Суровая реальность

Серафим задыхается по пути, ибо никогда так быстро не бегал ранее. Пара секунд, не успеть страшно. Но он успевает. Смертельной хваткой тянет за худощавый локоть Андрея назад, явно неприятно выкрутил сустав, но это сейчас не важно обоим. Падение с крыши, а точнее осознанный прыжок, был предотвращен за миг до трагедии. Они падают на серое шероховатое покрытие крыши, таким образом, что Фёдорович оказывается прямиком в объятиях Сидорина. Страшно оборачиваться. Серафим пытается тщетно отдышаться, роняя задницу на грязный материал. Он молчит. Накаченными руками в татуировках крепко-накрепко сжимает небольшое тельце пред собой, глядя в его спину. Будто боится, что он исчезнет. Ветер дует ровно, будто ему всё равно на смерть человека, чудом не случившуюся. Они молчат. Оба. Андрей начинает дрожать. То ли от октябрьского ветра, который явно не соответствует летней джинсовке на его теле, то ли от страха пред Серафимом, то ли от безысходности. Дыхание кудрявого бьёт по шее, это страшнее приговора, страшнее смерти, страшнее криков. Да лучше б он кричал! Что угодно, что Андрей мразь, эгоистично поступает, что заслуживает гореть в аду! Но Серафим молчит. Только сжимает крепче. Блондин ëжится. — Х-холодно… Пойдём…домой. — дрожащим голоском скрипит Андрей. Сидорин, не думая, подхватывает худощавое тело на руки и спускается с крыши, изредка лишь крехтя от тяжести. Фёдорович кажется даже не дышит. Страшно даже посмотреть в его глаза. И он плачет. Не громко истерит, тихо и молча роняет капли с красных глаз, глядя лишь на никак не реагирующий подбородок Серафима. Страшно даже двинутся. Чем больше секунд длится молчание, тем сильнее его начинает трясти. Всё также молча Серафим кладёт суицидника на диван, совершенно наплевав на грязные от недавнего дождя кеды на его ногах. Сам садится на кресло напротив, кладёт локти на колени, а челюсть в ладони и глядит глаза в глаза. Ни на мгновение не отводит голубых радушек с Фёдоровича. И Андрей невольно начинает оправдываться. — Я! Это не то, я, ты! — но язык заплетается от страха. — Не говори. — отвечает только Сидорин. — Мне это не нужно. — Но ты же! Я не собир… — Молчи, Андрюш. Андрей наконец послушно затыкается. И начинает просто молча рыдать. Падает головой на бок и смотрит мокрым взглядом на расплывающиеся обои. — Пей. — через секунду Серафим возникает перед ним со стаканом воды. Блондин не хочет пить, но боится отказать жёсткому и явно злому взгляду Сидорина. Встаёт, с трудом опираясь на ладонь и второй дрожащей рукой хватает стакан, тут же выплескивая треть жидкости на мягкую обивку. — С моих рук. Давай. — смягчив голос, но оставляя его чётким и звонким, говорит Серафим прямо в глаза, кладёт грубую руку на его подбородок, и помогает пить. Получается с трудом сделать от силы пару глотков, слезы безвольно капают, смешиваясь с жидкостью. Руки, несколько минут назад спасшие его от неминуемой гибели, теперь нежно протирают его заплывший глаз и гладят подбородок. — Никогда так больше не делай. — он снова теряет прежнюю заботливость. — Хо…ро, хорошо… — врёт Андрей. Потому что страшно сопротивляться такому Серафиму. Серафим вздыхает, откладывая воду на ближайший подлокотник. — Теперь успокаивайся. Сил успокаиваться не было. Больше похоже на ситуацию, когда провиняешься перед мамой сильно, будучи ребёнком, и теперь вынужден фыркать носом, лишь б родительница и каплю слез не увидела и не начала вновь отчитывать, мол, не ной, мелочь, а то ремень достану. Хотя взгляд Серафима был страшнее маминого ремня. Да он бы скорее согласился на ремень, чем терпеть это напряжение между ними! Андрей как дитя малое, утирает слезки двумя руками, только бы Сидорин не злился, сгибается невольно в комочек, в страхе что вот сейчас его убьют. Но Серафим не снимает ремень со своих бёдер, как мама, не замахивается широкой ладонью, не нависает даже, не шипит злобное у уха «убью, если выть не перестанешь». Он просто наблюдает. И опять тошнотворно молчит. — Я, я сейчас! Я успокоюсь, Сим, я… Несколько шагов. Андрей зажмуривает глаза, не желая видеть что Сидорин собирается с ним сделать и сгибается окончательно, роняя голову к собственным сжатым коленкам. Вот дыхание кудрявого уже слышится над ним. Ещё миг, ещё секунда и его прибьют! Шорох руки. Дрожь. Но рука не бьёт. Рука гладит белёсые волосы, ласково почесывая затылок. — Ну же, успокаивайся, Андрюш, станет легче. — Доставая из кармана пачку самых дешовых одноразовых платочков, которые Серафим всегда по привычке носил с собой, произносит он. — Ты не…убьёшь меня.? — запутанно шепчет Андрей, но в ответ слышит только смешок. — Убить тебя конечно мало… но я не изверг. Вроде. Ага, ещё какой! До страха довёл такого, что мало не покажется. Но Фёдорович прекрасно осознаёт свою вину, потому не произносит этого вслух. Первоначальное напряжение ушло, но осталась невероятная дыра вины, растекающаяся и без того в ненавидящем себя теле. — Я не собираюсь тебя спасать. Но и сдохнуть не позволю. — говорит Серафим, замечая, как во втором приступе истерии задыхается Андрей. Теперь уже не от страха, а от осознания своего положения. Потому что выжить после попытки — отвратительно, а ещё более отвратительно быть спасённым близким человеком. Который прежде смотрел на тебя с теплом, поддерживал, что ты отлично справляешься. А теперь разочарованно снимает тебя с крыши двенадцатиэтажки. Ещё хуже, чем накричать, чем обвинить, ощущается это молчание. Этот обозленный взгляд когда-то ласкового человека. Потому что в ином случае он бы мог хоть немного оправдаться, хоть немного облегчить своё положение. А сейчас должен грызть себя за то, что разочаровал близких, за то, что позволил себе совершить столь слабый и безнравственный поступок. Вина выгрызала изнутри дыру с каждой секундой, громче любого обвинения в эгоизме, какие обычно говорят суицидникам. Наверное, Серафим специально. — Будешь так ещё делать? — Н-нет… Не буду… — Подумай хорошенько, над своим поведением. Дурень. — только отвечает Сидорин, встаёт, щёлкает по выключателю, погружая комнату в вечернюю мглу, и оставляет Андрея одного. И его накрывает. Он рыдает навзрыд, истерично кричит, падая головой куда-то в ямку дивана, но Серафим не станет его жалеть.