Умирать никогда

      Лев открыл глаза и ужаснулся — его ослепили яркие огни больничных ламп. Они были предвестниками его состояния, близкого к смерти, вязкой такой, скользкой и жестокой. Вокруг всё было размыто, и те немногочисленные очертания людей в палате он мог разобрать по голосам, которые словно было слышно из-под толщи болотной воды. Лев попытался повернуть голову в сторону, чтобы понять — конец ли это? Являются ли эти голоса иллюзией в виде ангелов, которые мерно пекутся над его телом, и сам он находится на небе, распластавшись звездой на мягком облачке? Из томных мечтаний о лёгкой жизни на небе его вырывает писк.       Поворот головы вызвал лишь невыносимую тягучую боль в висках — глаза, и так ничего не видящие, как будто придавило тонной кирпичей. Он услышал встревоженный голос где-то слева. Не выдержав такого рвения к жизни, тело предало его и обмякло безвольным мешком на больничной койке, со скрипом придавив его к матрасу.       Кажется, здесь нет времени — только далёкие голоса, иногда тихие и о чём-то сожалеющие. Иногда слишком громкие и резкие, отчего хочется закрыть чувствительные уши ладонями, укутаться на коленях матери и рыдать ей в ткань её домашнего платья. Он не чувствует вес своего тела, и сейчас кажется, будто он и не весит ничего — является маленькой пылинкой во вселенной, где не существует ничего, помимо таких же маленьких человеческих душ, бесцельно скитающихся частицами по пространству и, кажется, ждущих спасения.       Лев не ждал ничего. Ему не к чему было возвращаться. К чему стремятся обычно люди, встретившись со смертью? К родным, близким и любимым. У Льва не было ничего из этого. Кроме, пожалуй, бабушки с явным посттравматическим синдромом, вместе с которой он жил. Интересно, как она сейчас? Думает, наверное, что Лёвушку её любимого забрали фашисты и он давно уже лежит в общей братской могиле где-то под концлагерем. Пусть думает так — ей же будет спокойнее уходить самой, не переживая за него. Кто ещё у него был? Руслан? А являлся ли он его другом, а не просто партнёром по своеобразному бизнесу? Кажется, Руслан будет грустить не столько об его уходе, сколько об уходе прибыли и работодателя. Ну, ничего. Он никого не обременит своей смертью, если таковая случится. А если нет, то не обременит и тасканием за собой.       Всё к лучшему.       Внезапно бесконечно светлый мир с пылинками растворяется в непроглядном мраке и тонет в оглушающей тишине.

***

      В следующий раз, когда Лев продирает глаза, на него уже не направлены донельзя яркие лучи — лишь редкий жёлтый сатиновый свет маячит перед мутным взором. Открывать глаза оказалось задачей со звёздочкой — на веки будто осела стая слонов, а пустыня вдруг обрела себе место на его глазных яблоках. Он всё ещё не видит ничего, кроме силуэтов и замызганных ламп наверху.       Лев пытается поднять руку — убедиться, что та функционирует, что она на месте. Это не было сравнимо с прошлым его пробуждением, когда конечности были словно налиты свинцом и не поддавались никакому воздействию. В этот раз он смог увидеть свою ладонь. Ну как — проследить её силуэт, потому что глаза всё ещё не хотят фокусироваться на чём-то, а его очки сейчас непонятно где. В момент побега их не было на нём.       Он слышит копошение где-то в углу комнаты, но повернуть туда голову и хотя бы приблизительно понять, кто это, у него не получится, сколько бы он ни прикладывал усилий, чтобы поднять голову. Его шея не слушалась. Это встало мыслью-фикс перед чувствительным мозгом, только пробудившимся после неизвестно скольких часов пребывания в отключке.       В голове зарождались не самые радужные мысли.       — Лёва?       Он услышал чей-то знакомый голос — сиплый и еле живой. Копошение усилилось, и теперь он может боковым зрением слегка, через мутную плёнку, увидеть, что к нему направляется кто-то в белом. Похоже на халат, небрежно накинутый на плечи.       — Лёва! Проснулся!       Ребяческий голос, который он так часто слышал обиженным. Руслан.       Если бы горло сейчас не напоминало выжженную пустыню, он бы закричал. Плевать что — он бы закричал.       — Лёва, ты так долго был… — Руслан на всхлипе сглотнул, — в отключке, что… я чуть не подумал, что ты…       Лев не может проронить и слова сейчас, поэтому пытается натянуть самую искреннюю улыбку на лицо, несмотря на бинты и ссадины, из-за которых кожа противно болит и стягивается в местах натяжения.       — Лёва, я боялся, что… Они тебя убили. — Руслан проговаривает это с таким страхом, будто то цыганьё сейчас стоит в другом углу комнаты. Если бы это оказалось правдой, он бы ничуть не удивился.       Только пока он хочет приберечь тот факт, что в окно он выпрыгнул почти добровольно. Если бы он потерпел пару десятков секунд раскалённую сталь на животе, возможно, этого можно было бы избежать.       — Я пойду… скажу медсестре, что ты проснулся.       Наверное, ему было зачем жить.