Лесная дева.

Весна вовсю украшала уютный лесной мирок гирляндой ярких красок. Природа медленно пробуждалась от трехмесячного зимнего сна. Снег таял везде, где его затрагивали дневные солнечные лучи. Свисающие с веток, прозрачные сосульки наполняли лесную чащу волшебным звоном капели. Туман первым встречавший рассвет, серым полотном стлался над землёй, оврагами и путался в кустарниках. Жемчужные капли росы сверкали в лучах ласкового весеннего солнца. Всё это создавало некую магическую атмосферу, к которой примешивалась такое нежное и одновременно звонкое пение лесных птиц; воркование голубей, мягкие мелодичные трели дроздов синиц и зябликов воплощались в целый оркестр, созданной самой природой. Это была песня ранней весны, гимн заново рождавшийся жизни. Нетронутая человеком чащоба, годами сохраняла свой первозданный неизменный вид. Дыхание земли, шумный говор деревьев ветра рек и ручьев – вполне привычные звуки. Из всех времён года Кайса выбирала именно весну – пору, когда имелась возможность вдохнуть полной грудью и почувствовать запах распускающихся по оврагам белоснежных ландышей, прекрасных фиалок с нежно-розовыми лепестками и душистой сирени. Молодая эльфийка считала себя неотделимой частью этого райского уголка, лесной массив был для неё родным домом, который нужно было старательно оберегать от разрушения и от незваных гостей. Иначе последствия будут необратимы. Но в один прекрасный вечер всё изменилось. Ярко-красная полоса заката растеклась по темнеющему горизонту. С дневными трудами было покончено, и теперь Кайса была свободна. Расположившись на невысокой ветке раскидистого дерева так, что было спрыгнуть, она созерцала гаснущее на горизонте солнце, которое своими лучами едва касалось верхушек темнеющих деревьев. Вечернее время суток, особенно весной считалось у неё и её народа периодом, когда день сменяется ночью постепенно, как было задумано самой природой. Утихали птичьи песни, дневные существа прятались по своим убежищам. Любой звук, даже самый тихий таял в ночных сумерках. За исключением одного. Раз за разом звучащий то тише, то громче напев не принадлежал к ныне существующим звукам. И всё-таки частично в нём было что-то родное своё. Кайса прислушалась. Мотив один и тот же, как будто кто-то взял чужую песню и переделал её на свой лад. Кто же этот обладатель чудесного заманчивого голоса, так близко напоминающего птичьи трели? Надо проверить. Спустившись с дерева, она осторожно направилась в сторону таинственной мелодии, двигаясь так, словно опасалась быть замеченной. Ни одна веточка не хрустнула под её шагами, ни один листочек не зашуршал. Не наугад, а по собственному опыту Кайса выбирала тропу. Ясный отсвет костра, пылающего вдали, служил ей верным ориентиром. И знаком о появлении незваных гостей. В всполохах пылающего огня, в запахе едкого дыма таилась скрытая угроза. Кайса замерла в густой тени старой ели, почти физически сливаясь с шершавой корой и холодной хвоей. Её зрачки, привыкшие к ночному лесу, расширились до предела, жадно поглощая каждый блик от костра. Раньше люди были для неё лишь грубыми пятнами в пейзаже, существами, чей приход знаменовался лязгом железа, резким запахом пота и гари. Но этот... этот казался инородным телом в самой ткани леса, и в то же время — удивительно уместным. В его движениях не было привычной человеческой жадности — той суеты, с которой они обычно кромсают ветки или роют землю. Он сидел неподвижно, подперев щеку широкой, испачканной в золе ладонью. Его голос, переплетаясь с уютным треском поленьев, выводил мелодию — ту самую, что Кайса слышала в колыбельных своего народа, но переиначенную, обросшую земной, грубоватой тоской. От этого звука у эльфийки странно затрепетало сердце, словно в груди забилась пойманная птица. Её охватило болезненное, почти пугающее любопытство. Он выглядел таким временным, таким пугающе недолговечным на фоне вековых исполинов-сосен. Эта хрупкость смертной жизни, которая могла оборваться от одного неверного шага или случайной стрелы, вызвала в Кайсе необъяснимую, опасную нежность. Она видела в нем не врага, а редкое, диковинное существо, которое хотелось не прогнать, а... изучить. Юноша шевельнулся, нарушив неподвижность ночи. Его пальцы, огрубевшие от работы, но удивительно бережные, подбросили в огонь сухую ветку можжевельника. Пламя на мгновение присело, словно раздумывая, а затем с яростным треском вцепилось в сухую хвою. Густой, одурманивающе ароматный дым поплыл в сторону Кайсы сизым призраком. Она замерла и невольно втянула его ноздрями. Запах смолистой горечи можжевельника внезапно смешался с чем-то инородным — тяжелым запахом обжитого дома, ржаного хлеба и далекой соленой воды. Это был запах "других", запах людей, от которого у лесного народа всегда холодела кровь. Юноша вдруг замолчал. Его песня, еще секунду назад дрожавшая в воздухе, оборвалась на полуслове, оставив после себя звенящую, вакуумную пустоту. Тишина леса стала давящей, почти осязаемой. Он не вскочил, не схватился за нож, висевший на кожаном поясе, — в нем не было агрессии охотника. Он просто замер, как замирает зверь, почуявший невидимую угрозу. Он не увидел движения, не услышал даже шороха — Кайса умела быть тише самого тумана, стелющегося по оврагам. Но по его коже, по натянутым, как струны, мышцам спины прошел невидимый электрический разряд чужого, немигающего взгляда. Воздух вокруг костра в это мгновение словно превратился в густой, вязкий кисель, через который было трудно дышать. Он медленно, преодолевая сопротивление собственного беспокойства, повернул голову в сторону густых еловых лап, где затаилась эльфийка. Его лицо, выхваченное из темноты всполохами огня, казалось отлитым из темной бронзы, суровым и сосредоточенным. Он весь обратился в слух, впитывая ночную прохладу и аромат пробуждающегося леса, пытаясь вычленить в нем ту самую, единственную странную нотку. — Эй... — голос его прозвучал низко, хрипло, словно он долго молчал до этого. — Кто здесь? Покажись! Кайса замерла, почти физически врастая в шероховатую кору старой ели. Она перестала дышать, боясь, что даже облачко пара от её дыхания в холодном воздухе выдаст её убежище. Сердце в её груди колотилось так яростно и гулко, что ей казалось — этот ритмичный стук отдается в самой земле под ногами человека. Она видела, как крошечные искры костра отражаются в его расширенных, почти черных в этой темноте зрачках. Антеро всматривался в сумрак, пытаясь проткнуть его своим человеческим, несовершенным зрением, которое видело лишь пятна и тени там, где Кайса видела каждую иголочку. Юноша не выдержал этой давящей, многослойной тишины. Он плавно поднялся с поваленного бревна, которое служило ему сиденьем. Огромная, ломаная тень от его фигуры метнулась по стволам сосен, на мгновение накрыв Кайсу холодным покрывалом, словно само небо решило спрятать её от его глаз. Он сделал первый шаг. Тяжелый, уверенный сапог из грубой кожи смял подтаявший снег и перемешал его с прошлогодней бурой хвоей. Хруст обледеневшего сучка под его весом прозвучал в абсолютной тишине ночи как громкий выстрел. — Эй, кто здесь? — повторил он, уже тише, почти просяще. Он стоял так близко, что Кайса чувствовала исходящее от его тела тепло — человеческое, живое, пугающее. Его ладонь непроизвольно потянулась вперед, пальцы разжались, словно он хотел коснуться самой темноты. В этот миг Кайса увидела, как на его шее, прямо над краем льняного ворота, испуганно и быстро забилась жилка — его жизнь, такая хрупкая и пульсирующая, была сейчас на расстоянии вытянутой руки. - Покажись, прошу тебя, - голос юноши прозвучал за долю секунды настолько мягко и нетерпеливо, что Кайса уже дважды успела упрекнуть себя за собственный страх. Зачем она вообще прячется? Он же вроде не собирался причинять ей вред. Моментально скинув с себя защитную маскировку, эльфийка свободно показалась из-за дерева. Её лицо при свете яркого пламени костра выглядело ещё красивей.