из рук в руки

— во сколько тебе завтра на пары? — рука чана в волосах, ворошит пальцами то, что и так уже давно стало беспорядком (наверняка ещё на том моменте, когда сынмин натянул капюшон на волосы).  сынмин ведёт носом по рёбрам, скользит ниже, губами слепо цепляясь за кожу. оставляет в случайных местах короткие мокрые поцелуи, но не слишком настырно — не припечатывает, не метит. он — маленький случайный ураганчик, лёгкий и едва влажный дождик ранним утром, когда выходишь покурить у подъезда. ничего серьёзного и весомого. баловство, шалость, игра — он всё то, чего никогда в себе видеть не хотелось бы. но это раньше: там, где над кроватью висели плакаты, выдранные из журналов, и акварельные скетчи на вырванных из случайных тетрадей страницах, там, где длинные волосы скрывали родинки на шее, когда отрастали. там, где пахло сожжённой палкой — нет, палочкой — благовония.   сейчас — другое. сейчас есть разбитая кружка с клубничками, осколки которой никак не удаётся выгрести из-под кухонного гарнитура, а ещё есть пластинки, ровным рядом стоящие на полке, и сообщения, что догоняют ранним утром. ещё есть несколько пачек кофе, стоящих почти что по линейке, и свободное место на обувной полке. сынмин никогда не ставит туда свои кеды-кроссовки-сапоги-туфли. большой вопрос, конечно, из вредности или из сознательных каких побуждений своего абсолютно бессознательного мозга? ответа он не знает. — ты не здесь.  сынмин фыркает прямо в живот, пальцами цепляясь за ремень, и, не удержавшись, целует чуть настырнее, чем обычно. забраться под пояс — та ещё задачка, сегодня он затянут сильнее, чем всегда. джинсы сидят так восторженно-плотно на тазовых костях, что хочется их скорее разодрать, чем аккуратно стянуть.  — где же я тогда? — он вскидывает голову, ершисто щуря глаза, и пригибается ниже, словно кошка, что пытается скрыться в траве; подбородок наверняка больно утыкается в живот. колени чана плотно зажимают его в плечах; глаза — сковывают тем, как цепко оглядывают.  когда этот капкан успел схлопнуться? тогда, когда он пытался пропихнуть пальцы под ремень, едва не оцарапав кожу? — догадки есть, но вряд ли ты не будешь огрызаться. — чан невесело улыбается одним лишь краем рта. так прав, что это даже тошно — сынмин выдёргивает руку из чужих штанов, всё-таки оставляя красноватые полосы от ногтей. это его метки об опасности, его «не открывай рот дальше» черта. очень по-детски, но он и не называл себя никогда взрослым, даже когда начал расплачиваться самостоятельно за коммуналку.  чужие пальцы снова ворошат волосы. сынмин тяжело вздыхает и, прикрыв глаза, рывком поднимается с чужого тела. оказывается, что колени не держали его настолько крепко, как казалось, а взгляд, если его не видеть, и вовсе над ним не властен.  но чужую руку, так легко, тряпично, выпавшую из волос, хочется почти что оплакать.   — тогда лучше оставь их при себе. ты знаешь, что мы их оба не любим.  чан движется на простынях, шурша ими, но сынмин всё равно не открывает глаза до тех пор, пока тех не касаются кончиками пальцев, а после — жмурит сильнее. может, он сейчас выдавит ему глазные яблоки, чтоб больше не видеть бесстыжего взгляда? сынмин бы, если честно, не удержался, если б ему позволили с собой так поступить, но что там у чана на уме? — будешь кофе? и всё. никаких упрёков, ругани, попыток влезть в голову. никаких просьб препарировать и ковырнуть череп, никаких каверзных вопросов, и, как только черта — черты, красные чёрточки на коже — проведена, так и никаких попыток наступления.  непривычно — слабое и хлипкое слово для того, что бьётся под горлом в страхе, когда привычный паттерн нарушен. и это так глупо, ведь он не привычен уже пару лет, ведь паттерн чужой, не вхожий в эту квартиру, не прилипший ни разу к этому человеку. чан снова гладит его волосы и сынмин, сдавшись, подворачивается под руку. глаза открывать всё ещё не хочется — мало ли, что там на чужом лице? зря он, наверное, взбрыкнул. сейчас мог бы пропускать в горло, приладив чужие пальцы на затылок; мог бы наслаждаться видом судорожно дрожащих в неровном дыхании ребёр и поплывших глаз. такой ведь и был план, когда он, словно гончая, аккуратно загнал чана в спальню, как в клетку. хотя чан — едва ли кролик и добыча. скорее кто-то, кто позволяет с собой играть, довольно помахивая хвостом. зубы у него далеко не игрушечные и если сомкнутся на шее, то со звуком, достойным самых кроваво-неприятных хорроров с самыми клыкастыми монстрами. — у меня от кофе изжога последнее время. — сынмин приоткрывает глаза медленно, почти сонливо, и боязно смотрит на чужое лицо. взгляд у чана такой трогательно-внимательный, глубокий, влюбленный, что хотелось бы помечтать, что смотрит он совсем не на него, не на сынмина. и как-то очень нечестно, несправедливо, что сынмин знает наверняка. такой взгляд — точно ему.  — значит чай.  чан целует его в лоб, прижавшись губами на пару секунд, и, сползая с кровати, ещё раз мимолётно неуклюже цепляется пальцами за волосы. треплет, как щенка.  что-то в этом всём ощущается очень неправильно. сынмин пялится на пустое место: вмятины на простыни, сбившаяся подушка и блестящие металлом уголки презервативов, что из-под неё выглядывают. хочется поёжиться, хочется сжаться в маленький нелепый комочек, безмолвный и смешной — что-нибудь типа маримо, или как их там, — и перестать так много думать.  он таращится на собственные пальцы, где краснеет неровная подранная уродливая кутикула, как всегда бывает весной — уже второй подряд, — ведь весной все головные болячки бьют усерднее, больнее. и особенно больно они грызутся, если у одной из них есть имя, лицо и день рождения где-то посреди этой самой весны. может, чан коллекционирует всякие битые вещи? сынмин не замечал за ним такой тяги, но ведь что-то заставляет его открывать дверь из раза в раз и писать сообщения ровно тогда, когда у сынмина бессонница; что-то же шепчет ему на ухо такие вещи, которые не дают сынмина прогнать.  он никогда особо ни о чём не спрашивает — из того, что может касаться этой проблемы с именем, знакомым им обоим, ведь об остальном он спрашивает очень много, — как будто видит и без вопросов все его странные загоны и понимает причину каждого безмолвного зависания в стену, потолок и прочие вещи-поверхности.  сынмин хочет что-то сказать, но когда он раскрывает рот, оказывается, что чан уже гремит посудой на кухне. мыслями его сожрало конкретно и основательно, да жаль что не проглотило — так, пожевало лениво да сплюнуло.  ноги гудят от того, что затекли — шуршание помех телевизора под кожей, — когда сынмин пытается слезть с кровати.  — блядство. — он снова жмурится, на этот раз прикладываясь лбом к дверному косяку, и устало мычит, бестолково вертя голеностопом. вот бы вырезать дурацкую часть мозга, про который в универе говорят очень лестные вещи, чтоб он правда был светлым и умным, а не гниющим; чтоб тупая боль не грызла его каждый раз, когда наступает конец марта и когда очередной его приступ бездумного зависания приводит его к стеллажу с пастелью.  вот бы чувства можно было из себя выкорчевывать тяпкой. какой-нибудь маленькой, почти игрушечной, чтоб раз — и всё; чтоб никаких сорняков и обманчиво забавных-милых-ярких одуванчиков, которые пускают корни настолько глубоко, что не знаешь, куда же деваться. — ты идёшь? там чайник вскипел. чан оказывается у его коленей, когда сынмин раскрывает глаза. он жмётся губами к бедру и растирает меж пальцев икры, которые уже и не шипят-сбоят; он улыбается ласково и самую малость встревоженно; он смотрит настолько понимающе, что сынмину хочется дать ему по лицу.  — зачем ты это делаешь? — потому что от кофе у тебя изжога. — чан хихикает, выпрямляясь, и жмётся губами к губам. не просит и не ждёт ответа — отстраняется тут же, довольно облизывая губы так, словно ему дали что-то вкусное; словно он не пытался добиться взаимности от мраморной статуи, застывшей в глупой позе. сынмин вяло бьёт его по плечу ладонью, там же её и оставляет.  — ты знаешь, что я… — слова — наждак. каждая буква усердной жёсткой крупинкой сдирает гортань, оставляя за собой неприглядные раны и лохмотья. сынмин прокашливается, сжимая в пальцах ткань чужой футболки, — я не… — не про кофе и чай, ага. — чан берёт его за свободную руку, переплетая пальцы, и склоняет голову набок, до смешного нелепо и низко, так, чтоб щекой упереться в костяшки сынминовой ладони, лежащей на плече. — просто. — просто? — потому что люблю тебя. сынмин отшатывается, закрывая ладонями лицо. безумно прямые слова, такие ужасающие среди всего бреда про чай и кофе; такие, словно на тебя несётся товарняк, а ты, залипнув в наушниках с шумоподавлением, ни о чём и не подозревал до этого. чан едва слышно вздыхает, шагая ближе.  его ладони, тёплые и твёрдые, ложатся на плечи, оглаживают привычными уже движениями. они гладят шею и загривок. они лезут в волосы, пуская пряди сквозь пальцы.  — не делай из этого трагедию. — я не могу… я пока не могу сказать… — сынмин давится воздухом, бубня глухо и горько. чан отнимает его ладони от его же лица. смотрит уверенно, прямо, не винит ни в чём ни единой клеткой своего лица, не винит уголком губ или взглядом. никак. сынмин проглатывает ком. — не после него. после него прошло два с лишним года. из этого времени они вместе — или что это? сложно назвать это «вместе» — уже почти год. чанбин обычно фырчит и говорит, что у если у сынмина тревожно-убегающий — нет, не избегающий, сынмин, заткнись и не смотри так на меня, тут в другом шутка — тип привязанности, то у чана — спокойно-догоняющий.  — вот из этого и не делай. чай скоро остынет.  сынмин кивает, упрямо пялясь в чужие глаза. что-то хочется сказать. чан усмехается и слов вставить не даёт, потому что снова заговаривает сам. — знаешь, я точно не смогу тебя бросить — мы ведь даже не встречаемся. — он смешливо морщит нос, ладонями снова и снова гладя шею и плечи. — ты всегда можешь уйти, если захочешь. тут нечего бояться. пойдёшь в другие добрые руки там, всё такое.  странно, что в ушах после этого не звенит. ему не сказали о любви и не признались в верности, не пообещали увести под венец и не вложили сердце в ладони, но ощущается почему-то даже лучше. может, чан правда коллекционер изломанного — уж больно он хорошо с ним управляется. сынмин, сглотнув горечь, кивает. — окей. но я… никуда пока не хочу уходить. — как это? а как же на кухню, чтобы чай попить? — чан склоняется ниже, носом тычась в нос, точно игривая псина. — кому я его заваривал? — да иди ты. — сынмин, вздохнув, закатывает глаза и, пихнув чана, сам идёт в кухню. улыбку скрыть закусыванием губ так и не выходит.