Confesión Envenenada

Ночь наступила слишком быстро. Капли дождя тихонько стучали по крыше, а из-за двери сочился тусклый тёплый свет, пробиваясь сквозь решётку. В храме было тихо. Все уже спали в отличие от молодого священника, который, как обычно, утопал в своих мыслях. Они были острые, словно лезвия, и впивались с такой силой, что временами от них хотелось кричать, но спасения или лекарства от этого безумия не было. После знакомства с той самой куртизанкой, чью судьбу он так страстно желал поменять, его ночи стали бессонными. Мальтус грезил лишь одним: совершить чудо, заставить её отказаться от такого образа жизни, показать, что можно по другому. Но каждый раз, глядя ей в глаза, почему-то становилось не по себе: губы невольно поддрагивали, а слова путались между собой и теряли логическую нить. В такие моменты, он больше всего надеялся, что никто не видит его волнение и подступающий к вискам пот. Иногда он чувствовал себя пугливым оленем, готовым в любую минуту броситься прочь. Юноша без остановки прокручивал в голове все фразы, которые посвящала ему ночная жрица, вспоминал запах её манящих духов, мысленно воссоздавал её дерзкий, громоздкий облик в сочетании с ангельским лицом. Эта красота сводила мужчин в могилу. Каждый, кто знал Хильду, мечтал удостоиться её внимания, пусть даже всего на пару минут. Некоторые отдавали последние сбережения, лишь бы на миг растаять под её нежным телом. Им было плевать, что её улыбка никогда не бывает бесплатной: они хотели лишь одного — потешить себя присутствием очаровательной девушки рядом. А Хильда, в свою очередь, позволяла им это делать. Именно это так сильно выводило из себя Мальтуса. Он стал узником собственных мыслей, которых сам не до конца понимал. Его бросало то в жар, то в холод. Он метался по маленькой комнатке из угла в угол, не находя себе места. А на вопрос: «Почему мне это не даёт покоя?» — ответа не поступало. Святой попытался сосредоточиться на молитве, но слова рассыпались, не успев сложиться в единый пазл. Вместо них в сознании вспыхнул образ её декольте украшенного дорогим ожерельем, и сердце внезапно пропустило удар. Парень в ужасе отпрянул от алтаря, но его взгляд упрямо оставался на кресте. Создавалось впечатление, будто он пытался найти в нем оправдание для того, что уже совершено. Мальтус прекрасно понимал: как бы тщетно он не старался что-то скрыть — Богу известно все. Обычные люди не могут знать наверняка, что происходит в его голове, но высшие силы все видят и слышат, от этого никуда не уйти. Особенно тому, кто смеет называться святым. Мальтус опустился на колени, его руки дрожали, а дыхание в панике сбивалось. Он чувствовал, как каждая неосторожная мысль откликалась в груди пламенем стыда. Воспоминания о её лёгком, неприемлемом образе уже долгое время беспощадно терзали изнутри. Они вторгались без спроса и без разрешения, появлялись в разуме тогда, когда им заблагорассудится. — Господи… прости… прости меня… — шептал он. Человеческая слабость не должна быть выше святости. Он сжимал ладони, и понимал, что никакие оправдания не защитят его от того, кто знает всё. И чем сильнее он пытался очиститься, тем отчаяннее понимал, что грех будет жить до тех пор, пока живо желание. «Сон… Возможность на мгновение перестать существовать и уйти от всего», — с этой мыслью святой опустился на подушку, позволяя телу наконец расслабиться. Он тяжело вздохнул и закрыл глаза, в надежде, что хотя бы безмолвная тьма сможет принести облегчение. Но её разгоняла та самая запретная спутница. Хильда… Лёгкая, почти неуловимая, как хищная пантера. Её хитрая усмешка, изгибы, скрытые под бархатным платьем, и даже провокационные возгласы — всё это сводило с ума. Он схватился за подушку, пытаясь увести сознание в сторону молитвы, но сконцентрировать внимание на ней было невозможно. Юноша сжал веки сильнее, пытаясь вытеснить развратную камелию из головы, но каждый раз, как только мрак накрывал сознание, Хильда возвращалась. Она ласково называла «ангелом», касалась его непорочной шеи. Её тонкие руки проникали под светлую рясу, аромат её тела завлекал к себе в пучину греха, а губы, напоминающие спелую вишню кротко скользили от ключиц к груди. Он видел себя привязанным к кровати, а Хильда, тем временем, пользовалась чужой уязвимостью. Кровь бурлила в висках, дыхание становилось прерывистым, а рука, словно подчиняясь чужой воле, сама нашла путь к самой сокровенной слабости, которую днём скрывало святое одеяние. Внутри всё сжималось, парень едва успевал шептать молитвы, пока пальцы неумолимо тянулись к истоку соблазна. Слёзы непроизвольно скатились по щекам. Стыд и влечение развязали между собой войну из-за той, чей образ висел перед глазами что бы он ни делал.  Ему чудилось, будто она склоняется так близко, что её дыхание обжигает кожу, а сладкий шёпот касается уха и дурманит разум сильнее любых наркотиков. Он представлял, как Хильда смотрит на него снизу вверх, и её взгляд просвечивает худое тело, словно ренген, от которого невозможно ничего утаить. Юная леди крепко хватала священника за запястья, не позволяя отвести глаза даже на секунду, и казалось, стоит ей лишь назвать его по имени и он окончательно потеряет остатки самообладания. Больше всего Мальтус боялся, что Хильда узнает о его сумасшедших фантазиях, но этот страх парадоксальным образом только подстрекал возбуждение. От осознания, что она может увидеть его таким, каким он быть не должен, внутри что-то перемыкало: тревога и чувство разоблачения сливались в топливо для неукротимого влечения. Напряжение внутри достигло предела. Всё тело отзывалось дрожью: щеки горели, мышцы торса судорожно сводило, а дыхание превращалось в тихие постанывания, которые парень отчаянно пытался заглушить свободной рукой. Каждая клетка организма жадно требовала, но одновременно страшилась этого удовольствия. И чем ближе был пик наслаждения, тем громче звучали его рыдания. Поддавшись тазом вверх, он стыдливо опустил веки. Его брови сошлись в жалобном изгибе, и тихий вскрик вырвался сам собой. После минуты, которая по ощущениям длилась целую вечность, дрожь постепенно начала утихать. Мальтус лежал в темноте, мокрые следы на щеках ещё не высохли, пульс продолжал метаться, а стук сердца медленно возвращался к прежнему ритму. Он знал: даже после того, как тело остынет, желание и вина не оставят его. Они будут съедать изнутри, пока однажды он не решится на самый ужасный и противоречивый поступок в своей жизни — отказ от веры и привычных убеждений, которые давно стали частью его существа. — Прости меня, Боже…