14 февраля

Ресницы слегка дрогнули и этого оказалось достаточно, чтобы сон рассыпался окончательно. Курсед недовольно простонал, с трудом отрывая голову от стола: в глаза ударил резкий розовый свет — на горящем экране монитора застыло окошко выигрыша с разноцветным полем за ним. Хmas bonanza так ничего и не дала, съев два додепа и заработанные в лайтинге деньги. Курсед потер зажмуренные глаза, прежде чем закрыть окно онлайн казино. В углу экрана показывало шесть часов утра. Во рту ощущался стойкий запах горечи — виной всему выпитая половина бутылки вина или боль от поражения, не особо важно. Важно, что горло саднило так, словно он весь вечер записывал реп на биты Мура, хотя максимум, чем он занимался — произносил ругательства в адрес очередного крупье. Он откинулся на спинку стула и уставился в потолок — белый натяжной материал был исписан разнообразными узорами, впечатанными в покрасневшие глаза. По середине, от окна, лилась лента оранжевого света — уличный фонарь и не думал завершать рабочий день, пробиваясь сквозь не очень плотные занавески. В тишине квартиры было слышно, как мокрый снег барабанит по карнизу с таким упорством, словно пытаясь пробить его насквозь. Белый шум заливал комнату, делая тишину густой и ватной. Спать хотелось невыносимо. Веки то и дело прилипали друг к другу и с едва слышным звуком отклеивались обратно. Но мозг, отравленный энергетиками, алкоголем и азартом, отказывался выключаться совсем. Курсед посидел ещё минуту, глупо смотря на погасший монитор, потом рывком поднялся. Вставать не хотелось катастрофически, но жажда с пересохшим горлом требовала своё. — Воды, — прохрипел он сам себе. Ноги не слушались, тело ломило от неудобного сна. Он легонько толкнул дверь своей стримерской и та скользнула в черный коридор. С боковой арки кухни виднелся приглушенный свет от декоративной лампы. Вероятно, кто-то из них забыл выключить ее вечером. Пол даже не скрипнул под ногами, когда Курсед шагнул в проем — кухня тонула в привычном зимнем полумраке. Небольшая лампа на ножке у стола разбрасывала теплые оранжевые пятна по черной гранитной столешнице, выхватывая из темноты очертания грязной посуды в раковине и оставленную коробку из-под вчерашней пиццы. За окном мельтешили мокрые снежинки, налипая на стекло и тут же стекая вниз мутными разводами. Тишину нарушало только ровное гудение холодильника, да редкие всхлипы снежной каши, бьющейся о карниз. Курсед, не включая верхний свет, на автомате двинулся к холодильнику. Ноги сами несли его вдоль стола, и лишь краем глаза он отметил темный силуэт, сидящий на высоком барном стуле. В полумраке, со спины, это мог быть только Акума — расслабленная поза, взлохмаченные волосы, край белой футболки, выбивающийся из-под домашней кофты. — Блять, ты меня напугал, — Курсед дергается, резко выдыхая, но не оборачивается. — Ты почему не спишь? Силуэт не ответил. Лишь слегка качнулся, будто в такт каким-то своим мыслям. Курсед дернул ручку холодильника, дверца плавно открылась, и в лицо ударил холодный свет, на секунду ослепив. Он прищурился, нащупал на полке бутылку с газировкой, открутил крышку и, запрокинув голову, сделал несколько жадных глотков. Холодная жидкость обожгла пересохшее горло, ощутимо разливаясь по внутренностям. Он уже собирался закрыть холодильник, как вдруг услышал позади себя шаги. Легкие, шаркающие домашними тапками по плитке. Курсед обернулся и чуть не поперхнулся: в проеме кухни стоял Акума — заспанный, с опухшими глазами, в футболке, одетой на левую сторону, в которой вчера ушел спать. Он выглядел так, словно взял минутный перерыв от лежания в гробу, и вот-вот вернётся обратно, когда допьёт стакан воды. Впрочем, в этом не было ничего удивительного — он всегда выглядел как оживший труп. Мысли о том, чтобы заняться утренним сексом с трупом, подействовали отрезвляюще, даже слишком — поймав на себе взгляд затуманенных зелёных глаз, Курсед тут же отвернулся, чтобы убрать бутылку на место. — Я не ложился, — голос Акумы прозвучал сухо, он тихо откашлялся. Курсед проглотил рвущееся наружу «а». — Я тоже, — он захлопнул холодильник, потирая прохладные, слегка влажные руки. — Тогда, спокойной ночи мне, тебе, — быстро сказал Курсед, делая шаг к выходу. Он почти проскочил мимо Акумы, направляясь к стримерской, как вдруг замер. Ноги приросли к полу в округлой арке. — И этому маленькому Акуме. — Чему? — нахмурился, проследив за взглядом Курседа. — Ну, тебе, — тот кивнул на стул, потом перевел взгляд на парня, потом снова на стул. — Там же ты сидишь. Сидел. Я дум- Он резко замолчал. Акума стоял. Курсед перевел взгляд с Акумы на стул. И сидел на стуле. Но он не мог быть и там, и там. Только если у Акумы нет брата-близнеца и он не решил внезапно приехать в гости. Но в самом, это же не история анимешного порно, да.? На стуле сидел кто-то другой — кто-то маленький, с взлохмаченными светлыми волосами в рубашке с белыми рукавами и жилетке в клетку поверх. До него начало доходить. Медленно, шестеренки в его голове заскрипели, вставляя мозги на место. Силуэт, который он заметил ранее, никуда не делся. Он по-прежнему сидел, слегка покачиваясь, и теперь, когда глаза привыкли к полумраку, стали видны детали: светлые взлохмаченные волосы, маленькие руки, сложенные на столешнице, детские пальцы, сжимающие край коробки от пиццы. Курсед моргнул несколько раз, потер глаза кулаками, почти вдавливая их в череп. Акума стоял на том же месте, глядя на него с недоумением. Сам того не замечая, он сильнее сжал ладони, уставившись в пустоту кухни — в голове вертелся только один вопрос: какого хуя в их квартире делает ребёнок? — Слушай, — Курсед чувствовал, как губы шевелятся сами собой. — Я, конечно, понимаю, мы вчера много выпили, и вообще непонятно что делали, но… — он перевел взгляд на ребенка, который теперь обрел четкие очертания живого человека. — Ты родил ребенка? Пока я стримил? Тишина разбилась о кафель пола. Акума уставился на него. Долго. Очень долго. Потом моргнул. — Ты дурак? — Ну а что? — Курсед развел руки в стороны. — Сидит ребенок. В нашей квартире. Ты не ложился спать, я не ложился спать. Я помню, что я стримил, помню, что пил вино, помню, что проиграл две штуки баксов, но вот этого, — он ткнул пальцем в сторону стула. — Я не помню вообще! — Он даже на тебя не похож. — Ты уверен, что это нужно говорить? Теперь у меня еще больше сомнений по поводу… — Меня папа привез. Курсед и Акума одновременно повернулись к ребенку — тот смотрел на них спокойно, без тени смущения, бегая пальцами по столу. — Ты… — Курсед сглотнул. — Он разговаривает? Акума прошел к столу, падая на стул рядом с мальчиком. — Это Егор. Сын Мура. Он звонил вчера, пока ты стримил, просил посидеть с ним день. Я думал, он шутит. Оказалось — нет. Курсед медленно подошел к столу и сел напротив. Теперь, вблизи, он разглядел ребенка лучше и тот явно выглядел знакомым: светлые волосы, в которые явно пошел в мать, сонные, но внимательные глаза. Ребёнок выглядел помято. Ребенок. В их квартире. Сидит и смотрит на него. — И что нам с этим делать? Акума только пожимает плечами, делая глоток воды. Ребенок шмыгает носом. — Папа сказал, вы будете со мной, — подает голос еще сонный мальчик. — Они с мамой уехали. У них праздник. — Какой праздник в шесть утра? — Четырнадцатое февраля, — терпеливо, как для умственно отсталого, поясняет Акума. — Максим и Марина уехали отмечать. А это, — он кивает на ребенка, еще раз все объясняя. — Их сын. — Я знаю, чей он сын, — Курсед трет лицо ладонями, словно пытаясь согнать с себя этот кошмарный сон. Нужно перестать спать дробными отрезками, а то потом мерещится всякое. — Егор, во сколько тебе в школу? — В восемь. Курсед смотрит на электронные часы — пятнадцать минут восьмого. Он поворачивается к Акуме. — Нужно его накормить, — говорит тот. Акума открывает холодильник, дверца которого какое-то время сопротивляется, поддаваясь не с первого раза — внутри оказывается зияюще пусто, настолько, что парень протирает глаза, думая, что незаметно для самого себя провалился в сон: на самой большой полке лежал питьевой йогурт, два глазированных сырка, покрытый белыми точками заветренный сыр. Сбоку торчала какая-то зелень, что они купили для супа ещё полгода назад, но суп никто так и не сварил. — Яичницу, — говорит Курсед, подходя к плите. Акума смотрит на него с недоверием, чуть хмуря брови. — У нас же есть яйца? Забабахать с сосисками и заебись. — Есть, кажется, — Акума заглядывает в дверцу холодильника ещё раз, доставая оттуда два куриных яйца. — Моя бабушка готовила лучшую яичницу в мире, — Курсед щедро налил масло на сковороду, ставя её обратно на плиту. — И я, как её внук, естественно унаследовал этот рецепт. — А папа говорит, что вы ничего не умеете, — вставляет Егор, наблюдая за процессом. — Твой папа, — начинает Курсед, вовремя проглатывая вырывающееся «хуесос». — Просто не пробовал мою вкуснейшую яичницу. Он с гордым видом разбивает яйца прямо на сковороду. Желтки расползаются к краям, смешиваясь с маслом, которое начинает пузыриться. Курсед сосредоточенно водит лопаткой, пытаясь придать будущему блюду хоть какую-то форму, параллельно разрезая сосиски на круги. Утопая где-то в бесконечности собственных утренних мыслей, что затягивали его, словно трясина, медленно, но крепко, Курсед совсем перестал замечать мир около себя — его перестал заботить дождь за окном, стоящий беспросветной стеной на улице, белым шумом звуча где-то на фоне; перестало заботить время, которого с каждой минутой становилось всё меньше; перестал заботить ребёнок, качающий ногами, сидя за кухонным столом; перестал заботить сильный запах гари; перестал заботить скрип дверцей шкафа в спальне, из которого Акума доставал мало-мальски приличную одежду; перестал заботить… Запах гари? Курсед нахмурился, прогоняя пелену перед глазами — в нос ударяет удушливый запах, заставляя поморщиться. — Чем это так воняет? — спрашивает Егор, зажимая нос. — Твою ж… — выдыхает зашедший на кухню Акума и, видя со стороны всю эту картину, бежит быстрее открывать окно. — Курсед, у тебя случайно ничего не горит? — задаёт очевидный вопрос. — Всё было под контролем, пока ты не пришёл, — раздраженно произносит Курсед, выключая наконец плиту и отставляя сковороду с «углями» подальше от себя. Это худшее блюдо, которое он когда-либо готовил. — Ты что сделал? — Ничего, — бегло отвечает, бросая дымящую сковородку в раковину — кухня быстро заполняется густым паром, шипящим звуком и запахом горелой еды. Акума молча подходит к столу, берёт коробку с вчерашней пиццей, открывает её, принюхивается и ставит перед Егором. — Ешь это, — коротко бросает он. — Это вообще съедобно? — спрашивает ребёнок, морщась и заглядывая в тарелку. Он на пробу тычет вилкой в склизкий кусок колбасы, попадая в сухое тесто. Запах от вчерашней пиццы был не сказать, что ужасный, но никто из парней не горел желанием её доедать — всю ночь она простояла на столе в закрытой коробке, но Акума, проведя беглое исследование глазами, пришёл к выводу, что она не испорчена. Поэтому, стараясь выглядеть невозмутимо, Курсед посмотрел ребёнку прямо в сонные глаза. — Да, и очень вкусно. Ещё вчера это была маргарита, — он потянулся, прежде чем сесть на высокий стул, опершись руками о стойку. День только начался, а он уже хочет в кровать. — В любом случае, ничего другого у нас нет. Поэтому ешь и собирайся. Мальчик повёл бровью, с недоверием смотря то на дядю напротив, то на источающую запах жжёного масла пиццу. Акума тем временем пристроился рядом с чашкой чая, наблюдая за этой сценой с лёгкой усмешкой. Егор, вздохнув, откусил кусок — и, к своему удивлению, не поморщился. — Ну как? — поинтересовался Акума. — Нормально, — пробубнил мальчик с набитым ртом. — Только пахнет странно. Акума фыркнул в кружку, но комментировать не стал. Егор жевал молча, разглядывая кухню — он никогда не был в гостях у друзей родителей, поэтому ему было очень интересно смотреть на все. — Ты вообще в какой класс ходишь? — В свой. — Ладно, — протянул Акума, громко ставя кружку на стол. — А школа хоть какая? — Не знаю, — Егор пожал плечами, догрызая корочку пиццы. — Бл… — начал Курсед, но под взглядом Акумы осекся. — Блин, скажи честно — ты просто не хочешь туда идти? Егор замялся, опуская глаза в пустую коробку. От слова «уроки» Акуме становится плохо. Он уже давно закончил школу, но не хотел ни вспоминать, ни вновь оказываться там. Всё это казалось ему чем-то далёким, а оттого и ненастоящим — Курсед был рад этому не больше. — Мне тоже не нравилось. На… — сам прикусил себя за язык, морщась от этого. — Фиг ты школу, если дома есть компьютер. — Папа так говорит, — Егор вытер губы и посмотрел на Акуму. — Но мама на него ругается. Говорит, что я тогда я не закончу школу. — Мамы вообще любят ругаться. Это их работа. Егор улыбнулся, отряхнул руки и спрыгнул со стула. — Можно в туалет? — Иди, — махнул рукой Акума. — Выйдешь в коридор, налево две двери — одна из них туалет. Когда детские шаги стихли и в коридоре хлопнула дверь, на кухне повисла тишина. Курсед проводил взглядом уходящего ребенка и перевел глаза на Акуму. Тот сидел за столом, подперев щеку рукой, и выглядел таким помятым и сонным, что у Курседа что-то екнуло внутри. — Иди сюда, — тихо сказал он, хватая Акуму за запястье и притягивая к себе. — Ты чего? — тот даже не успел возмутиться, как оказался вжат в высокий стул, а Курсед уже стоял между его ног, упершись руками в столешницу по бокам от его бедер. — Ничего, — Курсед уткнулся носом ему в шею, вдохнул запах — теплый, родной, смешанный с ароматом кофе. — Соскучился. — Мы не виделись минут двадцать, — хмыкнул Акума, но руки сами легли на плечи Курседа, пальцы сжали мягкую ткань футболки. — Вечность. Курсед провел губами по шее, чуть кусая, и Акума выдохнул, запрокидывая голову. Пальцы сжались крепче, притягивая ближе. — Ребенок в туалете, — прошептал он, но в голосе не было и намека на протест. — Я знаю, — выдохнул Курсед ему куда-то в ключицу, одновременно оглаживая ладонями бока, задирая край футболки, касаясь горячей кожи. Акума дернулся, когда прохладные пальцы скользнули по пояснице, и закусил губу, чтобы не произнести ни звука. Курсед знал, куда нажимать, знал, как вести, и от этого только сильнее пробивало дрожью. — Мы можем быть крутыми родителями, — вдруг сказал Курсед, отрываясь от его шеи и заглядывая в глаза. В них плескалось что-то разгоряченное, но искреннее. Идея о том, чтобы посадить ребёнка за компьютер, а самому лечь обратно в кровать была намного соблазнительнее, чем бонуска в бананзе. — Посадим его за комп, а сами ляжем спать. Или не спать. — Тогда их ребенок захочет остаться жить с нами до конца наших дней, — усмехнулся Акума, но воздух вышел из горла — рвано Курсед провел ладонью по внутренней стороне бедра. — Ну и отлично. Будем семьей. — Ты вообще соображаешь, что несешь? — Акума шумно выдохнул ему в губы. — Неа, — честно признался Курсед и поцеловал его. Коротко, но с силой. — Давай отведем его в ближайшую школу и забудем, что у нас есть какие-то там проблемы. — В ближайшую? — между ними еще оставалась пара сантиметров здравого смысла. — А если не в ту? — Какая разница. Акума застонал ему в рот, вцепился в волосы на затылке, притягивая ближе, и на секунду мир сузился до их двоих, до жара тел, до рук, которые уже не просто гладили, а расстегивали пуговицы, тянули ткань… Громкий звук спускаемой воды прозвучал как сирена. Оба замерли, отпрянули друг от друга, тяжело дыша. — Твою мать, — выдохнул Курсед, утыкаясь лбом в плечо Акумы. — Я же говорил, — прошептал тот, но сам не спешил отпускать. Шаги в коридоре приближались. Пришлось разлепиться, отодвинуться, сделать вид, что они просто стояли рядом и обсуждали планы на день. Курсед поправил задравшуюся футболку Акумы, тот провел рукой по цветным волосам, пытаясь пригладить их. В проеме кухни появился Егор. — А можно попить? — спросил он, глядя на них совершенно невинными глазами. — Можно, — хрипло ответил Акума, откашливаясь. — Вон там, в кувшине. — Мне нужно почистить зубы, — сообщил мальчик, наливая себе воды. Егор допил воду, поставил стакан в раковину и снова ушел. Акума посмотрел на Курседа, тот смотрел в ответ. И оба прекрасно понимали, что этот день теперь будет очень долгим. — Я тебя убью, — беззлобно сказал Акума. — Только после того, как мы отведем его в школу, — усмехнулся Курсед. Акума закатил глаза, но в уголках губ пряталась улыбка. — Иди уже, помоги ему зубы почистить. — Легко, — Курсед чмокнул его в щеку и направился в ванную. Подъездная дверь закрылась с глухим ударом, выпуская на улицу трех человек. Курсед заводит машину — она звучит слишком громко и резко для ещё спящего района — фары разрезают светом темноту парковки. Он и забыл, когда в последний раз выходил из дома в такую рань — серость неба не давала солнцу пробиться сквозь плотные шторы туч, а дождь со снегом лился с таким усердием, что двор, кажется, покрылся инеем — пелена бликовала белыми лентами, пряча стену соседнего дома в местный Сайлент Хилл. Егор устроился на заднем сиденье, с интересом разглядывая салон. Рядом с ним лежал рюкзак Курседа — огромный, чёрный, с логотипом Balenciaga, который был в половину него. — Пристегнись, — бросил Акума, оборачиваясь. Щелчок ремня, и машина медленно выруливает со двора. Дворники ритмично шоркают по стеклу, размазывая мокрую кашу. В салоне тепло и тихо, только двигатель урчит и слышно, как снег хрустит под колёсами. Курсед сосредоточенно смотрит на дорогу, но краем глаза замечает, как Акума поворачивается к Егору. — А ты номер школы помнишь? Егор молчит. Смотрит в окно, делая вид, что очень занят наблюдением за мокрыми сугробами. — Я тебя спросил, — голос Акумы становится чуть настойчивее. — Не помню, — наконец выдаёт Егор, не поворачивая головы. Курсед хмыкает, но продолжает вести машину, выезжая из двора — в их районе школ точно нет. Акума прищуривается. — В смысле «не знаю»? — Папа и мама всегда сами меня водили. — Ладно, — Акума трёт переносицу. — Допустим. Но улицу ты знаешь? — Неа. — Район? — Неа. — Хотя бы примерно где? Егор пожимает плечами с самым невинным видом, на который способны десятилетки. Акума делает глубокий вдох. Потом ещё один. Курсед видит, как у него дёргается глаз, и едва сдерживает улыбку. — Если ты не скажешь номер своей школы, тогда этот дядя отвезёт тебя в самую ближайшую, и ты весь день будешь сидеть один в коридоре, — добавляет Акума, понижая голос. — Дети будут играть, смеяться, возможно даже над тобой, а ты будешь сидеть там, пока дядя не заберёт тебя обратно, — он повернулся лицом к ребёнку, чувствуя, как ремень безопасности пережимает грудь, не давая сделать это должным образом. — Но у дяди достаточно плохая память, будет грустно, если он вспомнит об этом только вечером, когда все остальные уже будут дома смотреть телевизор и играть в компьютер, — после небольшой паузы, Акума кивает на Курседа. — Ещё у этого дяди нет прав, поэтому не факт, что он вообще доедет. Курсед сжимает руль, молча наблюдая за всем этим со стороны, недоверчиво обводит взглядом чужой профиль, замечая, как уголки губ Акумы поднимаются вверх. Он чувствовал негодование, но не понимал, от чего именно — от того, что парень решился на откровенно детскую уловку, на которую очевидно никто не поведётся, или от того, что его назвали идиотом с деменцией, неспособным вести машину. Курсед только хотел вмешаться, как пауза была нарушена тихим детским голосом. — 26. Школа номер 26. Это действительно была детская уловка, и она… Да, она сработала на ребёнке, Курседу пришлось признать это. Через десять минут черный мустанг паркуется у ворот школы номер 26. — Это будет странно? — вдруг спрашивает Курсед, не глуша мотор. — Ну, если мы… — он запинается, подбирая слова. — Вдвоем, и ребёнок… Типа, как будто мы… — Как будто мы родители? — заканчивает Акума. — Ну, технически мы сейчас и есть родители. Временно. — Технически — да. А для всех остальных мы просто два парня с ребёнком, — Курсед барабанит пальцами по рулю. — Будут вопросы. Акума смотрит в окно, где уже бегают парочки с цветами и группки детей направляются к школе. — Не знаю. Я не привык, чтобы на меня пялились. Егор сзади переводит взгляд с одного на другого, пытаясь уловить суть разговора. — Так кто пойдёт? — спрашивает он нетерпеливо. Курсед и Акума переглядываются. В глазах обоих читается одно и то же желание — остаться в машине. — Давай на спор, — предлагает Курсед. — Камень-ножницы-бумага. До трёх побед. — Серьёзно? — Акума закатывает глаза, но руки складывает. — А что? Честно. — Камень-ножницы-бумага! — одновременно выбрасывают руки. Курсед и Егор идут к школьным дверям. На крыльце почти никого — большинство детей уже в классах, готовятся к урокам и общаются с одноклассниками. На улице лишь такие же опоздуны, как они. Курсед ловит на себе пару любопытных взглядов, но старается не обращать внимания. — Ну, эм, — Курсед растерянно огляделся, стараясь не сталкиваться взглядами с женщиной на входе, которая нехотя оторвалась от сериала из-за него. Наверняка она думала, что папаша впервые удосужился привести ребёнка в школу, не зная при этом ни имя классного руководителя, ни даже цифру класса. Такое, вероятно, случалось чаще, чем раз в столетие, поэтому женщина не ругалась, продолжая лишь наблюдать издалека. Курсед легонько толкнул ребёнка в плечо, направляя его к лестнице. — Иди. — Не могу. Парень незаметно для себя сжал зубы, чувствуя раздражение, что начало кипеть внутри — но стоило мальчику поднять на него глаза, как оно тут же улетучилось — в самом деле, он что, злится на ребёнка? Курсед протяжно и звучно выдохнул, смотря на маленькое лицо сверху вниз. — Что на этот раз? — У меня нет портфеля. — Всё в порядке? — спросил Акума, бросая обеспокоенный взгляд на подлетевшего парня, лицо которого сложно было назвать нормальным, скорее, оно походило на измятый лист серой бумаги. Курседа это только сильнее злило — неужели он думает, что ему не по силам отвести ребёнка на уроки? — В полном, — нехотя бросил парень, забирая свой рюкзак с пассажирского сиденья, громко хлопая дверью. Акума быстро моргает несколько раз, наблюдая за тем, как чужая спина удаляется от автомобиля, скрываясь в дверях школы. Он даже дёргается, намереваясь пойти следом, но замирает, откидываясь обратно на кожаную спинку — какой бы хаос он там не устроил, если они пойдут туда вместе, он увеличится минимум вдвое. А так можно будет сказать Марине, что он тут не при чём. Курсед влетает в школу. Егор стоит там же, где он его оставил — прислонившись к стене и рассматривая потолок. — Вот, держи, — он протянул свой рюкзак мальчику, заставляя того сжать ткань в руках — надеть его на плечи всё равно не вышло бы. — Это не мой портфель, — Егор с интересом рассматривает тяжелую вещь в руках. — На сегодня он твой. Там есть всё необходимое для выживания: пауэрбанк, чтобы телефон не сел, и наушники, если будет скучно. С остальным как-нибудь сам, — Курсед подталкивает его к лестнице. — Давай, иди уже, а то опоздаешь. Егор делает шаг, но снова замирает. — А вы меня встретите? — В смысле? — После уроков. Ты меня заберёшь? Курсед смотрит в эти серьёзные детские глаза и чувствует, как внутри что-то ёкает. Он уже и забыл, что такое — быть маленьким и бояться, что тебя забудут. — Заберу, — обещает он. — В два часа будем здесь. Как штык. — Честно? — Честно. Егор кивает, разворачивается и, волоча огромный рюкзак по полу, топает вверх по лестнице. На полпути оборачивается и машет рукой. Курсед машет в ответ. Когда детская фигура скрывается за поворотом, он выдыхает и трёт лицо ладонями. День только начался, а он уже чувствует себя выжатым лимоном. Выходя из школы, он замечает, что женщина на входе смотрит на него с лёгкой улыбкой. — Pierwszy raz? — спрашивает она. Курсед поднимает голову, ничего не говоря — польский в восемь утра звучит для него не более, чем бессмысленная болтовня в Sims. — Zabieracie dziecko do szkoły po raz pierwszy? Курсед хочет ответить, что это не его ребёнок, что он вообще тут случайно, но вместо этого просто кивает. — Zdarza się — женщина вздыхает. — Najważniejsze, żeby nie zapomnieć zabrać. — Nie zapomnę — обещает парень и выходит под снег. Курсед возвращается в машину, плюхается на сиденье и молча смотрит перед собой. — Я отдал ему свой рюкзак, — говорит он, выдыхая. — Он все равно пустой. Акума кивает, откидываясь головой на сиденье. — Во сколько он закончит? — В два. — Если мы поедем домой, забудем про него, — говорит Акума, зевая. — Сто процентов. — Тогда просто покатаемся. Подождем до двух, — Курсед согласно кивает и выруливает со стоянки. Мокрый снег превращает тротуары в кашу, редкие прохожие кутаются в шарфы, но всё равно тащат охапки роз в целлофане. Город медленно просыпается, несмотря на непогоду. Четырнадцатое февраля делает своё дело — улицы заполняются парами с шарами-сердечками, цветами и дурацкими мягкими игрушками. Курсед смотрит на них сквозь стекло и чувствует глухое раздражение, пропуская очередную такую на светофоре. Витрины магазинов пестрят красным и розовым — искусственные сердца, гирлянды-валентинки, скидки для влюблённых. Кофейни заманивают специальными меню, рестораны — романтическими ужинами. Город надёжно упакован в праздничную обёртку, и из неё торчат только счастливые лица. — Есть хочется, — говорит Акума. Курсед бросает взгляд на навигатор — они уже минут двадцать плутают по улицам, вырисовывая петли на карте, пытаясь убить время. Проезжая мимо очередного украшенного стенда, он ловит себя на мысли, что раньше не замечал, как много вокруг сердец. Они повсюду — наклеены на столбы, висят в витринах, напечатаны на стаканчиках прохожих. И каждый раз, когда взгляд цепляется за очередной красный глиттер, мерцающий на шариках и стеклах витрин, внутри что-то неприятно сжимается. «У вас этого нет. И никогда не будет». Акума молча смотрит в боковое окно. Он думает о том же, но формулирует иначе: о том, что все эти люди с шарами и плюшевыми медведями даже не представляют, как им повезло — быть обычными. НПС идут по улице, не боясь, что кто-то обернётся на них, держатся за руки, не высчитывая взглядом, нет ли поблизости агрессивно настроенных личностей. — Смотри, — Акума кивает в сторону вывески. — Кофейня какая-то. Небольшое заведение с деревянной дверью и гирляндой из бумажных сердец. Название — «Prześwit» — выведено рукописным шрифтом. Окна светятся тёплым жёлтым светом, на подоконниках стоят горшки с живыми цветами. Снаружи место выглядит уютно, почти по-домашнему, и от этого контраста с серой улицей становится немного тоскливо. — Заедем? — А есть варианты? Курсед паркуется у обочины. Выходить под снег не хочется, но и сидеть в машине вечность тоже. Они толкают дверь и оказываются внутри — там стоит тяжелый запах горячего молока, кофе и только испеченных булок. Маленькие круглые столики накрыты хлопковыми скатертями, на каждом — вазочка с живыми цветами и стеклянный подсвечник, где мерцает пластиковая свеча. Стены выкрашены в тёплый бежевый без узоров и фактуры. На них, в хаотичном порядке развешаны фотографии целующихся пар — разных эпох, разных возрастов, начиная с черно-белых формальных снимков, заканчивая селфи из чьего-то профиля в Инстаграм. Из колонок доносится легкий джаз — приглушённый, расслабленный, специально подобранный для романтического настроения. Где-то на кухне слышен звон посуды, приглушённые голоса. За столиками — сплошь парочки. Одна, молодая, почти подростки — смущённо кормят друг друга десертами и прыскают от смеха, вероятно, прогуливая занятия ради этого. В углу пожилая пара пьет утренний чай, держась за руки, и почти не разговаривают, но в их молчании столько тепла, что хочется отвернуться. Ещё двое — по виду студенты — уткнулись в телефоны, но периодически обмениваются поцелуями, не отрываясь от экранов. На доске у входа розовым мелом выведено: «Walentynkowa oferta specjalna! Śniadanie dla dwojga: croissanty z awokado, herbata jagodowa i tort w kształcie serca dla dwojga. Tylko dla zakochanych! (Wymagany pocałunek na potwierdzenie ♥)». Курсед поджимает губы, понимая из всего текста примерно половину, но скудных знаний польского оказывается достаточно. — Смотри, — тычет он пальцем в меню. — Можем взять. Они смотрят друг на друга, зрачки долго не задерживаются на глазах, скользя вниз по лицу, пропадая в волосах. Акума переводит взгляд на столики, где парочки наслаждаются праздником. — Не надо, — тихо говорит он. — Возьмем просто по чашке кофе. Курсед смотрит на него, хочет что-то добавить, но в горле застревает ком. Они подходят к стойке. Бариста — девушка с ярко-розовыми волосами до плеч и заколкой в ​​форме сердечка — лучезарно улыбается им, отрываясь от телефона. Ее фартук тоже украшен сердечками. Все в этом месте кричит о любви, и этот крик оглушает. — Dzień dobry! Wszystkiego najlepszego z okazji Walentynek! Co podać? — девушка бросает взгляд на меню за своей спиной. — Z oferty specjalnej możemy zaproponować tylko to, co jest napisane w niebieskiej ramce. Kapuczino autorskie za 12 złotych, herbata «Leśne zioła». Z deserów mamy ciasta, za kilka minut będą gotowe gofry z lodami. — A jest coś normalnego? — Niestety, większość naszego podstawowego menu jest objęta promocją dla zakochanych. — Dwie kawy latte, — говорит Курсед, открывая приложение для оплаты на телефоне. — Możecie wziąć nasze śniadanie, jest ono przeznaczone dla dwóch osób, — щебечет девушка, переводя взгляд с одного клиента на другого. — Zawiera herbatę, jajecznicę z bekonem, sałatkę i tosty, — Курсед отрицательно качает головой, и работница принимается что-то очень быстро набирать в терминал. — To po prostu dwie kawy latte. Coś jeszcze? — I dwa rogaliki, — добавляет Акума, переводя взгляд с иллюстрированного меню над стойкой на девушку за кассой. — Z jajkiem. — Oczywiście. Płatność kartą? — Tak. Они присаживаются за столик у окна, не удосуживаясь снять куртки. Повисает неловкая тишина. Курсед крутит в руках салфетку, Акума смотрит в окно, где всё так же капает снег. — Надо было не просыпаться, — тихо говорит Курсед. — У меня миллионы денег, а мне не дают ничего купить. Мы же даже… — он запинается. — Ну, в смысле, мы… Почему мы не можем просто взять и заказать завтрак? — Мы не подходим под акцию, — ровно отвечает Акума, расправляя маленькие складки ткани на своих рукавах. — Пара — это мальчик и девочка. С поцелуйчиками и цветочками. — А мы кто? — А мы просто два чувака, которые решили пожрать в кафе. — Слушай, — Курсед откидывается на спинку стула, но глаза продолжают смотреть на лицо напротив взглядом — тяжёлым, изучающим, почти ощутимым физически, будто он уже касается, гладит, уже делает то, о чём пока молчит. — А давай я им объясню, кто мы? — Не надо, — Акума инстинктивно оглядывается по сторонам, чувствуя приближение головной боли. Глупая стримерская привычка — иногда его было невозможно заткнуть. — Сиди тихо. — Но я думаю об этом. — О чём? — О том, кто мы на самом деле. Акума закатывает глаза, внутри уже начинает зарождаться напряжение, которое он научился распознавать за годы, проведённые рядом с этим человеком: смесь раздражения и предвкушения, когда Курсед открывает рот, чтобы пошутить, и ты уже знаешь, что сейчас будет что-то такое, от чего захочется провалиться сквозь землю, но при этом — ни за что не пропустить. Он отворачивается к окну, делая вид, что его очень интересует мокрый снег за стеклом — уже не хлопья, а капли падают на подоконник, превращаются в мутные разводы, и этот бесконечный круговорот почему-то успокаивает. На самом деле он просто пытается спрятать лицо, потому что щёки уже начинают теплеть. В отражении стекла он видит, как Курсед наклоняется ближе, и сердце пропускает удар, потом ещё один, а потом начинает колотиться где-то в горле, мешая дышать. — Мы — это когда ты приходишь ко мне на стримы по казино в три часа ночи, — начинает тихо и голос звучит мягко, почти нежно. У Акумы перехватывает дыхание. — Просто так. Посидеть рядом, пока я проигрываю очередную тысячу. Нашу тысячу. Даже не комментируешь, просто сидишь рядом, листаешь телефон, и мне спокойно. Акума молчит. Он помнит эти ночи — помнит до мелочей, до запаха кофе из доставки и клавиатуры, до того, как свет от монитора падал на лицо Курседа, делая его почти прозрачным от усталости, до той улыбки, с которой парень оборачивался, проверяя, здесь ли его «худший друг» еще. И он всегда был здесь. Даже когда глаза слипались, даже когда завтра нужно было вставать в семь — потому что не мог уйти, потому что здесь в этой тёмной комнате, залитой розовым светом от проигранных слотов, было его место. — Мы — это когда я болел в прошлом месяце, — продолжает Курсед. — Температура под сорок, я валялся пластом, даже упал в коридоре один раз. А ты пошёл в аптеку в час ночи, потому что у нас дома даже парацетамола не было. Принёс целый пакет лекарств, ещё чай с лимоном сделал и сидел рядом, пока я не уснул. — Ты тогда бредил, — так же тихо отвечает Акума. Он помнит этот вечер слишком хорошо — помнит, как тряслись руки, когда он открывал упаковку с таблетками, как Курсед в полусне хватал его за руку и бормотал что-то бессвязное, и как он сам просидел до утра на полу, боясь пошевелиться, боясь, что если уйдёт, то что-то случится — глупо, по-детски, но он не мог заставить себя подняться. — Я помню. — Курсед улыбается уголками губ, и эта улыбка — тёплая, настоящая, не та, которой он улыбается в камеру после донатов. Акума вновь отводит взгляд. Щёки горят так, что кажется, ещё немного — и задымятся. Он ненавидит, когда Курсед напоминает ему такие вещи — не потому что стыдно, а потому что слишком много всего наваливается сразу: тепло, нежность, благодарность, и всё это смешивается в такой ком, что дышать становится невозможно. Слишком хочется верить, что это всё по-настоящему. Что этот человек действительно его. Что всё это — не сон. — Мы — это когда ты сидишь в дискорде всю ночь, пока я стримлю, — Акума чувствует мурашки по позвоночнику. — Даже если тебе скучно, даже если ты хочешь спать. Просто чтобы я знал, что ты рядом. Отвечаешь на сообщения в личку, когда я пишу «как там вообще?», хотя мог бы уже давно лечь. — Ты без меня не уснёшь, — пожимает плечами Акума — попытка сделать вид, что всё это ничего в самом деле не значит. Он помнит, как однажды провалился в сон прямо в кресле с наушниками, и проснулся оттого, что Курсед на всех своих 10 зрителей сказал: «Спокойной ночи, Акума, я знаю, что ты там». И весь чат писал «Спокойной ночи» так часто, что модератор не успевал их банить. Пауза повисает в воздухе — в кафе всё так же играет джаз: саксофон тянет грустную ноту, пианино отзывается перебором аккордов, и эта музыка обволакивает, убаюкивает, заставляет забыть, где ты и зачем сюда пришёл. За соседним столиком пожилая пара тихо переговаривается — ей лет семьдесят, ему под восемьдесят, она поправляет ему воротник, он гладит её пальцы, и в их молчании столько лет, столько всего пережитого вместе. Будут ли у них с Курседом такие же вечера через пятьдесят лет? Будут ли они сидеть вот так, в кафе, и молчать, понимая друг друга без слов? Или всё это закончится завтра, послезавтра, через год? — Мы — это когда ты саппортишь меня в доте, — вдруг усмехается Курсед, и эта усмешка разрезает тягучую тишину, возвращая в реальность. — Хотя терпеть не можешь эту игру. Просто заходишь, берёшь крипов, ставишь варды, делаешь всё, чтобы мне было комфортно фармить. Хоть тебе и надоело. — Мне не надоело, — тихо отвечает Акума. Он смотрит на свои руки, лежащие на столе — пальцы чуть дрожат, и он сжимает их в кулаки, чтобы унять эту дрожь. — Мне надоело, когда ты после лузов говоришь, что всё нормально, а сам сидишь с убитым лицом. Дота — просто игра. Курсед смотрит на него долго, очень долго. В кафе горит мягкий свет — лампы под потолком разливают тёплое свечение, падающее на лицо Акумы, почти стирая его угловатые черты. Темные волосы падают на лоб, и Курсед ловит себя на мысли, что хочет убрать их, провести пальцами по виску, по щеке, по губам. Припухшие от недосыпа глаза — они оба не спали почти сутки, и это видно — это всегда видно, когда Акума устаёт, он становится прозрачным, почти призрачным. И то, как он кусает губу, когда волнуется — маленькая привычка, которую Курсед обожает. Потом он подаётся вперёд, сокращая расстояние между ними. — А знаешь, что ещё мы? Акума напрягается. Внутри всё сжимается — не от страха, никогда не от страха, от стыдливого предвкушения. Пальцы крепче сжимают край стола, дыхание сбивается, становится поверхностным, частым. Он ненавидит себя за то, что не может это контролировать — своё тело, свои реакции, этот дурацкий румянец, который заливает щёки. Курсед действует на него как наркотик — стоит начать, и уже не остановиться. Стоит так заговорить, и Акума готов на всё. — Мы — это когда ты позволяешь мне делать с собой всё, что я хочу, после того, как я проигрываю крупную сумму, — говорит Курсед, и каждое слово падает в тишину, как камень в воду, расходясь кругами, что несут в себе опасность 10 цунами. — Когда знаешь, что мне нужно выпустить пар, и просто молча соглашаешься на всё. Когда я прихожу злой, разбитый, готовый крушить всё вокруг, а ты просто открываешь дверь спальни и впускаешь меня. Не спрашиваешь, просто позволяешь делать то, что я хочу. — Мы в кафе, — предупреждающе начинает Акума, но голос звучит неубедительно, и он сам это понимает. В горле пересохло так, что слова застревают, не желая выходить наружу. — Когда я прижимаю тебя к стене в прихожей, едва мы заходим в квартиру, — продолжает, не обращая внимания на этот слабый смехотворный протест. — И ты не говоришь «нет», даже если устал. Даже если завтра надо стримить. Даже если весь день мечтал просто лечь и уснуть. Акума сглатывает. Пальцы сжимают край стола — костяшки белеют, проступая бледными полосами на коже. Сердце ударяется где-то в горле, мешая дышать, мешая думать, мешая соображать. Он чувствует, как жар разливается по телу — от щёк до кончиков пальцев, и это ужасно, это невыносимо — сидеть здесь, посреди кафе, где за соседним столиком смеются люди, где играет музыка, где бариста раскладывает салфетки, а официант слоняется по залу и слушать это, и не иметь возможности ни убежать, ни ответить тем же, ни прикоснуться. — Когда ты стонешь мне в плечо, чтобы соседи не слышали, — Курсед говорит отчетливее, каждое слово врезается в сознание, отпечатываясь на нем. — И зажимаешь рот ладонью, потому что стесняешься, а я убираю твою руку, потому что хочу слышать каждый звук. Каждый всхлип, каждый выдох, каждое имя, которое ты шепчешь в темноте. — Заткнись, — шепчет скорее жалобно, скорее просительно. Перед глазами слишком яркие картинки — их ночь, их спальня, руки Курседа на его теле, губы Курседа на его коже, тяжелое дыхание, сбитое, рваное, и то чувство, когда мир сужается до размеров этой комнаты, до этого человека, до этих прикосновений. Он зачем-то помнит каждую деталь — и это убивает. Он смотрит в стол, боясь поднять глаза, потому что уверен — Курсед прочитает в них всё. — Когда я провожу языком по твоему позвоночнику. И ты выгибаешься так, будто тебя током бьёт — дугой, навстречу, и я чувствую, как дрожит каждая мышца. Когда я знаю, с какой силы нажать, чтобы тебе было больно, но хорошо — эту грань, этот баланс, когда ты просишь ещё, хотя голоса уже нет и ты можешь только хрипеть, вцепляясь мне в спину. — Курсед, блядь… — Акума сам не знает, о чём просит — чтобы остановился или чтобы продолжал. Он вжимает колени друг в друга, натягивая край куртки ниже. Они замолкают на секунду. Акума не знает, что на это сказать. Внутри слишком много всего, чтобы уместить в слова — он чувствует, как глаза начинает щипать — от усталости, от нахлынувших чувств, от всего сразу — и массирует их пальцами, все еще дрожащими слегка. Краем глаза Курсед замечает движение — официант с подносом выходит из-за стойки и направляется к их столику. Метров семь, не больше. Идёт уверенно, с профессиональной осанкой — молодой парень в чёрном фартуке. Акума замечает его тоже и решает предотвратить надвигающуюся катастрофу. — Ты… — выдыхает он раньше, чем Курсед произнесет очередную глупость. — Просто ебанатище конченное. — Знаю. — Идиот. — В курсе. Официант уже совсем близко. Пять метров. Четыре. Слышен стук его шагов по плитке, звон посуды на подносе, приглушенный разговором за соседним столиком. — Тебе следует научиться молчать, — шипит Акума, пытаясь придать лицу прежнее выражение. Он проводит рукой по волосам, одёргивает куртку, делает глубокий вдох, потом ещё один. Пальцы всё ещё дрожат, и он ненавидит себя за это. — А то что? — Курсед улыбается одними уголками губ, наклоняется ещё ближе, почти ложась грудью на стол и касаясь губами уха, шепчет так, чтобы официант не услышал — горячее дыхание обжигает кожу, и Акума вздрагивает всем телом: — Кончишь прямо здесь? При всех? Три метра. Два. — Ты тварь конченая. Я убью тебя ночью, — выдыхает Акума как раз в момент, когда официант останавливается у их столика. Молодой парень, почти мальчишка, с вежливой улыбкой, которая не касается глаз, ставит на стол две чашки с кофе — тонкий аромат поднимается над ними, смешиваясь с запахом ванили и корицы, витающим в воздухе, тарелку с круассанами — золотистые, ещё тёплые, с хрустящей корочкой и маленькие вазочки с джемом — клубничным и абрикосовым. — Proszę bardzo, — говорит он. — Smacznego. — Dziękujemy, — выдавливает Акума, и это стоит ему неимоверных усилий — заставить голос звучать спокойно. Официант задерживается на секунду, будто чувствует что-то странное в воздухе — напряжение, повисшее между ними, слишком плотное для обычного дружеского завтрака. Слишком сильно оно пахнет и ощущается — липкая пленка почти ощутимо касается рук. Но работник просто кивает и уходит, растворяясь в полумраке зала, в звоне посуды, в приглушённых голосах. Как только его спина скрывается за стойкой, Акума переводит взгляд на Курседа. Взгляд этот обещает долгую и мучительную смерть. — Ты совсем больной? — Немного, — честно признаётся Курсед, смотрит на Акуму, опуская палец в горячий напиток, разрушая рисунок цветка на пенке. — Но ты же меня таким полюбил, — кладет палец в рот, смыкая вокруг него губы. — Дома договорим. — Обязательно. — Курсед оставляет кофе в покое и тянется к круассану. — Давай завтракать. У нас ещё полдня впереди. Акума отворачивается к окну, пытаясь скрыть улыбку, но это получается очень плохо — уголки губ бесконтрольно тянутся наверх. — Я ненавижу тебя, — бормочет он, делая вид, что его очень интересует мокрый снег за стеклом, но на самом деле просто пытается унять дрожь в коленях. — Врёшь, — спокойно отвечает Курсед. — И мы оба это знаем. Они допивают кофе в тишине — Акума то и дело смотрит в окно, Курсед смотрит на Акуму. — До двух ещё далеко, — говорит он, когда чашки пустеют, а круассаны превращаются в крошки на тарелке. — Можно заехать в тц, — пожимает плечами Акума. Идея кажется разумной — на улице снег, ветер, сырость, а в торговых центрах всегда тепло, светло и есть где посидеть. Они расплачиваются, оставляя на столике несколько злотых чаевых, и выходят под серое небо, которое всё никак не может решить, хочет оно быть днём или вечными сумерками. В торговом центре океан голосов перебивает друг друга, приторный запахом парфюма вырывается из первого попавшегося бутика. Четырнадцатое февраля правит балом — эскалаторы украшены гирляндами, и даже охранник на входе носит бейдж с наклейкой-сердечком. Они идут по галереям без особой цели — просто двигаются, смотрят — Витрины пестрят скидками «для влюблённых», парные свитера, парные кружки, парные полотенца с надписями «his» и «hers». Акума ловит себя на мысли, что ищет взглядом «his» и «his» — и не находит. Закономерно, но всё равно обидно. — Смотри, — Курсед кивает на витрину с электроникой. — Последние AirPods. Хочешь? — У меня есть свои. — Ну, мало ли. Они спускаются на первый этаж, проходят мимо фуд-корта, где парочки кормят друг друга картошкой фри, мимо кинотеатра, со сплошными мелодрамами на афишах, мимо цветочного ларька, где продавщица заворачивает очередной букет в целлофан. И каждый шаг отзывается где-то внутри тихим, но настойчивым: «не ваше, не для вас, проходите». Выходя из торгового центра, они натыкаются на группу людей с самодельными плакатами и стопками листовок в руках. «За семью», «Нет гомопропаганде». «Сохраним семейные ценности!» Женщина с длинным шарфом всучивает им несколько глянцевых листов с картинками «традиционной семьи»: папа, мама, двое детей и собака. Мимо проходит молодая пара — парень и девушка, — она несет большой букет, он укрывает ее зонтиком от мокрого снега. Они выглядят счастливыми. Курсед и Акума идут сквозь эту толпу, не обращая внимания на собравшийся пикет. Курсед рефлекторно убирает рекламный мусор в карман куртки, Акума бросает его прямо на землю. Яркая листовка приклеивается к асфальту, покрытому коричневыми разводами снежной грязи. Постепенно лица сгенерированной семьи начинают терять кривые улыбки. Акума молчит — он опускает голову, натягивая капюшон побольше. Курсед смотрит на него украдкой, следуя рядом по серым улочками Польши. Они сворачивают в арку, ведущую к парковке, где оставили машину, чтобы спрятаться от назойливой холодной сырости — к сожалению, у них нет с собой зонта, а если бы и был, одного все равно не хватило бы. Минуя несколько кофеен и магазинчиков, им на пути встретился взрыв розового и красного. Возле входа в цветочный магазин стоит женщина с охапкой роз и коробками конфет. На импровизированном стенде плакат: «Всем влюбленным парням — бесплатная роза и коробка шоколадных конфет! Сделайте сюрприз своей девушке!» Женщина бросает на них быстрый взгляд, улыбается дежурно, но ничего не говорит, тут же переключая внимание на одинокого юношу рядом. Они же — двое парней. Какая уж тут девушка. Курсед чуть останавливается. Краем глаза он видит, как Акума смотрит на этот стенд. Без особого желания, но его глаза скользят по лозунгу акции, потом по большой куче цветов, из которых девушка пытается вытащить несчастную розочку в целлофане для прохожего. Он просто смотрит, не замедляя шаг. Только смотрит чуть дольше, чем нужно. Курсед улавливает в этом едва заметное — запах желания. Не цветов в шуршащей упаковке, не дешевых шоколадных конфет. Внимания. Права быть теми, к кому подойдут и скажут: «Поздравляю, вы влюблены, вот вам подарок». Просто так. Без повода. Потому что вы счастливы и влюблены друг в друга. — Пошли быстрее, холодно, — Акума бросает взгляд за плечо и идёт дальше. Они доходят до мустанга, покрывшегося тонким слоем снега — черное тело машины слегка заледенело, повсюду были капельки воды и кусочки льда. Акума захлопывает дверь, скидывая следы непогоды, но Курсед не спешит садиться. — Я сейчас, — бросает он и, не оборачиваясь, быстрым шагом уходит обратно к арке. — Ты куда? — кричит Акума ему вслед, но тот уже скрывается за углом. Проходит минута, пять, десять. Акума сидит в машине, включив печку и музыку, хмуро смотрит на капли дождя, стекающие по стеклу. Мысли в голове мрачные, тягучие. Голова тихо гудит от недостатка сна, серый пейзаж бетонной парковки плывет в окне машины. Снаружи ходят люди, укутанные в куртки и шарфы. Небо как будто и не двигается вовсе — низкая зимняя крышка накрыла землю, не давая солнцу проникнуть вниз. Акуму начинают донимать тревожные мысли — вдруг его прямо сейчас бьют в какой-нибудь подворотне, а ведь у него ключи от дома, да и Акума не умеет водить… Он прикидывает, что еще плохого может случиться, как вдруг видит в знакомую фигуру. Курсед идёт к машине. В руках у него — огромный букет, точнее нечто его напоминающее. Прозрачная упаковка с золотой полоской сверху переливается едва заметными блёстками. Из неё торчат длинные стебли. Много. Очень много. Он открывает дверь и плюхается на сиденье, протягивая букет Акуме. Тот машинально берёт его, и только тогда до него доходит: здесь далеко не одна роза и даже не три. Здесь, чёрт возьми, двадцать одна. Двадцать одна роза, каждая в отдельной упаковке, и все они связаны одной большой пленкой, закрывающей цветы от дождя. — Ты, — Акума смотрит на цветы, их запах быстро распространяется по салону машины, потом на Курседа. — Ты купил их? — Женщина сказала, что акция только для парней с девушками, — Курсед откинулся на спинку и закрыл глаза. — Пришлось заплатить. Фулл прайс. Акума молчит. Он сжимает стебли, чувствуя, как от роз пахнет сыростью и чем-то сладким. Большое количество обёртки шуршит под пальцами. — Зачем? — тихо спрашивает он. — Ты хотел, — Курсед открывает глаза и поворачивается к нему. — Ты хотел, чтобы к тебе подошли. Чтобы дали просто так. Но раз они не дают, дам я. Двадцать одна штука. В 21 раз больше. Акума смотрит на него долго, очень долго. — Ты идиот, — усмехается, поворачиваясь к заднему сидению, решая оставить цветы там. — Зато ты с цветами. Акума качает головой, но уголки его губ почти неуловимо ползут вверх. Он отворачивается к окну, глядя, как мокрый снег оседает на стекле, и молчит. В машине тихо, только печка гудит и дворники мерно шоркают по лобовому. Курсед смотрит на его профиль — на то, как Акума кусает губу, как нервно барабанит пальцами по колену, как в рассеянном свете блестят его глаза. — Эй, — тихо зовет Курсед, но тот не оборачивается и он тянется к нему, касается пальцами плеча. Молчит пару секунд, а потом делает то, о чём даже не успевает подумать — тянет Акуму на себя, разворачивая, и целует, с каким-то отчаянием, едва просачиваемым наружу. Акума замирает на долю секунды и отвечает — цепляется пальцами за куртку, притягивает ближе, будто хочет раствориться, исчезнуть в этом поцелуе, забыть про этот гребаный день, про этих гребаных людей, про всё это. Курсед чувствует, как дрожат его губы, и целует ещё глубже, ещё настойчивей, вкладывая в этот жест всё, что не смог высказать словами. Руки сами находят дорогу — пальцы зарываются в отрастающие волосы Акумы, сжимают их у корней, тянут, заставляя запрокинуть голову. Тот выдыхает в поцелуй что-то неразборчивое, похожее на стон, и Курсед пользуется моментом, проникая глубже, скользя языком по нижней губе, по зубам, встречая ответный умоляющий отклик. В машине становится невыносимо жарко, душно — запотевают стёкла, покрываясь дымкой изнутри, скрывая их от внешнего мира, от этого города, от этой реальности, где они — неправильные, дефектные детали большого набора Лего. Запах роз впитывается в их тела, затуманивает сознание. Курсед отрывается на секунду, чтобы перевести дыхание, и смотрит в глаза напротив. Потемневшие, расширенные зрачки, мутная поволока, припухшие губы с проступающими красными пятнышками — они поблескивают в местах, где проступила слюна — чья уже в сущности и не важно. — Хватит? — спрашивает он и его голос хрипит, неприятно застревая в горле. — Дурак, — шепчет Акума и сам тянется к нему. Теперь целует он. Медленнее, но глубже, тянуще, будто пробуя на вкус, словно и не выучил его наизусть. Курсед удовлетворительно мычит, когда тёплая ладонь ложится ему на затылок, фиксируя, не давая отстраниться. Акума ведёт пальцами по шее, по ключицам, проникает под ворот намокшего худи, и от этих прикосновений по позвоночнику бегут мурашки. — С ума сойти, — выдыхает Курсед. — Мы на парковке. В машине. У нас сзади букет на двадцать одну штуку… — Заткнись, — Акума кусает его за нижнюю губу, не больно, тут же проходя по нему языком. — Просто заткнись. Курсед усмехается и снова целует, уже куда смелее. Руки сами тянутся под куртку Акумы, касаясь горячей кожи сквозь футболку, ведя вверх по пояснице, по напряжённым мышцам спины. Тот гнется навстречу, шумно выдыхая, и вцепляется ногтями в плечи Курседа. — Если мы не остановимся, я… Акума не договаривает, потому что Курсед накрывает его рот поцелуем, одновременно расстёгивая молнию на его куртке. Там, под ней, только тонкая футболка, и Курсед ведёт ладонью по животу, слегка надавливая на него, выше, к груди, проскальзывая между вздёрнутыми сосками, чувствуя, как под пальцами бьётся сердце. Часто. Сбивчиво. — Плевать, — шепчет он. — Мне наплевать. Акума зарывается лицом ему в шею, дышит тяжело, оставляя на коже дорожку из быстрых поцелуев. Курсед запрокидывает голову, давая доступ, пока пальцы находят край футболки, тянут ее вверх. — Холодно, — выдыхает Акума, когда ткань слетает, оголяя плечи. — Сейчас согреешься. Курсед тянет его к себе, почти вплотную, так, что Акума упирается ногами в перегородку между ними. Это немного раздражает — в моменте хочется, что ничего из этого не было: ни низкой перегородки между сиденьями, ни огромного окна перед ними, ни всего этого ебаного мира. Становится так тесно, что между ними не просунуть и листа бумаги — так жарко, что стёкла уже не просто запотели — они потемнели от влаги. — Двадцать одна роза, — вдруг тихо смеётся Акума ему в губы. — Ты серьёзно? — А что? — Курсед ведёт носом по его скуле, целует в уголок рта. — Хотел, чтобы у тебя было. Не одна, а нормально. Ну ты понял. — Что понял? — Что ты… — Курсед заминается, подбирая слова, прокручивая их на языке. — Что ты не какой-то там. Что ты есть. Что я… блин. Акума смотрит на него немного сверху — долго, рассматривая трепещущие ресницы, такие светлые, что едва заметные. А потом целует сам — нежно, осторожно, совсем не так, как пару минут назад, оставляя невесомые следы на лбу и впалых щеках. — Я понял, — шепчет он. — Всё понял. Дальше время теряет счёт. Есть только руки, губы, горячее дыхание, влажная кожа, сбитые звуки, которые они ловят ртами. Курсед почти стаскивает с Акумы штаны, когда пальцы натыкаются на мокрую ткань, и от этого осознания в голове взрывается фейерверк. Акума выгибается из-за него, для него, закусывая губу, чтобы не закричать, и это так чертовски заводит, что Курсед готов прямо здесь, сейчас, плевать на всё. Он тянет резинку трусов вниз, нагибаясь так, что спина начинает неприятно ныть. Проводит ладонью по бедру, спускаясь ниже, слегка задевая кожу ногтями — поднимается выше, почти касаясь порозовевшего члена, и Акума уже не сдерживает стон — глухой, рваный, от которого у Курседа подкашиваются локти. — Хочу, — выдыхает он куда-то в ключицу. — Прямо сейчас. — Да, — Акума кивает, вцепившись в его плечи. — Да, твою мать, да… Тишину разрывает визгливый сигнал будильника на телефоне. Оба замирают. Секунда. Две. Три. Акума смотрит на экран, вспыхнувший ярким светом в кармане штанов, валяющихся на полу. — Это… — сиплый голос отскакивает от стен. — Это будильник. На два. Забирать Егора. Курсед зажмуривается. Кровь в висках стучит, заглушая звуки снаружи, член упирается в шов на штанах, до стрекочущей боли, дыхание сбито, и во всём теле лишь одна мысль: «Твою мать, твою мать, твою мать». — Блять, — выдыхает он и падает лбом в плечо Акумы. Тот мелко дрожит — то ли от смеха, то ли от разочарования, то ли от всего сразу. — Я не могу, — Курсед поднимает голову, смотрит мутными глазами. — Ты видишь? Я так не пойду. Акума переводит взгляд вниз и усмехается. — Ладно. Я схожу. — Ты выглядишь не лучше. — Я хотя бы могу идти. Акума выбирается из объятий, натягивает штаны, поправляет футболку, дрожащими руками застёгивает молнию на куртке. Волосы торчат в разные стороны, губы припухшие, глаза покраснели. Он смотрится в зеркало заднего вида и тихо смеётся. Курсед тоже пытается привести себя в порядок, но член стоять не перестаёт, и это кажется безнадёжным. — Сиди здесь. Дыши. Думай о бабушках. — Я думаю о тебе без штанов, — честно признаётся Курсед. — Не помогает. Акума фыркает, открывает дверь и вылезает под мокрый снег. Холодный воздух врывается в салон, выстужая жар. Натянув капюшон, Акума бежит ко входу в школу. Курсед смотрит, как его фигура исчезает за пеленой снегопада, и откидывается на спинку сиденья. Они возвращаются минут через десять — рядом с Акумой, держа его за руку одной маленькой ладошкой, с огромным рюкзаком Balenciaga в другой, плетется Егор. — Ну как? — спрашивает Курсед, когда они залезают в машину. Он смотрит на Егора в зеркало заднего вида — тот выглядит уставшим, но довольным. — Нормально. У него самый модный рюкзак в классе, — Акума усмехается, пристегивая себя и проверяя, застегнул ли ремень их сын на прокат. — Теперь, наконец, домой? — Есть хочется, — подает голос ребенок и все соглашаются заехать по пути в магазин — даже если они не купят картошку, индейку и другие взрослые продукты. В супермаркете людей удивительно меньше, чем на улице — видимо, покупать картофель и макароны в День всех влюбленных не очень романтично. Огромный главный зал тонет в холодном свете люминесцентных ламп, выхватывающих бесконечные ряды стеллажей. Где-то в динамиках играет приглушенная музыка — чей-то плейлист, перемежающее рекламу с незатейливыми ремиксами на поп-хиты. Пахнет свежей выпечкой из пекарни в дальнем углу и почему-то хлоркой — видимо, недавно мыли полы. Акума берет Егора за руку, и тот в свою очередь крепко сжимает ее — чтобы не потеряться среди этих бесконечных рядов, уходящих куда-то в перспективу, как в играх про аномалии. Курсед толкает тележку — что уже можно назвать аномалией — одно колесо чуть поскуливает, наезжая на стыки плитки, и этот ритмичный звук почему-то успокаивает. Они идут вдоль всех рядов, тележка шуршит колесами, они скидывают в нее всё подряд: чипсы со вкусом краба, сухарики с паприкой, огромную бутылку колы — пластик громко стукается о металлическую сетку, пельмени в яркой пачке, шоколадки, мармелад в виде червячков, печенье с предсказаниями, наггетсы и картошку фри в пачке — Акума уверяет, что сможет их приготовить, хотя Курсед вспоминает жухлую зелень «для супа» в их холодильнике и пустое обещание сварить уху, данное полгода назад и благополучно похороненное под фразой «как-то впадлу». — А можно вот эти? — Егор тянется к полке с драже, разноцветные шарики в прозрачной упаковке ударяются друг о друга от неожиданной тряски. — Они со вкусом клубники и банана одновременно! — Бери, — машет рукой Акума, и Курсед ловит себя на мысли, что они сейчас выглядят как типичные родители, потакающие капризам ребенка. Только вот ребенок чужой, и родители они временные, и вообще вся эта сцена — случайное стечение обстоятельств. Это странное ощущение. Бродить между стеллажами, слушать, как Егор просит купить ещё и «вон тех конфет», чувствовать, как пальцы Акумы касаются его руки, когда они оба тянутся за одной пачкой печенья, и на секунду замирают. Семейность — то, чего у них никогда не было и, казалось бы, быть не может. То, что не купишь ни за какие деньги — просто потому, что это не продается. Это можно только прожить: украдкой, по ошибке, случайно. Тележка постепенно наполняется настолько, что перестает шуметь, и Курсед вдруг понимает, что они набрали продуктов на неделю вперед, хотя утром Егора заберут родители, и они с Акумой снова останутся вдвоем в своей холостяцкой квартире с пустым холодильником и бесконечными приходами курьеров. Но почему-то не хочется останавливаться — пусть оно будет, пусть лежит, гниет на полке, иногда попадаясь на глаза. Может, они даже это съедят. На кассе всего один человек впереди: пожилая пара грузит на ленту свои покупки: буханка хлеба, молоко, масло, несколько йогуртов с героями мультиков и три глазированных сырка. Мужчина достает кошелек, женщина убирает продукты в сумку-тележку. Делают это медленно, как делали сотни раз за долгую жизнь. Подходит их очередь — молодая черноволосая девушка за кассой взглянула на них быстро, скользнула взглядом по Егору, потом по Акуме с Курседом — и улыбнулась. Металлические браслеты на ее руке звякнули, когда она протянула перед сканером бутылку газировки. — Jacy mili! Trzej bracia na zakupach! — говорит она, глядя на мальчика, который привстал на цыпочки, пытаясь рассмотреть, как движется лента. — Fajnie, że się tak trzymacie razem. Młodszy pewnie szczęśliwy, że ma takich starszych. Курсед замирает, не ожидая такого. Акума находит его ладонь под столом-лентой и сжимает ее. Девушка пробивает товары, сканер пищит, считая штрих-коды, и она лишь изредка поглядывает на Егора, который с интересом наблюдает за процессом. Курсед смотрит на их переплетенные пальцы и чувствует, как внутри отпускает — противная пустота, которая иногда даёт о себе знать, наконец исчезла. — Tak, — неожиданно для себя говорит Курсед и улыбается в ответ. — Razem jest weselej. Кассирша кивает, протягивает чек, обручальное кольцо на её пальце блеснуло в свете ламп. — Wesołych świąt i szczęśliwej drogi, — желает она на прощание, и в этом пожелании нет ни грамма фальши. Только искренняя доброжелательность, которая бывает у молодых, ещё не уставших от жизни людей. — Dziękujemy, — отвечает Акума, и они выходят из магазина под мокрый снег, нагруженные пакетами, которые Егор вызвался помочь нести — самый маленький, с чипсами. На парковке Курсед оборачивается на светящиеся окна супермаркета. — Ты чего застыл? — окликает Акума, опуская покупки в багажник спортивной машины. — Думаю, — отвечает Курсед. — Может, нам все же стоит иногда покупать продукты. Ну, так. Прикола ради. Акума усмехается. — Ты же сказал, что суп был не вкусный. — Я не распробовал. Сваришь? — Сварю. Когда-нибудь. — Я расскажу об этом на стриме и у тебя не будет возможности меня наебать. Егор уже залез в машину и пристегнулся, сжимая в руках пакет с драже. — Поехали уже домой! — кричит он из салона. — Поехали, — отвечает Курсед и садится за руль. Машина выруливает с парковки, оставляя позади супермаркет с его теплым светом, молодой кассиршей с браслетами и внезапным ощущением, что семья — это не обязательно про кровь и свидетельства. Иногда это просто трое, загружающие пакеты в багажник в четырнадцатое февраля. А братья они, папы или просто друзья — какая разница, если есть тепло. Этот день прошёл странно — в нём не было ничего сложного, но и простого тоже. Это был стрёмно-нормальный день, который, почему-то, выжал из них все соки — возможно причина была в том, что Акума не спал третьи сутки, а последнее, что видел Курсед перед двухчасовым сном — яркие крутящиеся фрукты, бомбочки с иксами и большие карамельки на палочке. Ребёнок выглядел не лучше, ковыряя вилкой разогретые в микроволновке вареники из доставки, что слиплись друг с другом и как в кровавом боевике растекались куриным мясом по тарелке. Напившись колы, которую мама запрещает пить, Егор быстро клюет носом. Курсед включает телевизор на минимальную громкость и укладывает его на диван, укрывая пледом. — Пусть спит, — шепчет он. Акума садится в кресло, но Курсед тянет его за руку, усаживая рядом с собой на пол, спиной прикладываясь к дивану. — Иди сюда. Они сидят на полу, прижавшись друг к другу, освещаемые вспышками экрана телевизора. Мультик про динозавров действует усыпляюще не только на ребенка — Курсед чувствует, как веки тяжелеют, сказывается бессонная ночь, сказывается весь этот бесконечный день. За окном уже не льет — маленькие снежинки кружатся друг с другом, прилипая к мокрому стеклу. В комнате тихо, слышно только ровное дыхание спящего Егора. — Устал, — шепчет Курсед, утыкаясь носом в плечо Акумы. — Я тоже, — так же тихо отвечает тот. Курсед обнимает его за талию, притягивая ближе — Акума кладет голову ему на макушку, ощущая небольшое покалывание от волос. Они сидят так, в тишине, в полумраке, слушая дождь и наблюдая за тем, как мультяшные динозавры превращаются в огромные цветные пятна. — Знаешь, — бормочет Курсед, практически засыпая. — Мы оказывается нихрена не умеем. Ни яичницу пожарить, ни портфель собрать. — Зато мы теперь умеем отводить ребенка в школу, — сонно отзывается Акума. — И целоваться в машине. — И это тоже. Курсед чувствует, как Акума почти невесомо целует его в макушку, оставляя в волосах теплый воздух. Мысли начинают путаться, дневная усталость давит сверху, заставляя погружаться в сон, медленно, тягуче, не имея ни малейшего сопротивления. Уже на грани, Курсед бормочет: — Я тут подумал. — Не надо, тебе вредно. — Назовем нашего сына Кусакабе. Акума, уже прикрывший глаза, дергается, пытаясь сфокусировать взгляд на красно-черном затылке Курседа. — Что? — Ну, сына нашего. Кусакабе. Круто же. — Ты больной? — Акума приподнимает голову, хмурится так, что тонкие линии морщинок начинают проступать ближе к носу.— Мы не назовем его Кусакабе. — А что? Кусакабе Курседов. Звучит уже как никнейм в телеге. — Звучит как имя для тиктокера, — Акума фыркает, качая головой, не сильно ударяя кулаком по чужому бедру. — Нет, серьёзно, ты хочешь, чтобы ребёнка отпинали, а это он еще даже не вышел из дома? — Ну, тогда Кусакабе Акумов? — Курсед улыбается, растягивая оба уголка губ, не открывая глаз. Чужая рука на его ноге совершает еще одну попытку покушения, но тут же расслабляется, оставаясь лежать теплой ладонью. — Заткнись. Мы не назовем его Кусакабе, — ворчит Акума, но в его голосе уже нет злости, только усталая нежность. — Но звучит пиздато. — Спи давай. Никакого Кусакабе не будет. — Будет, — упрямо бормочет Курсед. — Кусакабе. Наш маленький Кусакабе… Бессонная ночь и очень интенсивный день дают о себе знать — он засыпает, так и не договорив свою глупость до конца. С его стороны быстро начинает доноситься тихое сопение, звучащее в один такт с сопением ребенка на диване. Акума ещё какое-то время сидит, вглядываясь в темноту перед собой, и вдруг ловит себя на мысли, что они сейчас всерьёз обсуждали имя для их несуществующего ребёнка. Последняя яркая мысль перед тем, как провалиться в сон: а ведь это и есть оно. То, что не купишь. То, что нельзя заказать в ресторане или взять напрокат. Это просто — они на полу, и спящий ребенок на диване, и дождь за окном. И больше ничего и не надо. Через минуту оба уже спят, прижавшись друг к другу на полу, подложив под спину диван, на котором посапывает Егор. Коробка от пиццы сиротливо выглядывает из мусорки. Часы показывают 23:58. День всех влюбленных почти закончился, но то, что их связывает, — нечто сильнее и оно никуда не денется.