sdywkm

... это случилось без предупреждения и обсуждения - Чонгук позвонил ему из Америки, расположил телефон в складках пышного отельного одеяла, встал на кровати на колени, утонув в мягком матрасе, и начал себя трогать. Юнги нервно сглотнул, порадовался, что он сейчас дома и один, и впился глазами в картинку. Он этого не хотел, но Чонгук не оставил ему выбора. Сбросить звонок почему-то казалось Юнги очень невежливым. Чонгук гладил себя по груди и животу, касался своего члена, сначала редко и мимолётно, но уже через несколько минут - более жадно. Отчаянно. - Юнги, говори со мной, - его голос прозвучал глухо, и Юнги поздно осознал, что у него пересохло в горле. Он ненавидел это. Он вообще-то собирался заказать доставку, он выбирал между китайской лапшой и пульгоги, он выбирал между новым чехлом для телефона черного цвета и новым чехлом для телефона белого цвета. Выбор был не из легких. Говорить об этом, видимо, было бы неправильно и не тем, чего от него хотел Чонгук. - О чём? - спросил Юнги хрипло, и он так давно играл в безразличие, что даже сейчас, когда в ответ на голого дрочащего Чонгука на экране у него инстинктивно отзывалось огнём в груди, это так и прозвучало. Безразлично. - О чём угодно, - выплюнул Чонгук, мгновенно раздражаясь на это отношение. Юнги почувствовал напряжение в воздухе и хмыкнул. Он не был дофига актёром и вообще не любил играть, но через секунду оказалось, что ему не надо играть. Потому что всё, что он говорил, не было ложью или словами по сценарию. Он и правда так думал и чувствовал. Так бескомпромиссно, холодно зло. Слова всплывали в голове с готовностью предлагающей себя дешёвой шлюхи. - Мне нравится, - сказал он твёрдо, - как ты стонешь, когда тебе больно. Чонгук на мгновение замедлил движения руки на члене, но потом возобновил, будто ничего не было. А Юнги продолжил ровным голосом: - Мне нравится, как ты плачешь. Тебе никогда не настолько больно, чтобы заплакать, но иногда тебе настолько хорошо. И это прекрасно. Я люблю, когда ты такой. Когда у тебя не остаётся сил сопротивляться. Свободная рука Чонгука скользнула вверх по животу до груди, пальцы сжали сосок, отпустили, дыхание было прерывистым. Юнги это воодушевило, хотя он вообще не собирался ни возбуждаться, ни давать понять, что для него это что-то значит, что он хотел включиться в чонгукову ебанутую игру. Но вместо каких-то дурных признаний он признался в другом: - Иногда я хочу постоянно держать тебя таким. Я хочу продолжать дрочить тебе или продолжать трахать тебя, когда ты уже кончил, пока ты не начнешь просить меня остановиться. И не остановиться даже тогда. Но ты всё равно никогда не просишь. Ты всегда хочешь ещё. Чонгук сорванно вздохнул, его бедра задрожали, он сделал короткое движение тазом, будто искал чего-то, чего там, на другом краю земли, не было. - Юнги... - произнёс он слабым голосом, но Юнги перебил его сразу же: - Мне нравится "хён", ты же знаешь, - и в этот раз его голос прозвучал жёстко. Непререкаемо. Чонгук выплюнул что-то нецензурное, но не повторил за ним это слово, его рука на члене была напряжена так, что Юнги даже сквозь экран видел, как очертились мышцы. - Хочешь приказать мне?.. - бросил Чонгук отрывисто. - Скажи мне, что сделать. - Не хочу, - ответил Юнги издевательски, от души. - Я хочу душить тебя, пока ты кончаешь, я хочу, чтобы в этот момент тебе было по-настоящему страшно, я хочу пустить тебе кровь. Я хочу, - Юнги рубил следующие слова паузами острее японского ножа, - сделать тебе больно так, чтобы тебе это, наконец, не понравилось. Воздух почти искрил, и Юнги знал, что за тысячи километров отсюда он искрит тоже; Чонгук застонал коротко и тонко, его рука двигалась с сумасшедшей скоростью другая щипала сосок, бедра дёргались. Юнги надо было дожать, но у него кончились слова, и спустя долгую секунду раздумий он поднёс телефон к губам, чтобы выдохнуть: - Я сделаю всё это, если ты не кончишь прямо сейчас. Чонгук кончил по команде с жалобным стоном, забрызгал белыми каплями свой живот, обессиленно свалился на кровать, и какое-то время Юнги видел только его обнажённый бок и живот, следил, как его дыхание, частое и прерывистое, постепенно - медленно - приходит в норму. Юнги был на грани возбуждения, он боролся с желанием запустить руку в свободные домашние штаны, но в то же время понимал, что кончить уже не сможет. Не тогда, когда Чонгук - уже. Поэтому он только ждал, пока Чонгук не протянул к телефону непослушную руку и не приблизил его к своему лицу. На его щеках всё ещё были красные пятна. Юнги отодвинул телефон подальше, чтобы было видно только его плечо, а лицо - нет. - Что это было, Чонгук? - спросил он, сам не ожидая от себя, что прозвучит так удивлённо. Чонгук помолчал и. Потом еще помолчал. А потом он, наконец, посмотрел в камеру, и Юнги похолодел. У младшего были несчастные глаза. Ох блядь, ох чёрт, ну почему нельзя просто... Почему никогда ничего не просто? - Ты... - заикнулся Чонгук, - так нельзя. Так нельзя с тем, кто... кого... Чонгук не любил говорить, не мог говорить о том, что чувствует, но Юнги понимал его и без всяких слов. По законам жанра он должен был что-то сказать, как-то оправдаться или наоборот уйти в глухую оборону или в защиту нападением, мол, так, как ты, тоже не делают. Но он промолчал, и его молчание было равносильно признанию. Да, я всё равно всего этого хочу, что бы это ни значило. Они оба молчали так долго, что Юнги почти решился вернуться к выбору лапши и чехла для телефона, каким бы бессердечным, толстокожим и равнодушным его это ни делало. Но в этот момент - блядский Чонгук всегда умел выбирать моменты - Чонгук сказал ровным, безразличным голосом, в который сложно было поверить: - Зачем мы вообще это делаем? Мы ненавидим друг друга. Юнги вздохнул. - Я тебя не ненавижу, Чонгук. И ты не ненавидишь меня. "Просто я хочу, чтобы ты перестал мне подчиняться, если ты этого не хочешь, а ты этого не хочешь, но почему-то всё равно продолжаешь" - пронеслось у него в голове, но вместо этого он сказал только: - У нас просто нет ничего общего кроме того, что мы друг друга хотим. - И группы. - Да, и группы. Группа была на хиатусе уже пять чёртовых лет. Юнги не смог удивиться тому, что им обоим перестало быть сложно признаваться во взаимном желании. Когда-то он хотел разобраться, но сейчас больше не хотел. Чонгук сказал с невесёлым смешком: - Когда-нибудь ты убьёшь меня, и я тебе это позволю, чтобы сделать тебя счастливым. Это не было шуткой. Юнги бездумно смотрел в экран несколько долгих, растянутых во времени секунд, а после того, как они прошли, ответил одно короткое, режуще честное, капитулирующее, принимающее эту больную реальность такой, какая она есть: - Да, Чонгук-и. Когда-нибудь так и будет.