Зависимые.

С самого начала это не было любовью, это было то, что люди называют зависимостью. Патрик стучал ей в окно ровно в три часа ночи, она привыкла подскакивать в 2.55 ам, дабы он не ждал, пока она откроет, уж больно злился от этого. С ним ее режим разбился вдребезги, она засыпала в 11 пм, а просыпалась чуть позже половины третьего ночи. Знала, что придет. Всегда приходил. Так и сидели до пяти часов утра, а потом он уходил, и встречались они уже в школе. Хокстеттер ценил в этой девочке понимание. Эмили понимала, что он псих, что живодер и убийца, понимала что он тянет ее на дно, но все равно, раз за разом повторяла: «мой». Из ее уст это звучало так самоотверженно, что Патрик даже не спорил, просто обнимал, целовал в макушку и был рядом. Он мог позволить себе ударить ее, да так, что на бледной коже оставался красный след руки, настолько четкий, что создавалось впечатление нарисованного. Да вообще, много чего позволял в ее присутствии. Руки распускал, и вовсе не боялся, что уйдет. Уже пыталась, все равно без него не могла. Эмили плотно перекрывала следы от побоев тональником, расходовался он быстро, ведь наносился еще и на шею, чтобы скрыть следы от удушья. Эмили не боялась, она знала на что идет. успеваемость скатилась сильно, учителя начали косо смотреть и громко вздыхали при очередной двойке, думали что одумается, но нет. Однажды родители заметили синяк на запястье дочери, Хокстеттера они знали, и он казался им вполне хорошим юношей. «Ну я тоже по молодости руки распускал, и что? Вон, живая же мамка твоя. Я перерос это, и Патрик перерастет. Ты не зли его лишний раз» - отец был полностью на стороне парня, впринципе, как и мать - «Ну, а кто в наше время не бьет? Патрик хороший мальчишка, ты за него руками и ногами должна держаться. Любите же друг друга, ну и любите дальше. Главное чтобы органы важные не задело, а так, перетерпишь». После того разговора, девушка могла не прятать синяки хотя бы дома. Друзья Патрика девушку приняли, не сразу конечно, сначала присматривались, а когда поняли что нормальная, тогда и приняли. Белч таскал ей яблоки, до ужаса девушка худой была, жалко же. А Генри даже разговаривал с Патриком, когда начал замечать синяки: «Слышь, ну она баба твоя все таки, ты ее сильно то не пизди. А то знаешь как бывает, огреешь в порыве, а она уже и не дышит. Не переборщи.» Но он перебарщивал. Пугался каждый раз, когда она теряла сознание и клялся, что такого больше не повторится. Повторялось.. Эмили уже привыкла. И уходить не собиралась. Она с его родителями познакомилась, они ее полюбили. и он ее любил, по-своему просто. Ревновал, кричал, бил, душил своим надзором, но ничего не мог с собой поделать. А она терпела. И каждый раз все равно повторяла: «мой». Это сложно было назвать любовью. это то, что люди называют зависимостью.