются ради него? Ответ можно даже не говорить вслух, все и так предельно ясно. Но нравилось ли ему крутить интрижки? Да, вполне себе. Не постоянные, не частые, но время от времени более состоятельный господин, неплохой лицом, который мялся бы перед принципом "я не такой" и "второго шанса с ним может не быть" цеплял внимание. Не со всеми из них что-то заходило дальше танца, выпивки, лишь единицы за всю жизнь могли добиться от Айтрапеда истинного расположения к себе. Айтрапед был очень избирательным. Неудивительно, принимать знаки внимания и приближать к себе было очень разными явлениями. Потому он мог бы вспомнить имена всех человек, что были достойны чести получить хотя бы что-то дальше флирта и касаний. Их было двое за всю жизнь. Двое, что зашли дальше. А потом появился он. Третий. Айтрапед не спешил домой. Ему было лестно получить сегодня много внимания в баре, послушать слухи и выпить немного дорогого вина. Он не любил машины и такси, предпочитал ночной город. Неспешную прогулку домой, светлячков около фонарей, рассматривание света в окнах. Ему казалось, что весь мир лежит перед его ногами в этот миг. Все были беспомощны перед этой утонченной, высокой фигурой, который в своей голове хранил иные от очаровательной улыбки мысли. Это было забавно. Айтрапеду нравилось, что люди глупы. Потому он знал, что они станут жертвой в этой ночи, а он нет, совершенно нет. Его квартира была в ухоженном, приличном, но довольно обычном доме. Район был действительно элитным, но ничего вычурного. Айтрапед давно выучил то, что нельзя показывать напоказ золото, иначе все расценят это как показательную демонстрацию и хвастовство. Он не хвастунишка, наоборот, хранил в себе больше, чем видели даже в самые яркие моменты. Потому он демонстрировал свою власть, свое расположение очень сдержанно. Так же неспеша ждал лифт, свой этаж, перебирал ключи в кармане и искал свой. Квартира встретила тишиной. Почти тишиной. Айтрапед вдыхает запах от диффузора в коридоре. Свежая мята. Он любит такие освежающие и бодрящие запахи. Заходит, неспеша снимает обувь и свое пальто, проверяет дверь на то, надежно ли закрыта. Он знает, фанаты бывают безумны, стоило всегда проверить, нет ли вероятности, что кто-то проследит за ним и попытается проникнуть любыми способами. Тем более, они оказались бы в ловушке. На его территории куда сильнее, чем вне нее. Айтрапед тихо мычит себе какую-то мелодию под нос, пока стоит в ванной. Поправляет внешний вид, умывается, смывая легкий макияж глаз, которыми любил их подчеркивать. Моет тщательно руки и еще раз смотрит на себя. Каков красавец, на что даже цокает довольно, улыбаясь самому себе, прежде чем медленно пошагать из ванной. Шаг. Шаг. Шаг. Тихий скрип двери. Айтрапед не включает свет. Ему нравится больше. Он как кошка идет мимо темноты, огибая намеренно свою двухспальную кровать, чтобы подойти к собственному столику с зеркалом. Опирается о него руками, непринужденно рассматривая себя в отражении. Сбоку доносится лишь легкая вибрация. –ну как ты тут? Не устал?–медленно ухмыляется Айтрапед, не переводя взгляда и не обращая внимания, будто говоря все буднично, вернувшись с работы, любимому коту или жене. Не важно.–прости, я немного задержался, хотел посмотреть на город... Взгляд все таки скользит вбок. Он оглядывает ту картину, что оставил здесь часа 3 назад и попросту ушел. Немного смятые простыни на кровати, на которых лежало тело. Грудь вздымалась очень нервно и судорожно. Видно, что сил у несчастного парня уже не осталось. Конечно не останется. Ему безумно тяжело. Глаза его спрятаны за излюбленными черными очками, что были так заботливо нацеплены именно Айтрапедом. Шанс чудесно помнил, как изнывающе и умоляюще мычал прямо здесь, а Айтрапед лишь мило нацепил эти очки и поцеловал его в нос на прощание. Сколько раз он его проклянул? Немеренно. Его тело дрожало. Руки были прикованы к кровати наручниками и запястья заметно стерлись в попытке содрать те и сделать хоть что-то. Огибая все эти подрагивающие черты груди и живота, внизу плавным узором шли веревки, перехватывающие чужие ноги в позу лягушки. Те были сжаты вдвое и Шанс мог лишь пытаться те сводить, но те устали так, что уже попросту лежали и дрожали мелко под каждое движение внутри. Шанс, судя по всему, пытался перемещаться в стороны, так как след от смазки, которая вытекала из его скользкого нутра, тянулась под его бедрами в разных сторонах, а не на одном. Та уже кажется пропитала кровать насквозь и не собиралась останавливаться. В открытом нутре настойчиво что-то вибрировало. Полностью этот ярко-розовый вибратор видно не было, лишь панелька внизу и едва видный конец, который и выдавал вибрацию, которая уже так долго раздражала стенки кишки. Шансу было горячо. И плохо. На его члене находилось сдавливающее кольцо и он не мог даже кончить. Было ли это опасно? Да, было. Но в этом и сошлись эти двое. Шанс любил риск, а Айтрапеду нравился чужой измождённый вид. Растрепанные серые длинные волосы по кровати, умоляющий тон скулежа и мычаний, ведь на стонах горло уже устало, такое вспотевшее, уставшее тело и то, как на чужой голос Шанс сразу начал пытаться тянуться в его сторону. Айтрапед не слышал чужих слов, но ощущал, как умоляюще на него сквозь очки смотрели и как Шанс, наверняка, проклинал его по тридцать раз, но умолял сейчас избавить его от страданий. Айтрапед только ухмыльнулся, поправляя волосы и доставя из ящичка расческу, неспеша прочесывая свои волосы и наслаждаясь чужим видом. Шанс все еще пытался перевернуться в его сторону, но наручники и особенности связки ног не позволяли это сделать. Превосходно. –что, волчонок, тебе уже не так нравится? Когда я только касался к тебе, разрабатывал своими пальцами и нежно втолкнул в тебя эту штуку, тебе нравилось...–холодно усмехнулся Айтрапед, получая в ответ негодующе-уставшее мычание.–ну-ну, щеночек, не гавкай, я не давал тебе права голоса. Я что, не прав? Расческу отложили в сторону, медленно все таки подходя к кровати, еще наслаждаясь чужим видом. Прохладные пальцы Айтрапеда медленно опустились на чужую грудную клетку, на что та замерла, пока по ней выводили узоры. Пальцы опустились ниже, проходя по животу и после мучительно коснулись члена. Шанс сразу заскулил, вытягиваясь то ли на встречу, то ли наоборот убраться подальше от дразнящих касаний. –ты и твой член уже во всю готовы, как я погляжу? Какой красивый, Шанс, все еще удивляюсь, такая чудесная форма...тебе так идет, когда все здесь сдавливает...–хихикает себе дальше Айтрапед, мягко хватая пальцами чужую головку и водя по ней, заставляя бедного страдать все сильнее. Превосходно. Айтрапеду безумно нравится то, как Шанс под ним гнется. Наследник целой империи, не просто состояния, будущий хранитель очень больших тайн и знаний, а так же владений, в которые нельзя будет входить. Человек, которому по статусу близок будет скорее Теламон, чем некий красивый, но обычный Айтрапед. И все равно, эффект очарования сработал. И вот теперь он тут. С вибрирующим и хлюпающим внутри вибратором, умоляющий освободить его. Айтрапед тянется к ремню. Звякает им, снимает и откидывает в сторону, пока руки тянутся к чужим уже обкусанным губам. Он проводит по ним, после едва открывая чужой рот, пока расстёгивает ширинку. Довольный вздох, пока водит напряженной и уже открытой головкой по чужим губам, прежде чем мягко толкнуться в чужой рот. Шанс принимает беспрекословно, заглатывает и берет полностью. Айтрапед тихо стонет под чудесный, мягкий язык внизу, который облизывает старательно каждую вену напряженного члена, особенно внутри такого послушного, мокрогого, горячего рта. Головка проходится по расслабленным стенкам горла. Идеально. Шанс старается, берет по основание и даже не смотря на то, что Айтрапед скорее сжимает и держит на месте за волосы, все равно двигает головой и сам. Чудесный. Айтрапед несдержанно шлепает его по бедру, получая мычание, что заставляет все вибрировать. Сперма обжигает чужой язык. Айтрапед не спешит выйти, переводя дыхание, пока Шанс сглатывает все послушно так же, как и в любой другой раз. Руки сами тянутся вниз. Поглаживают красивые бедра, сжимают те, едва царапая, а после к вибратору, очень медленно вытягивая тот, еще немного внутри двигая, заставляя Шанса нетерпеливо дрожать и стонать от того, что его продолжают мучить. Наконец-то более спокойствие. –ты был хорошим песиком, Шанс. Ты умничка. Ты заслужил это...–с придыханием довольно говорит Айтрапед, закрепляя свои слова поцелуем в чужое колено. Он редко целует. Только тогда, когда Шанс искренне заслужит это. Наконец-то кольцо на основании члена открепляют. Айтрапеду даже не надо движений, одно то, как он осторожно снял сдерживающую приблуду с члена Шанса, как тот запульсировал и с громким вскриком Шанс несдержанно кончил и сам. Оргазм был долгий и изнуряющий. Он выбил из Шанса душу, силы и желание еще хотя бы раз соглашаться на эксперименты от Айтрапеда. Ослепляюще. Сладко. Горячо. Но так, что темные пятна перед глазами перестали быть частью зрения, а стали полностью картиной, что Шанс видит. Он дрожаще улыбается. Его целуют в нос. Теперь это проблема Айтрапеда, как отвязать чужие ноги, руки и заняться уборкой. Шанс, к сожалению, будет еще пол ночи надеяться на мазь.