but i wanna hold you

как заново учиться ходить. тоджи держит его стопы в своих руках и двигает ими, пока наоя сам не привыкнет. он бы давно привык, если бы поверхность была другая. так – спирает дыхание, особенно, когда наоя смотрит. но даже если отвести глаза, спрятать взгляд в стыки половиц, то дышать тяжело, не допускать дрожи – даже тяжелее, а не краснеть мочками ушей – это и вовсе невыполнимо.  тоджи-кун сказал, у наои длинные ресницы. наоя выглядит очень сносно, когда прячет глаза под ними – длинными и чёрными, ярко выделяющимися теперь, когда он покрасил волосы. у наои должна была быть действительно красивая мать, но он её не помнит. и вообще, нечего говорить о женщинах, тоджи-кун.   – тогда вернёмся к началу.  ему повторять не следует. изнанка ладоней горячая и шершавая, и тоджи оглаживает его прохладные стопы от выпирающей острой щиколотки до начала большого пальца. на его ступнях, под кожей цвета разведённого водой молока, красивые голубые вены. если тоджи лизнет их, по вкусу будет – снег.  если тоджи поднимет руки чуть выше – наоя вздрогнет, как взятый за уши кролик. икры и изнанка бедра у него –самые чувствительные части тела в принципе – за исключением, разве что, пульсирующего клитора под тканью фундоши – и наоя терял сознание каждый раз, когда тоджи ебал его между бёдрами, заставляя сжать ноги. всё было таким липким, покрытым смазкой, блестящим на вид, скользким под его пальцами, когда наоя трогал себя в неверии даже после сотого раза – тоджи-кун действительно сделал его таким, заставил терять дыхание, течь и плакать, даже не умоляя вставить внутрь – наоя кончал, как только член едва ощутимо и совершенно случайно проезжался прямо под половыми губами, и тоджи даже не обращал внимания, полностью упоённый лишь неожиданной мягкостью изнанки бёдер своего младшего кузена.  наоя утирает слюну, но знает, что тоджи успел заметить. гладкая подошва стоп мерно поднимается от основания члена к красной необрезанной головке, а потом опускается в том же темпе, пока пальцы ног не почувствуют шероховатость подбритых волос на лобке. наоя давит тоджи пальцами на низ живота. он любит пинать в живот тех, кто слабее его – смотреть, как они корчатся, блюя желчью, хватаются за полный требухи уязвимый центр своих тел. но тоджи бы не шелохнулся от самого летального удара, либо же, шутки ради, сломал бы наое ногу, прежде, чем наоя успел замахнуться. тоджи распознал его самое чувствительное место, таким образом приручив всё тело – умом и сердцем наоя и так был с ним всю жизнь. в тоджи нет очевидного ядра – как в других людях, блюющих желчью, как в самом наое, кончающем от прикосновения между ног, буквально – лишь между ног. есть только очевидная реакция при прикосновении к члену – единственная истина, до которой наоя докопался, и которую выдаивает всеми силами – это его подарок, временный подарок от равного, который лишь пока не раскрыл свою истинную чувствительность. наоя так думает, и его ноги учатся двигаться без уверенных наставлений тяжелых рук. может, он занимается богохульством, когда заряжает свои движения на 24 кадра, чтобы его касания ощущались дрожью и вибрацией, вместо нормальных, медленных, плавных ласк. его интересует только одно.  – тебе хорошо, тоджи-кун? – спрашивает он в паузу.  чувствует, как собственная слюна пузырится в углу рта – он никак не перестанет пускать слюни, как собака.  тоджи упирается спиной в стену, откинув голову, и глаза прикрыты – едва приоткрывает рот, чтобы выпустить из самой утробы низкие стоны и тяжелые выдохи. его член такой красивый и такой тёплый – единственный достойный наои член. лучше бы он не нашёл, лишь потому что лучше не существует – и этот член лишь его, ведь кому понадобится всю жизнь клеймлённый отребьем пёс. это очередное благословение – никто здесь не может увидеть в тоджи ценность, так что наоя прибирает его к рукам. наоя так думает, снова наращивая темп распланированных движений вверх и вниз, от толстого основания, по венистому стволу, и до гладкой влажной головки. он сам стонет от того, что делает хорошо другому – «тоджи-кун» – так жалко и высоко. он больше никому этого не покажет. они были созданы в этом клане вместе самой судьбой, потому что наое полагался равный, чтобы он не сошёл с ума от скуки в этой глуши. потому что тоджи полагался кто-то, кто заметит его ценность, и не будет его бояться и презирать. его сырая сила и безумная красота – всё это для наои. его член под стопами наои, их длинные ночи вместе, высокий плач, спрятанный в плечо, потому что только тоджи позволено это видеть – «все знают, какой ты жалкий». но не каждому позволено смахивать и слизывать соль с длинных чёрных ресниц. наоя искренне уверен, что жалким он кажется только тоджи – и спускает ему это с рук. ведь даже тоджи об этом лжет – это их маленькая игра. он бы не сказал такого, если бы действительно так думал.  тоджи дышит чаще, наоя со сладостью замечает, как волосы на его руках топорщатся вверх, как по коже бегут мурашки, поджимается низ живота с выпуклой веной через лобок.  – никто не может тебе сделать так хорошо, тоджи-кун? – игриво спрашивает наоя, сходясь ступнями на головке, позволяя тоджи трахаться в узкое маленькое пространство, оставленное между сведёнными вместе стопами. – тебе так повезло, что я рядом. что здесь есть, кому тебя оценить. никто больше не может трогать тебя, как я. никто больше не может вынести то, что ты можешь предложить.  движения снова ускоряются – плавная анимация – но наоя не успевает понять, как оказывается лежащим на полу. тоджи нависает над ним, и ноги наои разведены в разные стороны – всё ещё мокрые и липкие на пятках, подушечки пальцев немного сморщены от обилия смазки на течном члене тоджи.  тоджи выдыхает прямо в лицо, обдаёт горячим рыком вместо голоса – и воздух из его лёгких опаляет наою до багрового жара на щеках – он неосознанно хватается за чужие плечи, распахивая глаза.   – ты так требуешь внимания, – тоджи легко касается бедренной кости. стоит ему отвести ладонь в противоположную сторону и спуститься, и наоя вспотеет как шавка, и сразу увидит звёзды. – ты бы не дал мне кончить, пока я сам тебя не коснусь, где нужно.  – я-я, – наоя сглатывает слюну, надеясь не поперхнуться. он мокрый, мокрый везде, ему хочется развести ноги даже дальше и дать тоджи трахать так глубоко, как он хочет и достаёт, лишь бы подушечки его пальцев выводили рваные узоры по ногам. гладким. наоя бреется для него даже выше колена, сбривает бесцветный пушок на ляшках, чтобы быть шёлковым для него. – я лишь хочу кончить одновременно, тоджи-кун. это же очень честно, и-и очень правильно!  наоя прикусывает губу, когда тоджи просовывает руку под него и жадно вцепляется в  его ягодицу, сжимает и щипает до неприятного. тоджи замечает, как щурится наоя, и говорит с насмешкой. – это всё потому, что у тебя мяса на костях нет.  такой жилистый. тоджи любит мясо, очень любит, он любит мясо и потроха – внутренности с кишками. первым наоя не очень располагает, поэтому компенсирует вторым. тоджи можно биться об его маленький твердый зад сколько заблагорассудится, наматывать на член все виды его слизистых, потому что наое это дарит экстаз – они оба в выигрыше.  – тоджи-кун, – наоя бодает его лбом по лбу, заглядывая в глаза, тёмные и глубокие.  он помнит тот год, когда тоджи начали бояться. когда в яме не осталось проклятий и тоджи, немытый и потный, со стекающей с лица кровью, впервые ел рис на кухне, а не в своей комнате, и никто его оттуда не гнал. у него были такие же бездонные глаза, не обращающие никакого внимания на место, где он находится. но сейчас они застелены похотью.  тоджи-кун нажимает ему на нижнюю губу большим пальцем, осматривает нервно обкусанную слизистую в красных язвочках от зубов.  он никогда этого не спрашивал. не потому, что не приходило в голову, а потому, что это можно было понять даже по естественному запаху тела, горькому и резкому – чуть приглушённому некой томной мускатной сладостью, поэтому не режущему ноздри, как у всех остальных.  – ты боишься меня? всё ещё, это был страх. это был очевидный страх, но глаза наои распахиваются в неверии, переливаясь цветом осенней лужицы – как будто он сам никогда эту мысль не допускал, не то что удивился, когда кто-то раскрыл маленький секрет. тоджи нюхает его за ухом, прикусывает пульсирующую жилку на его шее. действительно, такой жилистый, наверняка был бы сухим и твёрдым, будь он телёнком – только тоджи может такую подошву сожрать без жалоб. как и сейчас – без жалоб трахает его тело, пока никто другой не вынес бы наою даже ради лучшей пизды на свете.  – я… я тебя не боюсь. я уверен, что смог бы… – наоя, наоя, его уголок рта как острие отравленной стрелы. его бедное укушенное беззлобными зубами эго, он не потерпит. взорвётся, если тоджи не примет меры. вон уже, как руки сжимаются в кулаки.  тоджи зажимает его рот своим и касается его бёдер, и ведёт очень медленно пальцем выше – пока не упрётся в ткань фундоши, в мокрое пятнышко на ней.  – да, нао, прости. стало интересно.