Пагубная привычка

Летом в Италии создается ощущение, что жара не отступает ни на секунду. Солнце восходит настолько рано, что в шесть утра его первые яркие лучи уже пробираются сквозь окна и начинают припекать. Плавить замкнутое пространство комнат, отбирая последние, самые мельчайшие частички прохлады. Не спасает ни близость городка к морю, ни центральное кондиционирование, ни работающий без продыху на охлаждение кондиционер. Игнат вообще не любит летнюю Италию: она яркая до безобразия с этим безоблачным, насыщенно-голубым небом, не стихающая даже по ночам. Особенно по ночам. И неимоверно многолюдная — повсюду туристы, нескончаемые толпы туристов и выбравшиеся на отдых к морю итальянцы со своими огромными семьями. И если к отдыхающим итальянцам, ведущим размеренный темп жизни, можно привыкнуть — это даже успокаивает, умиротворяет. То нашествие в последние пару лет иностранцев, добравшихся и до тихого, никаким боком не туристического Пинето — это не то, к чему хочется привыкать. Хорошо, что сегодня вечером у него рейс домой, обратно в Москву. Днем приедет подруга племяшки-Лены, и они с ней останутся тут еще на неделю вдвоем. А он наконец сложит бразды присмотра, позволит молодежи без неудобств и надзора провести время на отдыхе. И вернется в Россию. К более привычным и терпимым 20-23 градусам. К работе в прохладном офисе с утра до ночи. К тишине и пустоте своей квартиры на семнадцатом этаже. Вернется назад. Туда, где ему самое место. Туда, где снова сможет на время забыться, закопавшись в делах и будничной суете. Подальше от палящего солнца, доброжелательных улыбок отдыхающих, вечернего гвалта разномастных голосов. Игнат вздрагивает, от испуга неловко ведет плечами, хватается за ручки плетеного пластикового кресла и переводит взгляд на источник шума. В тишине раннего утра, звук открывающейся на веранду стеклянной двери оказывается громким и неожиданным. За вялотекущими, унылыми мыслями он совсем забыл о маячащем где-то на горизонте кухни-гостиной Косте. А он выходит на веранду, появляясь, как черт из табакерки. До неприличия бодрый, лучащийся широкой яркой улыбкой и совершенно не сожалеющий, что вломился в квартиру около шести утра и помешал Игнату досыпать положенные несколько часов перед сборами и отъездом. Возможно, предвестником этой извечной беды лет пять назад стал сам Игнат, когда отдал вторую запаску ключей от новоприобретенной итальянской квартиры Косте. Хотя, и от московской квартиры у него тоже имеются ключи. Он вообще, выходит, заимел коды доступа ко всем аспектам жизни Игната. С его собственного на то молчаливого разрешения. — Твой кофе, — говорит Костя. Ставит на стол перед Игнатом чашку крепкого и ароматного американо, и сам садится рядом. По-хозяйски, с въевшейся под кожу манерой человека, бывающего в определенном месте излишне часто. — Все никак ты не избавишься от этой дурной привычки. Знаешь же, что вредно на голодный желудок пить кофе. Игнат на это приевшееся ворчание ничего отвечать не собирается. Оно насквозь пропитано фальшью, дешевой, пустой придиркой. Словами на ветер. И Костя сам это прекрасно знает. Его напускная правильность заканчивается ровно в момент потакания собственным, большим и маленьким желаниям. Будь то простая принесенная чашка кофе, чтобы сгладить углы и не нарваться на возмущения за очередной ранний визит, или более существенные и эгоистичные намерения, способные навредить другим людям. Его эта чертова правильность-порядочность закончилась, когда он выбрал удачный брак и все равно продолжил смотреть на Игната. Когда впервые решился поцеловать его вместо своей жены. Когда не захотел ничего менять, желая иметь все и сразу. У Игната прав на порядочность просто не было изначально. Он сжег ее зачатки, переплетая свои холодные пальцы с горячими — обжигающими, — руками Кости. Уничтожил жаждущими взглядами, которыми окидывал его профиль. Убил раз и навсегда, позволяя всему э т о м у происходить и продолжаться. Возможно, он и не заметил, как вместе с порядочностью умудрился медленно и методично вытравить часть первоначальных чувств к Косте. Тех самых, ради которых согрешил. Тех, которые уже не вернуть. Они уже столько всего прошли, что изучили друг друга до мельчайших деталей. До самых крохотных, запрятанных в глубочайших потемках души, наиболее грязных чувств и мерзких мыслей. Их связывает шестнадцать долгих лет знакомства, работа, совместный бизнес, дружба и еще черт-те-что без точного названия и определения. Они — заезженная виниловая пластинка собственных взаимоотношений, заслушанная до тошноты и отвращения. Вроде и выкинуть хочется, но она так долго работает и настолько прочно засела в патефоне, что уже и не вспомнить, как вытаскивать. А вроде, наверное, уже давно пора бы вытащить. Насильно. «Единственная моя действительно вредная привычка — это не кофе, а ты, Кость, — смеренная, привычная мысль проскакивает в голове Игната где-то между вторым и третьим глотком кофе. — Ты — самая пагубная привычка». От чашки исходит горячий пар, клубящийся, заполняющий все пространство полуоткрытой веранды. Горький, насыщенный аромат медленно уплывает дальше, на маленький задний дворик, а потом и вовсе растворяется и исчезает где-то за заборчиками соседних квартир и живой изгородью, отделяющей их дом от детского сада. Игнат делает пару жадных глотков, совсем не боясь обжечься об напиток. Морщится, потому что кипяток все же хватает за язык. Возвращает чашку обратно на стол почти беззвучно, до ужаса аккуратно, чтобы не издать ни единого шороха и не расплескать ни грамма напитка. Это тоже своего рода очередная дурная привычка: он знает, что, если не подождать чуть-чуть и не дать кофе остыть, можно пораниться. Знает, и каждый раз поступает ровно наоборот. Может быть, это такой приговор, его личный бич и корень всех проблем — неумение избавляться от пагубных привычек? Нежелание от них избавляться. — Во сколько у тебя самолет? — спрашивает Костя, разгоняя тишину вокруг чересчур бодрым, плотным голосом. Тем самым, который нравится слушать. Сегодня от него тошнит. Как и от жарящего итальянского солнца, и от светлого интерьера квартиры в Пинето. И от себя. В большей степени. Хорошо, что сегодня уезжать. — Да ладно, не притворяйся будто ты не знаешь. — Игнат тихо фыркает от того, насколько вопрос режет слух своей неискренностью. Переводит скучающий взгляд на подстриженный зеленый газон, на подросшее лимонное дерево, поблескивающее на свету лоснящимися темно-зелеными листьями. Прошлой осенью они с Аленой и Костей вместе уже срывали созревшие лимоны, чтобы приготовить из них вкусный кисло-сладкий пирог. Так, когда же он посадил дерево, сколько лет прошло? А сколько лет уже растет и цветет их с Костей это? Что-то без названия и точного определения. Просто что-то. Что-то. Проклятое время, оно утекает, словно вода из-под пальцев, превращается в прожитые недели, месяцы, годы. Стоит только на миллиметр разжать ладони, и оно окончательно выйдет из-под контроля. Не уследишь, не поймаешь. А оглянешься — за спиной непробиваемые стены совершенных поступков и принятых решений. Вот он разрешает — позволяет — себе обращать чуть больше внимания на парня своей подруги Ксюши. На тот самый грамм, отделяющий нормальный взгляд от пристального. Пожирающего. Вот ловит в ответ Костины заинтересованные взгляды. Отвечает на них. Улыбается сначала неловко, уголками рта, потом откровенно, беззастенчиво и вызывающе. Вот думает, что это нормально, что в этом ничего такого — проводить с Костей все время в универе и за его пределами. Проводить с ним времени гораздо больше, чем он проводит с Ксюшей. Вот где-то между окончанием универа, свадьбой Кости и Ксюши, бесконечной работой, Костиными уверениями-мантрами: «все у нас будет хорошо», «ничего страшного, Игош, мы все равно будем», «все нормально, верь мне», «это нормально», он выбирает верить. В то, что все будет хорошо. Что они будут. Что все нормально. Это нормально. Вот он действительно верит. Верит. Верит-верит-верит. И вот он теперь где. Вот оно теперь что. Игнат больше не спрашивает у себя, как они пришли к тому, что есть сейчас. Не удивляется, не печалится, не скорбит по прошлому. Потому что бесполезно сожалеть о том, что сотворил своими руками. Что создал лично. Возможно, лет десять тому назад он бы поверил и искренности вопроса, и любой другой дребедени, как верил Косте и их совместному счастливому будущему. Сейчас он не верит. Он разучился верить где-то между Костиной свадьбой, пустыми словами-обещаниями, своими убеждениями в нормальности совершаемого, происходящего. Теперь это кажется полнейшей чушью. Пустословием. Забиванием эфира. Костя знает все от и до, с доскональной точностью при идеальной памяти. Он был осведомлен, когда они с Леной собираются приехать в Италию, на сколько останутся и кто и когда из них улетит обратно. И сорвался за ними следом из Лондона первым рейсом, потому что Игнат своими же руками прислал ему фотографии билетов с лаконичной подписью «жду». Иногда Игнат признается себе, что ему все это нравится. Каждая ненормальная, дикая и отвратительная черта чужого характера. Он наслаждается тем, как Костя готов отправиться в тот же миг на любой конец света, лишь бы встретиться и побыть вместе, рядом. Или тем, как он умудряется ловко и незаметно взять контроль на себя, выходя из образа доброжелательного и мягкого парня. Иногда ему это нравится. А потом он приходит в себя. Видимо, именно такой день сегодня. Когда приходит пора наконец-то проснуться ото сна и вернуться в кошмар реальности. — Я отвезу тебя в аэропорт, — констатирует Костя. — Значит, ты ради этого приехал ко мне в такую рань? Чтобы предложить проводить в аэропорт? — Звучит максимально смешно, до ужаса абсурдно. Костин горящий уверенностью взгляд голубых глаз и не терпящий возражения голос твердят совершенно об обратном. Но Игнату отчаянно хочется, требуется обмануть их обоих в собственной недогадливости. — Да. — Костя потакает ему, будто маленькому несмышленому ребенку. Подыгрывает, дает поблажку. Потому что чувствует, что сегодня что-то изменилось в тоне голоса, в помутневшем взгляде серых глаз, в окружающей их двоих атмосфере. — Но не только. Еще я хотел с тобой позавтракать. — В шесть утра, Кость? — усталое, обреченное. — В семь, — уточняет. — Мы с Антонио договорились встретиться за завтраком и обсудить некоторые вопросы по отелю. Я подумал, что ты тоже захочешь присоединиться. — Лена еще спит. Я не предупреждал, что куда-нибудь уйду с утра, — говорит, а в голове крутится: «Ты же прекрасно понимаешь, что я пытаюсь откосить. Ну не будь еще большим мудаком, подыграй опять, а». — Она проснется только к полудню, и мы как раз привезем ей вкусный завтрак. В том кафе подают отличные маритоцци, ей понравятся. Не подыгрывает. — Там будет что-то важное, что мы еще не успели обсудить в прошлый раз? — Возможно, — голос сквозит неопределенностью. — Сколько у нас еще осталось времени перед выездом? — выдыхает, смиряется. — Минут… — Костя задумывается, пристально вглядываясь в циферблат наручных часов. Методично постукивает пальцами по столу, — двадцать есть. Можешь не спешить.

*

В машине отвратительно жарко, как, в принципе, и за ее пределами. Одним этим словом, без преувеличения, можно описать всю летнюю Италию, каждый ее уголок и закуток. Нигде не скрыться от палящего солнца, вечного пекла. Хоть в песок на пляже закопайся, и он будет горячим. Наверное, думает Игнат, эта жара пытается сжечь его дотла. Избавиться от него, выгнать и вытравить. Потому что грешников сжигают на кострах. А потом они попадают в ад и продолжают гореть уже там — долго, очень и очень долго, — целую вечность. Ему уже метафорически больно где-то глубоко в груди, в области проклятого, отхаркивающегося кровавыми ошметками сердца. Просто за шестнадцать лет он привык к этой боли, сросся с ней. Научился ее терпеть и делать вид, что все хорошо. Что все нормально. Игнат равнодушно всматривается в мелькающие за окном пейзажи, проезжающие рядом с ними машины, проходящих людей и исчезающие здания, — сплошной калейдоскоп ярких, блестящих красок. Тошнотворно. «Или, — думает. Прикусывает зубами губу до крови, чтобы не усмехнуться вслух. — Тошнит от гребаного кофе на голодный желудок». «Или гребаного спокойствия Кости». «Или просто от Кости». «Или от него и кофе вместе». Хочется прям на ходу открыть дверь машины нараспашку и то ли проблеваться, то ли вывалиться на раскаленный асфальт. Чтобы полегчало. Потому что сегодня находиться вблизи с Костей — невыносимо. На расстоянии менее вытянутой руки и того хуже. Буквально так же опасно, как и на беспощадном полуденном солнце Пинето без всякой защиты, или, как около действующего вулкана, извергающего всепожирающую лаву. От него идет высокоградусный жар, и Игнат не справляется. Не выдерживает. Он просто человек — из плоти и крови. С больным сердцем, которое выхаркивает ошметки. И душой, израненной и ноющей. Иногда ему становится сложно, тяжело справляться с бушующей в Косте энергией. Она искрит в нежности направленных на него искоса взглядов голубых глаз. Бурлит в интонации сказанных слов — соблазняющих, манящих. Кипит в жестах, в движении рук, тянущихся к его рукам, хватающих за подбородок, перемещающихся на шею-грудь-бедра. Она вырывается наружу и ранит, ранит, ранит его, испещряя тело тысячами царапин. Одна — за предательство Ксюши. Вторая — за веру, что все будет хорошо. Третья — за каждый сорванный, украденный поцелуй. Десятая, двадцатая, сорок пятая — за все проведенные вместе ночи, желанные и ненавистные, сладкие и ядовитые. Тысячная — за то, что до сих пор не может от всего отказаться. От него отказаться. — Давай остановимся, — хрипит Игнат. Чувствует, что задыхается: от нехватки холодного воздуха при работающем на полную кондиционере, от испепеляющего жара рядом сидящего Кости, он себя самого. От подступающей к горлу тошноты. — Укачало? Осталось совсем чуть-чуть, буквально минут пять, — говорит Костя, не отвлекаясь от дороги. — Сможешь потерпеть? Тут негде остановиться. Игнат даже не кивает, боясь, что малейшее движение ухудшит ситуацию. И, по ощущениям, начинает дышать только когда машина останавливается на парковке около ресторана, и он наконец выбегает на свежий воздух. Дышит медленно, делая аккуратные, небольшие глотки кислорода, чтобы горький ком мути улегся. Отступил. В какой-то момент между плавными, чередующимися вдохами-выдохами чувствует обжигающее прикосновение руки к своему плечу. — Ну как ты, Игош, полегче? — спрашивает Костя. Крепче хватается за плечо, массирующими движениями большого пальца поглаживает у основания шеи. — Водички хочешь? — Нет. Ща постою и пройдет. — Хорошо, пойдем отойдем под козырек, там тенек и не так припекает. Тянет за собой, не отрывая руки от сжимаемого плеча. И Игнат идет следом — бездумно и безропотно. Так, как всегда следовал за Костей в моменты принятия важнейших решений. С видимостью выбора, с крепко сжатой на плече рукой, — без права на отказ, с полной уверенностью в утвердительном ответе. Под навесом действительно становится немного легче. И уже через пару минут Игнат чувствует, что вдохи не отдаются спазмами подступающей рвоты, а выдохи не оседают мерзотной горечью и кислотой. — Пошли, — говорит, скидывая выверенным жестом чужую руку с плеча. — Поболтаем с этим надоедливым итальяшкой. — Умоляю, при нем так не скажи, — смеется Костя. Растягивает свои полные, четко очерченные губы, настолько красиво, завораживающе, что у Игната болящее сердце заходится в бешеном ритме. Выплевывает кровь нескончаемым потоком. Еще одна улыбка, один смешок и искрящийся весельем взгляд, и он умрет от потери крови, извергнутой собственным сердцем. — Он все равно ни черта не поймет. Заходя в зал кафе, за спиной слышит совсем тихое, отдаленное и почти неразборчивое за смехом «боже». «Бог не поможет, — с удивлением понимает и принимает пришедшую в голову мысль. — Нам уже слишком поздно».

*

— Надоедливый итальяшка, — констатирует Костя, когда им удается сбежать и спрятаться в машине от Антонио, тараторившего без умолку в кафе, на выходе из кафе, на парковке. Вообще везде на протяжении полутора часов. — Только при нем так не скажи, — ехидничает Игнат. — Пофиг, он же не поймет, — парирует. Завтрак с Антонио выматывает их обоих до состояния перемолотых в блендере овощей. До однородной и безвольной массы. До полнейшего нежелания о чем-либо думать-сожалеть-скорбеть-страдать. Игнат блаженно распластывается на переднем сидении, насколько позволяет ограниченное пространство салона. Вяло трясет рукой, жестом показывая что-то между «трогайся» и «валим отсюда быстрее, пока не поздно». Костя понимает его со стопроцентной точностью, реагирует моментально, и уже через пару секунд они выезжают с парковки и скрываются, сливаются с потоком других машин на дороге. В салоне шипит-работает на полную кондиционер. Где-то на заднем сидении лежит бумажный пакет с маритоцци, а их сладковатый аромат разлетается повсюду с сильными потоками холодного воздуха. На сытый желудок Игната больше не тошнит, и он блаженно прикрывает глаза, предпочитая оставшуюся часть дороги провести в полудреме. А когда открывает, понимает, что они совсем не в Пинето, а в Пескаре. Почти доехали до Костиного дома. Не то чтобы это настолько неожиданный поворот событий. Наоборот, даже предполагаемый. Вероятный на 70% из 100%, где еще 20% чисто символически оставлены на возвращение в квартиру в Пинето. 7% — на то, что Костя посмотрит на его сегодняшнее дурное настроение и не станет рисковать. 2% — на неожиданные рабочие дела, требующие срочного решения. И последний 1% оставляет своему голосу разума. На всякий случай. Потому что это чистая математика, и она говорит, что даже практически невозможные события когда-нибудь произойдут. Нужно только рассчитать их вероятность по формуле. Формула вероятности Игната говорит, что он отменный лжец самому себе и еще более пропащий, чем пытается казаться. Математика не врет. Она берет имеющиеся данные, — чувства, доводы разума, гулом в голове разносящийся смех Кости около кафе, — расставляет их по нужным местам формулы и получает результат. Вывод. Единственно правильный ответ. Чего-то такого Игнат и ожидал, закрывая глаза. Молча намекал, позволял, предоставлял возможность. Отдавал право выбора Косте в руки. Мол, смотри, — это мой поводок, и он всегда будет в твоей руке, как бы сильно не хотелось его вырвать и убежать на край света, подальше от тебя. Только аксиомы не врут. Их не нужно доказывать. Игнат не убегает, не отказывает, не отпускает, когда Костя и Ксюша играют свадьбу. Не отступает, когда у них появляется дочка — Соня. Не прекращает все это спустя шестнадцать лет, через тысячи километров, отделяющих его Москву от Костиного Лондона. Не откажет и сейчас. «Наверное, осознавать, понимать и принимать — это тоже моя ошибка. Глупая, позволенная собой же. Очередная привычка, от которой стоило бы избавиться, а избавляться не хочется», — думает отвлеченно. Мысленно констатирует очередную истину. В отличие от него, у Кости в университете не было проблем с теорией вероятности и математической статистикой. Он уже тогда прекрасно умел подбирать нужные, правильные формулы и моментально подсчитывать все и получать верный результат. Он успел вычислить положительный ответ Игната еще до того, как они сели в машину и выехали на дорогу от кафе. Единственное, что ему остается теперь сделать — воплотить теорию в реальность, испробовать все на практике. — Проснулся, — констатирует Костя, мельком окидывая взглядом пассажирское сидение и возвращаясь обратно к дороге. — Сейчас как, не укачало? — И почему мы к тебе? — Игнат отвечает невпопад. Никого из них это не смущает. Они оба знают друг друга слишком долго и до отвратительного хорошо, умеют общаться без слов и не нуждаются в объяснении совершенных поступков. И прекрасно понимают — предыдущие вопросы лишь ширма, пустословие, заполнение эфира. Сказанное Игнатом — попытка оправдать уже принятое неозвученное решение, очередной умирающий крик голоса разума. — Чай пить. Заодно посмотришь план отеля. И обсудим кое-что по мелочи. Ты же сегодня улетаешь, больше просто некогда. А потом придется еще столько всего здесь решить. Сам знаешь. Ну и… Я просто хочу немного побыть с тобой вдвоем, Игош, — объясняет Костя, как маленькому раскладывает все по полочкам. Ни капельки в лице не меняется, выражая все такую же расслабленность. Он прекрасно знает, что тема сырая, вопросов много. Потому что они обговаривали это тысячи раз по телефону. Пару раз лично в начале весны во Вьетнаме, где вместе провели около недели. Еще несколько часов потратили на обсуждения буквально за пару дней до встречи с Антонио уже тут, в Италии. А также знает, что Костя откровенно пиздит и про чай, и про рабочие вопросы. Но, в целом, причина уважительная и убедительная. По шкале стопроцентного оправдания себя тянет где-то на 58%. Остальные 42% Игнат добавляет авансом за ласковый тон и титаническое спокойствие, терпимость. Просто потому, что за столько лет мастерски научился затыкать голос разума и искать бессмысленные оправдания. Находить их, пристраивать-прикладывать, прибивать к доскам без единого гвоздя-достоверности. — О, да-а-а, я в курсе. — Игнат потирает пальцами веки, массирует переносицу. Молчит долгие секунды, пытаясь решить, какой ответ подойдет лучше. В итоге понимает, что лучший вариант вряд ли произнесет, по крайней мере сейчас. И выдает язвительное, грубо откровенное: — Сразу бы сказал, что хочешь меня трахнуть перед отъездом. Это что-то на 2914 километров отдаленное от привычного согласия. Но они оба выучили часовые пояса Москва-Лондон наизусть, и умеют переводить время в уме автоматически. Игнат знает, что так же легко на слух каждый из них переводит слова, понимает контексты и безошибочно определяет двойное дно. Это просто опыт шестнадцати лет знакомства и общения. И еще тысячи километров, обычно разделяющие их. — А ты против? Игнат думает: «В моменты принятия важнейших решений, я вечно сворачиваю не туда. Иду за ним следом безропотно и бездумно». «Он действительно моя пагубная привычка». Иронично вспоминается однажды вычитанная статья с методом «малых шагов» для избавления от вредных привычек. Бессмысленная информация, почему-то отложившаяся у него в голове до сих пор. Наверное, она ждала своего часа. Чтобы сейчас он знал, что где-то на первой стадии: уже осознал ее наличие и теперь постоянно, денно и нощно анализирует, вспоминает причины и следствие, вскрывает зловонную опухоль поступков, ищет в них гниющие зачатки. Игнат знает, что в данном методе шесть основных этапов. Кажется, он на первом. — Нет, не против, — говорит Игнат в итоге. Кажется, чтобы перейти на второй этап, нужно чуть больше времени.

*

Говорят, на избавление от вредных привычек уходит от 18 до 254 дней. Игнат мусолит этот рандомный факт в голове в течение пяти минут, пока за компанию стоит около желтой стены многоквартирного дома и ждет, когда Костя докурит сигарету. Из-за духоты и полного отсутствия ветра, никотиновый дым плотным облаком застилает пространство вокруг них. Игнат вдыхает прокуренный воздух вынужденно, но почему-то чувствует себя немного умиротвореннее, чем раньше. На интуитивном уровне, на полнейшем ощущении ностальгии. От курения он сам избавился довольно быстро, не потребовалось никаких многоступенчатых планов и хитрых психологических приемов. Хватило одного осознания своего ухудшившегося здоровья и принятого решения больше себе не вредить таким способом. Костя до сих пор курить не бросил. Игнат до сих пор не бросил самого Костю. Хотя уже давно осознал его вредности и токсичность для себя. Чья привычка хуже — не известно. От курения, вроде, умирают. Но Костя, вдыхающий в себя едкий дым табака, выглядит максимум немного заторможенным, — умиротворенным, расслабленным до восхитительного. От людей в своей жизни, вроде, не умирают. Только в отличие от Кости, пышущего здоровьем вне зависимости от количества выкуренных сигарет, Игнат ощущает себя где-то на пороге смерти. На грани между вынужденным существованием и желанием завтра не проснуться. Один гребаный взгляд на чужую покрытую бронзовым загаром руку, сжимающую длинными пальцами тлеющую сигарету, и сердце начинает выстукивать бешеный предсмертный ритм. От курения — умирают, от людей — убиваются. — Пойдем внутрь, жарко тут, — выдыхает Костя вместе с последней струйкой дыма. Тушит окурок о цветочный вазон, стоящий по правую руку, и уже собирается выкинуть его прям так, на асфальт, как Игнат перехватывает его кисть. Не позволяет. — Ну ты, блять, свинья. До мусорки донеси. — Какой ты у меня заботливый, — язвит. — Пошли, по пути выкину, она около входа. — Вдвойне свинья, не мог пару шагов сделать — возмущается Игнат всю дорогу, когда Костя выкидывает окурок в мусорный бак, и когда они подымаются на третий этаж. Бурчит, жалуется чисто ради проформы. Затыкается только когда входная дверь в квартиру с громким хлопком закрывается за ними, и он оказывается прижат — вжат — спиной в теплую бетонную стену. От моментального возмущения. Костя целует его резко, порывисто, до выбитого изо рта удивленного выдоха-мычания, выдоха-протеста. Игнат замирает, как вкопанный, на несколько долгих секунд, переваривает ощущения, осмысливает происходящее, сопоставляет полученные данные и выдает результат. Ошибка при исчислении. Неполадка данных. Короткое замыкание. Он ощущает горячее дыхание на своей щеке, обжигающие огнем отметины мимолетных поцелуев по всему лицу. Ловит каждый из них пламенем-ожогом. И в какой-то момент просто перестает понимать, захлебывается от их изобилия. Вроде целует куда-то в складочку-морщинку между бровей, в кончик носа, в уголок сухих губ и по острой линии скул. А кажется, что везде и сразу. Игнат подается вперед, хватает-сжимает в руках Костино лицо, пытаясь остановить его хотя бы на миллисекунду. Для передышки и исправления мелькающих в голове ошибок. Error 404. — Подожди, — шепчет. — Подожди же ты. Смотрит на него и видит только покрытый дымной пеленой — туманом — расфокусированный взгляд. И бесконечное желание обладать. Брать и больше никогда не отпускать от себя ни на сантиметр. Это что-то похожее на сбой всех систем. Гребанный Армагеддон. Потому что Костя ластится к его рукам, трется о них щеками, словно котенок. Чуть ли не мурлычет от удовольствия. И это не то чтобы ново. Просто такое его поведение переварить сложнее. Оно случается нечасто и влечет за собой ураган-лавину-цунами. Дыхание сбивается, а сердце выстукивает запредельный ритм и отдается взрывами барабанов в ушах. Еще чуть-чуть, пара неосторожных поцелуев-мазков в губы, прожигающая насквозь хватка тяжелых рук на бедрах, хрипловатый и низкий шепот куда-то в районе шеи… И случится передозировка. Смерть в экстазе. Игнат умирать не хочет. Он вспоминает, что только недавно прошел первую стадию. Осознал свою пагубную привычку и теперь планирует от нее избавляться. Говорят, что при отказе от вредных привычек важно действовать постепенно. Начинать медленно, чтобы не вызывать существенного дискомфорта и не свести лечение к срыву. — Тщ-щ-щ, ты меня так сожрешь, — бормочет куда-то Косте в подбородок. — Медленнее, спокойнее. Я никуда не убегу. — Ладно, не съем, — хрипит Костя и тяжело, неохотно отстраняется, увеличивая расстояние между их телами на несколько сантиметров. Игнат убирает руки, напоследок проходится большим пальцем по чужим губам, стирая с них блестящие капельки слюны, метафорические отголоски оставленных поцелуев. Ловит взгляд помутившихся голубых глаз, считывает безмолвное: «да что же ты творишь» и «прекрати меня мучать, иначе я не выдержу». И усмехается в ответно молчаливом: «терпи». Делает пару жадных вдохов-выдохов, пытаясь утихомирить взбунтовавшееся сердце. И понимает, что не может отличить чье именно сейчас пытается выскочить из груди: его собственное или Костино. Они сливаются в унисон, заполняют своим стуком все пространство маленькой прихожей, соединяющейся с кухней-гостиной. Звучат на мотив азбуки Морзе. Что-то между сигналом спасения и просьбой не останавливаться. «Точно, — думает Игнат, — от привычек нужно избавляться постепенно». Вдох-выдох. Вдох-выдох. Вдох — большая горячая рука, покрытая бронзовым загаром, ложится ему на шею, щекочет волоски на загривке. Выдох — притягивает к лицу, сталкивает лбами до характерного звука удара. Игнат всматривается в черноту расплывшихся зрачков напротив, и замечает в них целую вселенную. Гребаный космос с мириадами звезд, галактик и планет. И почему-то еще себя: раскрасневшегося, тяжело дышащего открытым ртом, раздробленного на атомы и фактически уничтоженного. Совсем не постепенно. — Мы же хотели чай пить, — на очередном выдохе выдавливает из себя, ни на миллиметр не отстраняясь. — М-м-м, а ты хочешь? — шепчет. «Наверное, во всем виноват космос», — где-то фоном в голове пролетает мысль. Или гравитация. Или метеоритный дождь. Или прочитанная статья с шестью пунктами, которая говорит, что действовать важно медленно и аккуратно, ведь резкий отказ от привычки приводит к рецидиву. Отказ или продолжение. Что именно из этого рецидив — Игнат не знает. Поэтому решает не рисковать. Только поэтому. — Нет, — говорит и сам тянется за поцелуем. Ловит губами чужие, — горячие и сухие, — проводит по ним языком, очерчивая каждую трещинку-ранку, самую крохотную обветренность. Вплетает пальцы Косте в мягкие, отросшие блондинистые волосы, и получает в ответ удовлетворенное мычание-почти-мурлыканье. А потом мир схлопывается. Костя опускает руку с шеи вниз, ведет ее по спине, вдоль позвоночника, дальше, дальше и дальше, еще дальше. И она, его рука, — такая же обжигающе горячая, как и он сам, как и лава-огонь-кипяток, — плавит под своими касаниями каждый миллиметр кожи даже через футболку. Спина предательски выгибается, покрывается тысячью уколов-мурашек, а ноги прошивает электрическими разрядами. Игнат хрипло, сдавленно выдыхает воздух в губы напротив, и со всей силы сжимает — хватает — в руках волосы. Пытается устоять, удержаться и не свалиться прямо на пол из-за вмиг ослабевших ног. А потом все как в тумане: ожоги под бедрами от хватки крепких рук, удерживающих его на весу, собственные ноги, оплетающие Костину талию, невнятный шепот «в спальню», непонятно чей именно. И исчезающий коридор, кухня-гостиная, ванная. Тихий скрип двери, щелчок ручки, мягкость продавливающегося под ним одеяла. Выбивающая дыхание тяжесть чужого тела, придавливающего собственное. Грудь вздымается сильно-сильно, рот открывается в жалкой попытке сделать вдох. Но Игнат не может. Не получается. Остается только чувствовать давление тела на теле, продолжать сжимать руки на волосах в попытке удержать-оторвать от себя. Сгорать под миллионами мокрых поцелуев-укусов, оставленных на его шее. Плавиться от огня рук, проходящихся по ребрам через футболку, спускающихся до тазовых косточек и поднимающихся обратно, пробирающихся под тонкую хлопковую ткань и щекочущих живот шероховатостью подушечек пальцев. Это — блять. Это — ебаный пиздец космического масштаба. Игнат открывает и закрывает рот, словно рыба, выброшенная на сушу и не имеющая возможности переварить жабрами кислород. Он явно разучился дышать. Делать вдохи и выдохи, пускать по легким спасительный воздух. Или это атмосферное поле Кости — его планетарная особенность — лишило его последних крупиц кислорода, сожгло их аномальными температурами тела, выдавило касаниями пальцев, украло сорванными с губ поцелуями. Какая теория истинная, а какая ложная, Игнату откровенно похрен. Он теряется в ощущениях, пропускает момент, когда сам остается без штанов и футболки, и когда стаскивает вещи с Кости. И когда их тела сталкиваются друг с другом, не имея более никаких преград. Он только замечает — чувствует, осязает — костер-пожар-лаву в тех местах, где они соприкасаются животами, скрепляются руками и сплетаются ногами. Потому что Костя — сплошной огонь, адское пламя. Каждое его касание откликается ожогом-отметиной на собственном теле и по маленькому кусочку, по крупинке, по искре медленно сжирает его. Когда Костя прикасается кончиками пальцев к его члену, нежно обводит вокруг головки — играется, наслаждается реакцией. Игнат просто-напросто перестает пытаться дышать. Понимает, что разучился. Забывает окончательно и бесповоротно ровно в момент, когда Костя несильно сжимает пальцы, на пробу проходится вверх-вниз. Раз, еще раз. Игнат больше себя не ощущает: ни человеком, ни рыбой, ни амебой, ни гребаной молекулой. Только сплошным оголенным нервом. Неопределяемой эмоцией. Он тянется за спасительным поцелуем, как за ненужным более глотком кислорода для давно утопшего. Не попадает. Мажет губами мимо рта, в щеку. Блуждает по широкой голой спине руками. Очерчивает-подсчитывает позвонки в попытке отвлечься, пока чужие пальцы стискивают оба их члена вместе, сжимают их, впечатывают друг в друга. А шероховатый язык медленно ведет мокрую дорожку от ключицы куда-то к шее, к потаенной ямочке между челюстью и ухом. Кусает. Больно вгрызается зубами в нежную кожу. Раздирает ее до крови, до железистого привкуса во рту. До воткнутых в горячую напряженную спину коротких ногтей — оставленных на ней доказательств-отметин. До взрыва сверхновой за сомкнутыми веками. — Боже, блять, — задыхается Игнат, хотя вроде как задохнулся уже черт знает сколько минут назад. — Так нравится? — мягко, мурчаще. — Что? — Не понимает. Даже когда в ответ получает мимолетный поцелуй в лоб и тихий смешок. Не понимает. Кости так много. Он повсюду. Жаром опаляющего дыхания на губах, на шее, на линии плеч. Укусами-ожогами под сердцем, на животе, на бедрах. Медленными, плотными, тягучими касаниями-искрами на их сомкнутых вместе членах. Электрическими разрядами, переходящими между их сплетенными телами друг к другу. Ускоряющимися, более уверенными движениями. Уже без издевки, на чистых инстинктах, требующих быстрее, резче, плотнее, сильнее. Чтобы до звездочек в глазах, до лавы, заполняющей все сосуды, вены, капилляры, и выжигающей кровь. Игнат не успевает переварить все. Не может приспособиться, привыкнуть к касаниям пламени по всему своему телу. Не может со стопроцентной точностью осмыслить происходящее. Дышит-дышит-дышит, вместо кислорода вдыхая солоноватость пота, наэлектризованную энергию вселенной рядом с собой. Окончательно прощается с разумом, больше не контролирует движения бедер. То ли попадает в негласный такт, то ли срывается в неконтролируемый ритм. Толкается, вжимается. Ловит открытым ртом глухой, звучный стон Кости, прячет его, сжирает его, кусая губы, впиваясь зубами в трещинки-ранки. Это уже не секс. Это какое-то безумие. Насилие над законами природы. Воздух — что-то иное, на него не похожее, — между ними искрит, плавится от жара. Превращается в совершенно новый вид энергии. Еще неосвоенной, не открытой. Фундаментально новой. Игнат содрогается всем телом от очередной фрикции, впивается руками в чужую поясницу, оставляя синяки на бронзовой коже, закусывает собственные губы до крови. И отдаленно осознает, что, кажется, пищит, всхлипывает, давясь прорывающимся стоном. — Как же я тебя… — ловит срывающийся, сбитый шепот где-то под челюстью. Думает: «не смей». «Не договаривай». «Не надо». «Заткнись». — Я тебя… — повторяет, задыхаясь. Движения его руки прекращаются, давление пропадает. Костя обмякает, устало наваливается всем своим весом сверху. — Игош. Блять, бля-я-ть. Собственный оргазм подступает неожиданно, переходит разрядом молнии от Костиного тела к нему, растекается смешавшейся, вязкой — почему-то обжигающей — жидкостью на животе. Оседает остаточным мелким тремором в кончиках пальцев и щекочущими щеки блондинистыми волосками. Отдается вновь появившимся, заполнившим все пространство комнаты, кислородом. Игнат тянется ослабевшими руками к шее, давит на нее, притягивая Костю ближе к себе. Чтобы вплотную, нос к носу, глаза в глаза и лоб в лоб, чтобы, наверное, попытаться срастись в единое целое или сожрать и уничтожить. Вжимается в него, всматривается расфокусированным взглядом в бездонную вселенную напротив секунду, две, три. Считывает в ней отголоски стихающей страсти, утихомирившуюся, отошедшую на время жажду и все еще полыхающий вечный огонь, готовый поглотить их обоих в любую минуту. Возможно, поглощающий их на протяжении шестнадцати долгих лет. Просто они не замечают, что постепенно сгорают, медленно исчезают с разлетающимся по ветру пеплом. Как раки не чувствуют изменений в нагревающейся воде, в конце концов превращающейся в кипяток. Так и они потихоньку тлеют, думая, что никогда не прогорят. — И я тебя, — хрипло говорит, когда Костя подымается с него и откатывается на бок. — И я тебя, блять. «Не люблю и не ненавижу». «Или настолько люблю, что ненавижу». «Не то, не так». «И я тебя, блять», — вот это самое подходящее. Единственно верное. Потому что их возможная зарождающаяся любовь умерла где-то в ЗАГС-е, подстреленная двумя острыми стрелами сказанных Костей и Ксюшей согласий точно в сердце. Или раньше, когда он позволил себе задерживать взгляд на Косте чуть дольше, чем положено. Возможно, ей, этой их любви, никогда и не суждено было зародиться. А то, что сейчас есть — это иное. Шестнадцать долгих лет знакомства, работа, совместный бизнес, дружба, секс и еще черт-те-что. И я тебя, блять. Не болезнь, не приговор. Обыкновенная зависимость — созависимость. Пагубная привычка. Игнат уже преодолел первую стадию избавления от нее — от него, — и теперь приступает ко второй.

*

Говорят, нужно сменить обстановку и избегать мест и ситуаций, вызывающих желание вернуться к привычке. Игнат меняет страну, чтоб наверняка. С радостью готовится к предстоящему через несколько часов отлету обратно в Москву. Складывает-запихивает оставшиеся вещи в чемодан. Ходит по всем комнатам в квартире в Пинето, проверяет, все ли взял, ничего ли не забыл. Суетится с небывалым приливом энергии, лучится энтузиазмом и бодростью, какой не мог похвастаться еще сегодня утром. Где-то на фоне Костя разговаривает по телефону, сидя на диване в гостиной, а Лена готовит пасту с морепродуктами к скорому приезду подруги. Но все это стирается, смазывается в памяти, превращается в неразборчивое яркое пятно и скатывается грязными кляксами под палящими лучами итальянского солнца. Так же смазываются отпечатки-ожоги Костиных утренних поцелуев, хрипы-стоны, жадные вдохи не-воздухом и электрические разряды, прошивающие насквозь их склеившиеся воедино тела. Игнат методично собирается обратно домой, раскладывает рой мыслей в голове настолько же аккуратно, как и одежду в отделения чемодана. В одну стопочку — беспокойства об Алене, оставляемой под негласным присмотром Кости. В другую — маячащие рабочие вопросы, которые нужно решить сразу по возвращение. В третью — азбукой Морзе выстукиваемые сигналы сердца, умоляющего не творить дичь, не совершать опрометчивых поступков. Он складывает, упаковывает и закрывает все от чемоданов до запакованных мыслей. Дает последние напутствия Лене, выдает наличку на различные траты, напоминает, что если ее не будет хватать, то она должна попросить еще у Кости, напоминает отзваниваться раз в сутки. На прощание заключает ее в долгие крепкие объятия, закрепляя их мимолетным поцелуем в макушку. И выходит за дверь, прекрасно зная, что через пару секунд рядом с ним — плечом к плечу — появится Костя.

*

Около входа в аэропорт слишком людно и до боли в голове шумно. Они вместе стоят в зоне для курения, Костя — методично делая небольшие вдохи-затяжки, Игнат — просто за компанию, по въевшейся в подкорку за шестнадцать лет установке. — Дай затянуться, — просит Игнат и протягивает руку в ожидающем жесте. — С чего вдруг? Ты же давно бросил, — спрашивает удивленно спустя несколько секунд молчания. Застывает прям так, с зажатой между пальцев сигаретой, не поднесенной к обкусанным губам. Игнат аккуратно вынимает ее из рук, отводит взгляд куда-то на приезжающие-отъезжающие вереницы машин. Жадно затягивается, пуская по горлу едкий дым, заполняя легкие никотиновой отравой. Отработанным жестом стряхивает пепел с кончика сигареты, вытряхивает из себя осыпающиеся золой слова. Говорят, еще один важный шаг — это нахождение полезной альтернативы пагубной привычке. Наверное, курение — это нихрена не полезная, но замена. А работа до изнеможения с раннего утра и до поздней ночи — это вполне полезно, только вряд ли, конечно, ему. Но. Если сложить, в сумме выходит и полезная, и замена. А это уже хорошо. А это уже заявочка на положительный результат. — Давай закончим. — Что? Что закончим? Ты чего, Игош? — Вот это вот все закончим. Черт-те что. Вернемся к чисто рабочим отношениям. Где-то между ребер удивительно остро и протяжно тянет. Игнат списывает почти все на крепкие сигареты, самый маленький процент вероятности оставляет неуместно звучащему из его рта слову «отношения». Ни процента не дает желанию сохранить их что-то. — Ты серьезно? — и по глазам, по стиснутым зубам, по выработанному умению переводить молчание в невысказанные слова, понимает, что да — серьезно. — Что произошло, с чего вдруг? «С того, что мы друг друга испепеляем». «С того, что мы всех вокруг себя попутно этим огнем обжигаем». «С того, что я просто по-человечески устал. От своих ошибок, от твоих принятых решений. От тысяч километров, которые разделят нас долгими месяцами. От встреч урывками, от вечного контроля над словами-жестами-взглядами. От смердящих аэропортов и вокзалов». — С того, — говорит в итоге, — что ты моя пагубная привычка. А от них нужно избавляться.

*

Говорят, важно представить свою жизнь без привычки. Это помогает увидеть плюсы и мотивирует продолжать лечение. Игнат не особо понимает какие такие плюсы должны маячить в недалеком будущем. За окном иллюминатора — бескрайняя темнота ночного неба, до ужаса похожая на растекшиеся чернотой-вселенной зрачки Кости. Если плотно сжать веки и того хуже — миллионы кадров-картинок, где они вместе едят лимонный пирог, смотрят какой-то доисторический фильм в кинотеатре, купаются в море, разговаривают-разговаривают-разговаривают бесчисленное множество часов, дней, годов. Впереди снова сотни и тысячи километров, отделяющие Москву от Пинето. Это не плюс — это один из этапов лечения, смена места. Наверное, плюсы появятся позднее, где-нибудь в тишине и темноте квартиры на семнадцатом этаже или в прохладном офисе за бесконечными рабочими буднями. А пока между ними ни единой четкой и жирной точки. Только сплошная недосказанность, витающая вокруг сигаретным дымом, как в зоне для курения, молчаливая ярость, непринятие, нежелание мириться с происходящим. Собственный — резкий отказ — побег через всю зону регистрации, внутрь аэропорта и подальше от своей самой пагубной привычки. Поближе к самолетам. К самолетам, которые он ненавидит ничуть не меньше, чем вокзалы, аэропорты и поезда. А еще — одно сообщение от Кости, пришедшее пару минут назад. То, которое он не собирается открывать и читать, наверное, никогда.

*

Шереметьево встречает ровно настолько же отчужденно, как и провожало. Оно безразлично и к Игнату, и к миллионам других людей, входящим и выходящим из его дверей. Не то чтобы осознание этого факта расстраивает. Но Игнат ощущает неожиданное, иррациональное давление в области грудной клетки, будто с каждым пройденным шагом прочь от самолета воздуха становится все меньше и меньше. Перестают разноситься по округе голоса снующих туда-сюда людей, топот миллионов ног стихает, яркость потолочных ламп меркнет. С каждым сделанным вперед шагом жизни становится меньше, меньше и меньше. В окружающих. В безграничном космосе, точь-в-точь похожем на расширившиеся от экстаза зрачки Кости. В нем самом. Игнат уверен, — знает наверняка, все еще помнит, — что умеет не дышать. Он научился этому недавно в Пескаре, в квартире на третьем этаже желтого дома. Ему не нужно замедляться, его не убьет нехватка воздуха. Но он медлит. Плетется все неохотнее, кое-как преодолевает паспортный контроль, получает свой чемодан, минует таможню. Оказывается на улице, на привокзальной площади, в специально отведенной зоне для курения. И только тогда останавливается, замирает, совершенно не понимая на кой черт из всех возможных мест пришел именно сюда. Стоит минуту, две, пять. Впитывает в себя холод раннего утра и никотиновые пары — почему-то мерзотные, отторгаемые на интуитивном уровне, не такие, неправильные. В кармане джинсов раскаленным металлом обжигает корпус телефона, в котором до сих пор хранится непрочитанная смска от Кости. А в недрах рюкзака валяется купленная в дьюти-фри пачка сигарет. Игнат долго раздумывает, как стоит поступить: воспользоваться альтернативой, заменяя свою пагубную привычку, и закурить, или все-таки прочитать сообщение, помня о важности действовать постепенно. Никак не может выбрать единственно верный вариант: константы и переменные не находятся, формула не образуется. Математика оказывается слаба перед этой задачей. Игнат разворачивается полубоком, осматривает огромное, подавляющее своими габаритами, здание аэропорта. По сути, в нем нет ничего впечатляющего. Отвратительного, правда, он тоже не находит: магазины такие же, как и в городе, люди одинаковые, терминалы просто существуют. Его тошнит не от какого-то конкретного вокзала, самолета, поезда, а от всего вместе взятого. Потому что каждая встреча начинается с аэропорта. С горящего пламенем в руках билета, обещающего отвести его то ли к несуществующему «все у нас будет хорошо, Игош», то ли к очередной мимолетной встрече, жадным, голодным поцелуям, ожогам-прикосновениям и оборванному «и я тебя, блять». Заканчивается шумным, людным — смертельно пустым без одного единственного человека — вокзалом. И в предсмертной агонии отхаркивающимся сгустками гнилостной крови сердцем. Его, видимо, тошнит от Кости. Значит, от Кости нужно избавляться с помощью методики маленьких шагов. Там говорят, что важно действовать медленно, постепенно, ведь резкий отказ приводит к рецидиву. И обязательно нужно убрать раздражители и сменить среду, чтобы было меньше соблазнов вернуться к привычке. Поэтому Игнат достает из кармана джинсов телефон. Заходит в сообщения, обжигая кончики пальцев рук о эфемерное пламя отправленной Костей фотографии. Всматривается в пиксели на картинке, вчитывается в буквы, складывающиеся в дату и время вылета, название аэропорта, страну прибытия. Еще говорят, на избавление от вредной привычки может понадобиться от 18 до 254 дней. Его пагубная привычка дает только одну неделю.