Полусухое на двоих

      В питерском баре было как обычно многолюдно. Марина зашла сюда только за тем, чтобы купить бутылку вина, в этом баре оно было не терпким, выдержанным и недорогим. Оплатив покупку, дав бармену чуть больше нужного, потому что терпение подходило к концу и «жажда» мучала Котову, она покинула шумное заведение. На улице уже было темно, но Марина шла не к себе домой. Бутылка опустела спустя семь, может больше, Котова не считала, кварталов.       Она достала из кожанки телефон, пальцы едва попадали по клавиатуре, набирая сообщение с опечатками.        Котова: «Я иду. Прости, долго собиралась. Но кое-что захватила. Как и обещала».       Этим «кое-что» был кружевной комплект под серым свитером и черными джинсами — привычным образом журналистки. В студенчестве Марина встречалась с обаятельной девушкой, но даже тогда не могла надеть кружево. Это было пошло, неправильно, словно молодое тело, которое для партнера и так должно было быть правильным, пытались скрыть, а не подчеркнуть. С Катей не было никаких исключений — Котова не изощрялась на подобные вещи. Но сейчас что-то изменилось, и вчера вечером журналистка провела целый час в магазине, подбирая что-то не слишком пошлое, но такое, от чего глаза Ермаковой загорятся тем самым огнем, как когда Котова шепчет ей на ушко развратности.        Входная дверь квартиры старшей журналистки открылась практически сразу, словно Катя только и ждала ее звонка. Снова этот нежный взгляд, снова этот бархатный голос. Котова пропустила замечание Ермаковой о своем хмельном состоянии, как делала, впрочем, всегда. Но вместо препирательств и пререканий Марина накрыла мягкие губы Кати поцелуем, прерывая слова. До спальни они добрались не отрываясь друг от друга. Руки Ермаковой не были пассивны, когда они забрались на кровать, она оторвалась чтобы прошептать:       — Это что, кружево?        — Именно, — руки Котовой оглаживали вздымающуюся грудь Ермаковой. — Удивлена?       Губы блуждали по шее, чувствуя бешеный пульс: свой в ушах и Катин на шее. Марина заняла лидирующую позицию, но Ермакова, уже освободив ее от свитера, мгновенно перевернула их. Младшая журналистка не стала сопротивляться, лишь развязно улыбнулась, подмигнув старшей в привычной игривой манере.        Вжикнула молния на джинсах, Марина помогла Кате снять их. Все, что было дальше — дорожки поцелуев по телу, язык на груди, этот же язык на самом сокровенном сквозь кружево, — сводило с ума.        — Катя… — шептали губы, Марина выгибалась спиной, желая больше, чаще, без преград.       — Терпение.       Издевательский шепот прямо на влажную ткань. Ермакова продолжала, заставляя Котову едва ли не скулить от желания. Она оторвалась чтобы покрыть поцелуями подтянутый живот журналистки, освободить грудь от лифчика.        — Черт, Катя!.. — полустон-полувскрик сорвался с губ Марины.        Старшая журналистка упивалась этой дрожью в ее теле. Котова мысленно прокляла и восхвалила за это Ермакову как минимум десять раз с каждым движком языка по груди. Наконец поцелуи стали опускаться ниже, и Марина запрокинула голову, когда остатки кружева были сняты. А затем она получила все, как и всегда — и язык, и пальцы, и нежность, и страсть. Оргазм накрыл практически мгновенно, хриплый крик сорвался с губ Котовой, хотя она редко кричала во время секса, никогда не позволяла себе быть слишком часто в нижней позиции и никогда не кричала так страстно чье-то имя. Катя. Всего два слога, но сколько в них, как и в этом крике, было любви, принадлежности и полной отдачи.       А наутро Марина не уехала, осталась, позволила себе не мчаться за очередной порцией вина или новой сенсацией. Катя проснулась раньше, уже готовила завтрак. Котова бесшумно поднялась, натянув растянутую футболку, которую успела поспешно сунуть вчера в сумку перед тем как прийти к Ермаковой, прошагала в кухню. Запах свежих вафель пробудил аппетит. Марина стояла в дверном проеме, не решаясь нарушить этот покой, идиллию, на которую так часто не хватало времени. Но сейчас, даже несмотря на головную боль с похмелья, Котова чувствовала, что что-то встает на место в ее душе: с треском, хрустом, расцветая как майский бутон.       — Я люблю тебя, Кать, — Марина приобняла журналистку со спины, положив подбородок ей на плечо.       Эти слова, на которые так давно не решалась Котова, сейчас казались такими верными, такими прекрасными, так что: либо сейчас, либо никогда. На кухонном столе тем временем стояли две кружки чая, упаковка таблеток от головной боли бутылка белого полусухого вина, начатая и выпитая так, чтобы опьянеть, но не потерять здравомыслие окончательно. И тогда Марина поняла: Катя не пользовалась ситуацией, не пользовалась тем, что младшая журналистка была пьяной. Она тоже желала. Как желают тех, кто дорог и близок. С трепетом, замиранием сердца, с этой бутылкой полусухого на двоих и до конца.