Мог ли он ненавидеть?

Когда он касался его тела, внутри всё ещё теплилась слепая надежда ощутить под пальцами живую, горячую кожу и мерную пульсацию крови. Но ладонь неизменно встречала лишь то, из чего была сотворена его собственная оболочка, — холодный полимерный материал, кое-где тронутый свежей краской. К левой руке Ромео прикасаться не хотел: мёртвый металл был безжалостнее любого другого напоминания. Он слишком явно твердил о том, что это тело, распростёртое на гранитных плитах, принадлежит не его дорогому другу, а лишь пустой марионетке, вынужденной плясать под нитями своего создателя. Король не раз спрашивал себя: способен ли он ненавидеть Пи? Того, кто стал причиной, по которой из его собственной груди безбожно и жестоко вырвали сердце, чтобы превратить его в источник чужой жизни. Ромео помнил всё: как оно ещё трепетало в пальцах Джеппетто, как горячая жидкость, медленно остывая, стекала по запястьям, пятная белый халат, и как приторно-сладкий запах разлагающейся плоти ударял в ноздри, заставляя содрогаться от горечи и омерзения. Он был благодарен судьбе за то, что, в отличие от Карло, его личность уцелела: он всё ещё мог называть себя по имени, помнил тепло рук наставницы и то, как привычно должна лежать в ладони шпага. Но от воспоминаний, впитавшихся в него в тот миг, когда скальпель входил в тело, Ромео хотел бы избавиться навсегда. Порой они подступали к горлу фантомным, тошнотворным комом. Поразительно, на что способна разумная марионетка, не правда ли? Однажды он пришёл к выводу, принёсшему странное утешение: нет, он не способен ненавидеть Пи. Если бы тогда, в миг смерти, ему даровали право выбора — он поступил бы так же, как его вынудил Джеппето. Его жизнь, и без того короткая, уже надломленная от пронзившей его каменной болезни, могла стать полезной. И Король, не колеблясь, снова отдал бы её за лучшего друга. Потому он не гневался — лишь бесконечно печалился. Печалился о том, что от Карло осталось только тусклое свечение эрго внутри куклы, сработанной Джеппетто, и имя, навеки выжженное в памяти. Когда он очнётся, Ромео позволит ему сразиться с собой. Король не будет биться в полную силу, он оставит открытыми самые уязвимые, мягкие места. И если меч Карло покорит его, пронзив ту пустоту, где когда-то билось сердце, — он примет свою судьбу. Легко, с улыбкой, как освобождение от долгого, томительного ожидания. Наверное, именно так и ощущается настоящая свобода.