Ниншу: Взгляд из Бездны

Приют

— Где это я?.. — голос мальчика прозвучал глухо, отразившись от сырых бетонных стен.       Он сидел на холодном полу, обхватив колени руками. Короткие иссине-черные волосы растрепались, но даже в полумраке тесной каморки было видно его лицо: тонкие, почти аристократические черты, в которых сквозило холодное спокойствие, не свойственное ребёнку. Но по-настоящему пугали и завораживали его глаза — молочно-белые, лишенные зрачков, словно два чистых жемчуга. — Снова в карцере, — вздохнул Шин, потирая саднящие костяшки пальцев. — И за что? Всего лишь преподал урок тем идиотам, которые решили, что Я легкая мишень.       За тяжелой стальной дверью послышались шаги и приглушенные голоса. Шин замер, его необычные глаза слегка сощурились, будто он пытался разглядеть говоривших сквозь металл. — Ох, этот Шин... Снова одни проблемы! — раздался ворчливый голос смотрительницы приюта. — Опять ввязался в драку и в одиночку избил целую группу парней постарше. Он как будто видит их удары еще до того, как они их наносят. Пугающий ребенок... — Конечно, это опыт, не первый раз бьётся! — раздался второй более спокойный мужской голос воспитателя.       Шин прислонился затылком к шершавой стене карцера. Сколько он себя помнил, этот приют был его единственным миром, и мир этот был враждебен.       Всё из-за его глаз. Молочно-белые, пугающе чистые — они стали клеймом. В японском обществе, где любая инаковость воспринимается как дефект, Шин был идеальной мишенью. Парни из приюта, ведомые "первобытным" желанием и растоптать того, кто выделяется, не упускали ни единого шанса. Глумление, подножки, кража еды — они пытались сломать его дух каждый божий день.       Но Шин не сломался. Напротив, вопреки всему каждый удар делал его суше, быстрее и злее. Он научился драться раньше, чем читать, превратив свои кулаки в единственный аргумент, который понимали эти подонки.       А что же девочки... Они были другими. Шин часто ловил на себе их завороженные взгляды. В их глазах он видел восхищение его странной, почти неземной красотой. Но стоило ему обернуться, как они испуганно отводили взгляд, прижимаясь к своим «нормальным» подругам. Жестокая участь японского сироты: быть предметом тайных вздохов, но оставаться изгоем, к которому боятся подойти из-за страха перед общественным мнением детей.       Для всех он был «никем». Покинутым ребенком без будущего. Но, Шин знал: за этой белой пеленой его глаз скрывается нечто такое, что заставит этот мир ещё содрогнуться в будущем. Какое-то наитие было. Хоть он и считал, что возможно это всего лишь преувеличение.       Голова раскалывалась. Последнее, что помнил Шин так это подлый удар чем то тяжёлым по затылку, в аккурат когда он уже почти дожал последнего из нападавших. Тьма была глубокой, но именно в этой пустоте вспыхнули искры... чужих? Нет, своих воспоминаний. Сцены из другого мира, знания о силе, которая течёт в крови, термины «чакра» и «магия» всплывали в подсознании, как обломки кораблекрушения.       Открыв глаза Шин снова очутился в подвале или как он его называл Шин — карцер! Карцер встретил его привычной сыростью, но теперь всё казалось... неправильным. — Другой мир... — прошептал он, пробуя слова на вкус. — Значит, Я не просто местный уродец. Я — пришелец. Он попытался сосредоточиться, потянуться к тому источнику силы, который описывала его память. Глухо. В теле не было ни намека на циркуляцию энергии. Мир вокруг казался плоским, лишенным магического дыхания. — Ни черта, — Шин сжал кулаки, чувствуя, как внутри закипает холодная ярость. — Ни чакры, ни магии. Я пуст.       Он вспомнил бесконечные походы в медицинский кабинет приюта. С самого детства его кололи «обязательными» вакцинами от всего на свете. Каждый месяц — новый укол, после которого в голове стоял туман, а тело становилось тяжёлым. — Проклятые прививки... — Шин сплюнул на бетон. — Они пичкали меня этой дрянью с самого начала. Подавляли систему? Ставили блоки? Эти трижды проклятые лицемеры из приюта... или те, кто стоит за ними. Они знали. Они боялись того, что может пробудиться в этих глазах.       Он посмотрел на свои руки. Мелкая дрожь выдавала слабость, но в глубине зрачков — там, где была лишь молочная белизна — зажегся едва заметный огонек осознания. Если энергию заблокировали химией, значит, её можно выжечь волей. Или чем-то более древним, что уже начало ворочаться в его душе в ответ на этот зов из другого мира. — Рекордсмен по болячкам... — Шин криво усмехнулся, глядя на свои бледные, но жилистые руки.       Его детство было бесконечной чередой лихорадок, сыпи и кашля. Местные врачи разводили руками: никто из детей не переболел таким количеством заразы, сколько выпало на долю Шина. Казалось, его иммунитет работал на износ, перемалывая одну инфекцию за другой. Но именно это и сделало его тело стальным. Там, где обычный ребёнок сдавался, Шин просто стискивал зубы и шёл дальше. Его мышцы были плотными, а кости — крепкими, словно сама природа готовила его к чему-то великому.       И глаза... Он был уверен, что эта молочная белизна — результат тех самых бесконечных уколов. Химия вытравила пигмент, но взамен дала нечто иное. — Ладно, — он поднялся, чувствуя, как в теле медленно просыпается энергия, которую больше не подавляет «лекарственный» туман. — Сначала выберусь из этой конуры. Шин подошел к двери карцера. Ему нужно было пространство. Тишина приюта давила, а стены казались слишком тесными для того, кто осознавал свою иную природу. — Лес... Мне нужно в лес. Там, среди деревьев, подальше от этих бетонных коробок и запаха хлорки, Я возможно смогу понять, что со мной происходит.       В голове уже зрел план. Маленькая заминка с замком, тихий шаг мимо комнаты смотрительницы — и свобода. Лес рядом с приютом всегда казался ему местом силы, и сейчас он манил его сильнее, чем когда-либо. Но весь этот план лишь выдумка, ведь какой бы он ни был сильным, а выломать замок это... невозможно.       Прошло три дня. — Выметайся, — проскрипела воспитательница, открывая тяжёлый засов. — И только попробуй ещё раз буянить. Снова окажешься в подвале, только уже не на три дня, а пока не сгниешь там заживо. Понял, паршивец?       Она смотрела на меня с такой нескрываемой брезгливостью, будто Я был плесенью на её безупречном кафеле. Её лицо, перекошенное от злобы и дешевой косметики, вызывало лишь тошноту. — Ага, — выдавил Я, едва шевеля губами. Голос после трёх дней молчания в сырости звучал чужим.       Я прошел мимо неё в общий коридор. Наше «убежище» — приют имени какого-то забытого святого — больше напоминало тюрьму строгого режима. Облупившаяся серая краска на стенах, тусклые лампы, гудящие как рой рассерженных ос, и вечный запах хлорки, смешанный с ароматом дешевой каши. Окна, затянутые стальной сеткой, чтобы никто не вздумал «выпасть», и тяжелые двери, запирающиеся по расписанию. Здесь всё было создано для того, чтобы стереть твоё «Я», превратив в послушный винтик.       «Шестнадцать лет», — пронеслось в голове, когда я вошел в общую спальню. — «Сегодня ровно шестнадцать лет с того дня, как я попал в этот ад».       Паршивый праздник. Ни торта, ни свечей, ни поздравлений. Только гулкая пустота в груди и странные знания в голове, которые пульсировали в такт боли в затылке. Жизнь была дерьмом, но сегодня вечером, Я решил устроить себе подарок. Настоящий праздник, ага прям радуюсь.       Когда вечер опустился на посёлок, и приют погрузился в тревожный сон, прерываемый лишь храпом дежурного и скрипом половиц, Я начал действовать.       Побег был до смешного прост для того, кто привык драться с превосходящими силами. Я знал каждую лазейку, каждый интервал обхода. Тени стали моими союзниками. Прыжок из окна второго этажа — туда, где сетка была подпилена мной еще месяц назад — мягкое приземление на сырую траву, и рывок к забору.       Один миг — и за спиной остались люди и стены, пропитанные отчаянием. Впереди чернела стена леса. Свежий, ночной воздух ворвался в легкие, выжигая из них запах приютской хлорки. — С днем рождения меня, — прошептал Я, делая первый шаг под сенью древних деревьев.