Будем друзьями.

— Давай будем друзьями? — вдруг резко, почти с вызовом произнесла Таня, и кружка выскользнула из рук другой, будто кто-то ударил по запястью. Грохот раздалсь в тишине комнаты — чёрная керамика разлетелась на осколки, рассыпавшись по плиточному полу. Чай, только что заваренный, вылился рекой, растекаясь тёмной лужей вокруг осколков. Несмотря на весь урон, сама чашка осталась целой. Только ручка, отломавшись, лежала с главной частью корпуса. — Что-о?.. — выдавила из себя Глаша, не веря своим ушам, обернулась. Её голос дрожал, как осиновый лист. На глазах появились слёзы — горькие, тяжёлые, готовые скатиться по щекам это же самое мгновение.

Друзья?

С Таней?

Это казалось абсурдом, самым абсурдным, сумасшедшим сном, в котором ты пытаешься проснуться, но не можешь — потому что, он уже стал реальностью. Таня молчала. Молчание висело над комнатой, как гнетущая тишина перед бурей. Её глаза, обычно такие уверенные, сейчас сияли какой-то светлой, почти детской искренностью — такой, какой бывает только у тех, кто говорит правду, не прячась. И в этом молчании, в этом взгляде, Глаша почувствовала — сердце начинает биться быстрее.

Тот вечер, когда они вместе смеялись над старыми фильмами, свернувшись на диване, как два мячика.

Та ночь, когда Глаша заболела, а Таня не спала всю ночь, стоя на коленях у кровати, держа холодный компресс, пока не успокоится дыхание.

Те самые крошечные письма, спрятанные в книге, где брюнетка писала:

— "Я люблю тебя — иначе не могу".

Всё это — смех, страх, нежность, боль — перемешалось в одно громадное, сложное чувство, которое теперь медленно, как муравей, выползало изнутри, вытягивая из души каждую ниточку. Она опустила взгляд на пол. Осколки ручки и кружка. Ничего не значащие, но символичные — как будто сама жизнь указала ей на то, что что-то оборвалось, но можно попробовать собрать заново. — "Давай будем друзьями". — тихо, почти шёпотом, повторила Таня, немного задержавшись на слове "друзьями".,— Глаш, пойми, дело не в тебе. Я правда люблю тебя.. — она встала с места, подошла к осколкам, присела на корточки и стала аккуратно собирать каждый кусочек. Кладя их в свою ладонь., — Просто.. мне надо отдохнуть. — Отдо-охнуть?.. — растерялась блондинка, сделав шаг назад, непонятно для чего. — Да. — кивнула Таня, не отводя глаз., — Просто наши отношения стали такими.. такими.. без чувственными. — это слово, прозвучало как удар ножом — острый и режущий. Обе замерли. Время словно остановилось. Их взгляды встретились — карие глаза против голубых, в которых уже не было смысла, а было только море слёз, которые, казалось, должны были упасть сразу, как только кто-то пошевелится. Но вместо этого — молчание. Потом — тихое, еле слышное: — Прошу не плачь! Я знаю — это больно.. Но дай мне буквально пару недель. Только две недели. Ни на секунду больше. Я не уйду. Просто.. отдохну. — Хорошо.. — выговорила Глаша, с усилием поднимая голову. Она быстро вытерла лицо, вытерла слёзы.

Две недели. Для кого-то — миг,а для них — как год.

Как вечность.

Как смерть, которая ещё не наступила, но уже чувствуется..

***

Прошли дни. Шаг за шагом. Без сообщений. Без звонков. Без встреч. Глаша жила в режиме ожидания. Каждый вечер, в 20:17, заглядывала в телефон — нет ли нового статуса. Каждое утро просыпалась с мыслью: "А может, сегодня она придёт?". А Таня? Она действительно ушла. Но, не в смысле — "рассталась". Нет. Она просто перестала быть собой в этом доме. Приходила поздно — часам к двенадцати, иногда к полночи. Закрывала дверь тихо, как тень, садилась на диван, не произнося ни слова. Смотрела сериалы, листала новости, играя в телефон. Глаша лежала в своей комнате, слыша, как хлопает дверь, как кто-то садится на диван. Иногда — звуки посуды, шуршание бумаги, тихие вздохи. Но — никого. Ни одной объятий. Ни одного "Привет, дорогая". Ни одного взгляда. И вот — последний день. Последняя ночь "отдыха". Таня вошла в комнату Глаши с улыбкой. В руках — маленькая коробочка с печеньем, любимое угощение Ёлкиной. Улыбка была настоящая, искренняя, с лёгким волнением в уголках глаз. Другая сидела за ноутбуком, экран светился. Выражение лица было грустным, а когда раздался звук шагов — она подняла голову. Увидев Таню — попыталась улыбнуться, но получилось не улыбка, а скорее — мученическая гримаса, как будто кто-то натянул её челюсть вверх силой. — Прости меня.. — прошептала брюнет, подойдя к кровати, и медленно, осторожно села на край. — За что? — резко, почти зло, протянула Глаша, не глянув на неё. — За то, что была эгоисткой. За то, что не подумала о твоих чувствах. Я была дурой. Но клянусь — это был только временный отдых. — А если ты снова уйдёшь? Если опять начнёшь "отдыхать"? — Я больше никогда не буду "отдыхать". — тихо, почти смиренно произнесла Таранова., — Клянусь. — Твои слова не особенно много весят.. — прошептала голубоглазая, глядя в окно., — Ты же и раньше клялась... — Я докажу! — сказала она., — Я сделаю это иначе. Она легла на кровать целиком, положив ноги на простыню, будто впервые за неделю почувствовала себя дома. Подбородок оперлась о подушку. Потом — резкий рывок, но не вперёд, а вперёд — к Глаше. — Ты не представляешь, как мне тебя не хватало.. Ноутбук с грохотом захлопнулся — в него врезалась ладонь, его оттащили в сторону. Брюнетка принялась целовать Глашу — не торопясь, не поспешничая. Целовала не только губы — она целовала шею, ключицы, ложбинку между грудями, внутреннюю сторону бёдер, пальцы, пятки, волосы. Каждый миллиметр её тела — был оставлен под знаком внимания и желания. Её руки двигались по телу, то сжимали соски, то мягко массировали, оставляя лёгкую дрожь. Каждый укус отдавался слабой дрожью внизу живота — тонкой, но острой. Ладони скользили по бёдрам – туда, где кожа была тоньше, чувствительнее. Таня ощущала каждое изменение температуры, каждое сокращение мышц. Кровать скрипела, поглощая каждый стон, каждый вздох, каждую слезу. Тело стало месивом — смесь нежности, страсти, боли и наслаждения. Капли крови появились от глубоких укусов — не ради травмы, а ради ощущения. Но язык немедленно обволакивал каждуя каплю – устраняя боль, оставляя лишь тепло. Она не могла насытиться. Такой жадности, такой потребности — не было никогда. За эти две недели, проведённых в отсутствии, она накопила столько энергии, сколько не могла бы выдать за годы. И теперь — она должна была отдать всё. Здесь. Сейчас. Без оглядки. Никакого "будем друзьями". Ни одного слова про "отдых". Она любила её. И даже если отношения станут скучными, пусть даже сухими — ей будет уже всё равно. Главное — чтобы она была. Чтобы никто другой не был рядом. Разбитая кружка — теперь уже в мусорке. Глупые слова — забыты. Остаются только звуки: тяжёлое дыхание, скрип матраса, тихие всхлипывания и шёпот:

— Ты моя.. ты моя..